Глава 4
Советские дома терпимости
Отречемся от старого мира? Крепостные клиенты. Советские бордели и пролетарские проститутки. Война миров: интерклубы против портовых торгсинов. Слуга двух господ: кошелек или идея? Будни советского шипчандлера. Бар – мышеловка. Советский сервис как оружие массового уничтожения. Безналичная валюта
Не будет большим преувеличением сказать, что Торгсин вырос из портовой торговли – шипчандлерства. Названия его контор начала 1931 года повторяют список портов Советского Союза: Архангельск, Владивосток, Новороссийск, Одесса, Херсон, Николаев, Поти, Феодосия, Таганрог… По мере переориентации Торгсина на ценности советских граждан шипчандлерство, некогда бывшее основной, превратилось во второстепенную операцию Торгсина. Валютные доходы от портового хозяйства оказались невелики, но шипчандлерство, пожалуй, ярче, чем другие операции Торгсина, раскрыло суть этого предприятия – отказ от идейно-классовых принципов в угоду чистогану.
До появления Торгсина портовая торговля находилась в ведении акционерного общества «Совторгфлот». В то время снабжение иностранных судов в советских портах носило эпизодический характер. Капитаны покупали товары только в экстренных случаях. Создание портовых торгсинов было частью общего процесса мобилизации и централизации валютных средств на нужды промышленного развития. Торгсин призван был превратить портовую торговлю в канал стабильного притока валюты государству. В октябре 1930 года Совторгфлот передал свое небогатое шипчандлерское хозяйство Портовому сектору Торгсина (позднее реорганизован в Портовый директорат). Споры валютных ведомств о том, какие деньги принимать от капитанов, закончились запретом торговать на рубли. Государство интересовала только «эффективная», то есть иностранная валюта.
По словам его руководителей, Торгсин представлял первый мировой опыт «централизованного снабжения иностранных пароходов», что, по их мнению, требовало особых социалистических форм работы. Анализ документов, однако, показывает, что обслуживание иностранных моряков в советских портах во многом повторяло дореволюционную практику. Значительное число работников портовых торгсинов были шипчандлерами частных фирм царского времени. Они принесли с собой в Торгсин «пороки капитализма» – взятки, социальную сегрегацию, спаивание моряков, использование проституток для раскрутки клиентов. Хотя и советской специфики – бесхозяйственность, низкое качество продуктов и услуг, а также вездесущность ОГПУ – было хоть отбавляй.
По прибытии иностранного судна в советский порт на его борт поднимался шипчандлер Торгсина и предлагал капитану сделать заказ на пополнение запасов продовольствия, топлива и стройматериалов. Чтобы заинтересовать капитана, шипчандлер платил ему «гратификационные» – благодарственную сумму, премию, составлявшую процент со сделанного заказа. Гратификационные были заимствованы из практики портов капиталистических стран и представляли собой легализованную взятку. Советская специфика нашла выражение в идейно-классовом оправдании взятки: торгсиновские руководители подчеркивали, что они платят деньги не капиталисту – владельцу парохода, эксплуататору и гноителю рабочих, а наемному работнику, каким, по их мнению, был капитан.
Прибыв на иностранный пароход, шипчандлер Торгсина оповещал моряков и о том, что к их услугам в порту работают бар или ресторан Торгсина, а также магазин, где можно купить сувениры, антиквариат, меха и другие товары. Капитан судна решал, какую сумму судовая команда могла потратить на берегу, и, чтобы сделать его щедрее, шипчандлер Торгсина вновь платил ему премиальные – процент с разрешенной суммы. Затем начиналось самое интересное. ОГПУ запрещало иностранным морякам брать на берег валюту. Капитан должен был держать ее в опломбированном сейфе на судне. На руки команда получала боны Торгсина, по сути превращаясь в его крепостных клиентов. На все время стоянки они прикреплялись к портовому торгсину; другие магазины не принимали торгсиновские деньги.
Моряк мог избежать крепостного права и обзавестись рублями, дававшими экономическую свободу, только став спекулянтом. Фарцовщики, валютчики и проститутки, которые, несмотря на пропускной режим в портах, роились около торгсинов, объясняли моряку нехитрые азы экономики дефицита – «нет ли чего продать?». Интерклубы – центры революционной пропаганды среди моряков в советских портах – жаловались на крепостное право Торгсина. По словам бюро фракции Одесского райкомвода, чтобы посетить «культурное учреждение» – театр или кино или «попить чаю и скушать бутерброд» в буфете интерклуба, моряку порой приходилось продавать что-то из своей одежды или спекулировать товарами и бонами Торгсина. В 1933 году после продолжительного разбирательства в верхах дела о «крепостном хозяйстве» Торгсина иностранным морякам наконец разрешили переводить кредит, открытый для них в Торгсине, на буфеты интерклубов. Однако Торгсин, не желая терять валюту, не афишировал новшество. Один из моряков жаловался, что только после «долгих и тяжелых усилий» узнал о возможности перевода денег.
Торгсины плодили портовую мафию, где в доле были шипчандлеры, директора магазинов и ресторанов, сутенеры и проститутки, да порой и сами капитаны иностранных судов. Мирок советского порта был далек от идеалов новой жизни, которую иностранные моряки – социалисты и коммунисты – ожидали увидеть на родине победившего пролетариата. Их разгневанные и недоумевающие письма в Совбюро Интернационала моряков и портовых рабочих (ИМПР) свидетельствовали, что портовые торгсины были заурядными борделями. Иностранные моряки показали больше политической зрелости и идейной выдержанности, чем местные работники Торгсина, да и его центральное руководство, которое отказывалось от радикального решения проблемы проституции, боясь потерять валюту. Некто тов. Коли, коммунист, руководивший итальянской работой в интерклубах Туапсе, Новороссийска, Поти и Батума, в январе 1933 года писал:
Крупнейшим препятствием в нашей работе является проституция. Явление это одинаково во всех портах. …Официальным домом проституток является Торгсин. В это помещение проститутки ходят как к себе домой, здесь ждут клиентов. Моряк не платит наличными, а продуктами. За один килограмм сахару, стоящего несколько копеек золотом, моряк проводит целую ночь с женщиной, которая уверяет его при этом, что в России умирают с голоду, едят черный хлеб, и то в недостаточном количестве… Видя, как проститутки действуют свободно, моряк начинает верить, что такое положение вещей существует с полного согласия власти. С 6-ти часов вечера до часу ночи как внутри ресторана Торгсина, так и снаружи нельзя буквально пройти, не пробивая себе дорогу сквозь толпу проституток, сутенеров и спекулянтов. Обо всем этом докладывалось властям письменно и устно, но несмотря на обещания принять меры, положение еще больше ухудшается. На днях несколько моряков пригласили меня зайти в Торгсин, чтобы убедиться. Там были пьяные проститутки, которые танцевали в зале и на столах, как в настоящем публичном доме в буржуазных странах… Несколько судовых офицеров-фашистов, спокойно выпивавших там, уходя заявили, что здесь полагалось бы больше серьезности. Фашистская судовая администрация использует эти факты для всякой клеветы. Так, например, старший помощник капитана Тамбуриони – фашист на все 100 % – иронически сказал мне, что без сомнения нами сделаны известные достижения, но что Россию лучше всего характеризует зрелище проституток и сутенеров.
Во всех черноморских портах политическая работа интерклубов была парализована торгсиновскими оргиями. Товарищ Коли был не одинок в своих жалобах. По словам интернационалистов, «пропаганда по соцстроительству натыкалась на вопрос моряков, почему допускается гной проституции». В письме в президиум Коминтерна греческие моряки описали торгсиновский бордель (в архиве сохранился его перевод):
Товарищи! Мы, греческие моряки, посетили многие порты СССР и с гордостью видим сдвиги отечества трудящихся всего мира и продвижение переходного периода к социализму. Но существуют еще многие остатки царского режима, и прежде всего проституция, насчет которой в торгсине Херсона, где мы теперь находимся, и хотим донести до вашего сведения… Сначала входишь в магазин, который продает разные товары, а потом – дверь в коридор. В коридоре есть другие двери, где особые комнаты, одни первого класса, роскошные для чинов, а остальные второстепенного класса для команд.
После покупок завторгсином говорит: мы имеем и девочек, маленькие и красивые, которых можно найти в комнатах, о которых мы выше говорили. Это случилось и с нами (подчеркнуто в документе. – Е. О.). Мы слушали с удивлением слова заведующего и вошли в комнату для команд и действительно мы очутились в кругу хуже, чем в худших домах терпимости, которые существуют в капиталистических странах. Несколько проституток находились в объятиях моряков, распевая хриплым от пьянства голосом, и похабничали. На столах стояли бутылки пива и т. п.
Возмущенные этим мы вышли и спросили заведующего «кто эти женщины», а он спокойно ответил «проститутки»… а когда мы спросили, как это допускаются такие безобразия, он сказал, что здесь это ему разрешают. А эта торговля человеческим телом делается так: проститутка покупает в торгсине сахар после уплаты моряками нужной суммы, а этот сахар она продает на рынке по цене 15–20 рубл. кило.
Письмо греческих моряков, направленное в Коминтерн, имело серьезные последствия. Началось расследование, в котором участвовали не только торгсиновские представители, но и ОГПУ, включая его руководителя Ягоду. В результате несколько региональных торгсиновских и партийных руководителей потеряли работу. Член Правления Торгсина, некто Бабинчук, проводивший проверку в Херсоне, докладывал 8 марта 1933 года в Наркомвнешторг Розенгольцу:
Письмо греческих моряков по поводу безобразий, творившихся в портовом магазине Херсонского шипчандлерства, полностью подтвердилось. Из опроса сотрудников, работавших там, выяснилось, что проституция в магазине развивалась большими темпами с подразделениями для капитанов и иноморяков. Первым отводились имеющиеся там три отдельные комнаты, а морякам предоставляли буфет – общий зал. Поставщиками проституток являлись шипчандлер Струмак и главная проститутка Валя. Они завлекали в Торгсин девочек с условием, что первым должен иметь с ними сношение шипчандлер Струмак, после чего они являлись равноправными проститутками Торгсина для знакомства с инокапитанами и моряками. Между иноморяками и проститутками бывали скандалы и дело доходило до мордобития.
Мы еще вернемся к докладу Бабинчука, пока же важно отметить, что даже те немногие документы, которые удалось найти, свидетельствуют об иерархии проституток: привилегированные красавицы на «чистой» и обеспеченной работе в баре и уличные девки, приходившие к торгсину в надежде найти клиента, который пригласит провести вечер. Наряду с теми, для кого проституция стала профессией и основным источником дохода, документы свидетельствуют о существовании «пролетарской проститутки по совместительству»: днем – работа на заводе, вечером – к бару, чтобы заработать несколько копеек золотом. Видно среди проституток и политическое размежевание. Одни «стучали» в ГПУ, другие избивали политических активистов портовых интерклубов. Для многих в те годы проституция была средством выживания, как и тесно связанная с ней спекуляция. Все проститутки перепродавали валюту и дефицитные товары.
Одесский порт вызывал особо сильное негодование интернационалистов. Там в местном торгсине заправлял некто Гольдштейн, по одним сведениям, владелец гостиницы «Лондон», по другим, содержатель дома терпимости в Одессе до революции. Его имя часто упоминается в материалах Торгсина как символ распущенности и вседозволенности. Гольдштейн был мастером своего дела. Листовки-зазывалки – «У нас сегодня вечер-кабаре. Спиртные напитки» – появлялись не только на судах, их разбрасывали даже в интерклубе, благо до него от торгсиновского бара было всего 50 метров. В заведении Гольдштейна всё было приспособлено для того, чтобы обобрать клиентов. Бар работал всю ночь. Звучали фокстроты. По приказу Гольдштейна кельнерши (официантки) – на работу принимали только красивых девушек – присаживались за столики иностранных моряков. Отказываясь от пива и других дешевых напитков, они заставляли моряков покупать ликеры, шампанское, коньяк, а также подарки. Тут же в буфете Гольдштейн устроил витрину, где были выставлены для продажи «женские принадлежности» – пудра, духи, шелковые чулки и панталоны. Пьяных моряков обсчитывали. Отсутствие у клиентов денег не было помехой: торгсин отпускал морякам напитки и товары в кредит, а счет потом предъявлял к оплате капитану судна. Гольдштейн учитывал и запросы капитанов: чтобы не портить им настроение, в залы, где сидела «белая кость», не пускали кочегаров и прочую матросню. Когда дело дошло до проверки его хозяйства, Гольдштейн спокойно признал все факты «антисоветских методов работы», включая и «зазывание моряков в отдельные кабинеты» и «физическую связь». В портовых торгсинах революционная мечта о новом мире разбивалась о власть чистогана.
В разгневанном письме «Мое впечатление о Торгсине» – в архиве сохранился его русский перевод – некто Джонс, посетивший Одесский порт, рассказал о хозяйстве Гольдштейна:
Я знаю, что главной функцией Торгсина является сбор валюты для выполнения пятилетнего плана. Вольность операций Торгсина дает впечатление первоклассного публичного дома в капиталистических странах… Когда шипчандлер первый раз пришел на наш пароход, он сказал морякам, что девочки в кафе ожидают их… Одна девушка, темная на вид, и которая в поведении не уступила бы барной служанке, выделялась своим поведением среди других. Я думаю, что она хорошо оправдала себя, завлекая моряков и продавая им шампанское для большого сбора денег для выполнения пятилетнего плана, но она оправдала себя и в другом виде: она объясняла нескольким морякам систему, как доставать рубли. Она говорила, что нужно покупать сигареты «Москва» по 10 коп. (золотом) в кафе и продавать их на улице хулиганам по 3 руб. Когда подходишь к дверям Торгсина, всегда там можно видеть молодых хулиганов, которые останавливают моряка и просят его, чтобы он им купил сигарет. Товарищи, я считаю, что это возмутительно. Может быть валюта для пятилетки, но это действует на рабочих города Одессы… Каждый моряк может пробыть здесь с прихода парохода до его ухода и не узнать о существовании пятилетнего плана, о соцстроительстве, о положении советских моряков, рабочих и т. д. В Торгсине нет ни одной открытки, ни одной карточки с изображением соцстроительства и т. д., которые дали бы возможность узнать об индустриализации Советского Союза.
В декабре 1932 года работник интерклуба моряков товарищ Россетти, разделяя возмущение Джонса, сообщал:
В других портах Черного моря проститутки и полупроститутки (? – Е. О.) многочисленны, но здесь, в Одессе, их тысячи и среди них имеется тайная организация с разделением труда и поля действия. Проститутки имеют даже разрешение на вход в порт, на суда, а несколько десятков привилегированных составляют красу и гордость бара, представляющего собой настоящий публичный дом… В конце концов проститутки нам говорят: вы работаете для клуба (интерклуб моряков. – Е. О.), а мы для бара и для Торгсина; клуб – политическое учреждение, Торгсин и бар – советские учреждения, разрешенные дома терпимости.
«Разрешенные»? Но кем? Анализ архивных материалов позволяет сказать, что одно из главных валютных ведомств страны, Наркомфин, в интересах получения валюты ратовало за развлечения в портах. Осенью 1931 года член главной коллегии Наркомфина Рейхель сетовал на то, что в некоторые портовые кафе не допускали женщин и пили исключительно в мужском обществе. Слишком строгие нравы местной власти, считал он, – нужны развлечения, музыка, кегельбан. Заведующие портовых контор Торгсина, которым надо было выполнять валютный план, тоже защищали свободу нравов. Заведующий Батумской конторы Грюнберг послал в Правление Торгсина протест против ареста милицией по настоянию интерклуба трех проституток в баре торгсина. Проститутки были приглашены иностранными капитанами и, по мнению Грюнберга, «вели себя вполне корректно», не давали повода для ареста. Он угрожающе предупреждал Правление: «Такой поступок местных властей я считаю неправильным, ибо при повторении подобных явлений в будущем иностранцы могут отказаться от посещения бара, что будет отражаться на нашей торговле». По свидетельству ранее цитированного доклада Бабинчука, местное начальство знало о проституции в херсонском Торгсине. Среди высокопоставленных коммунистов Бабинчук назвал бывшего управляющего Речицкого, нынешнего управляющего Дьяченко, зам. управляющего Розенберга, уполномоченного Наркомвнешторга Каттеля, управляющего Одесской конторой Агаларова и главного шипчандлера Украинской конторы Торгсина Готфельда – все «заходили, все это видели». Комиссия обкома, проверяя аппарат херсонского Торгсина, аттестовала шипчандлера-сутенера Стурмака как «квалифицированного работника», который справляется с работой.
Экстремизм портовых торгсинов, при котором все средства хороши для получения валюты, процветал при содействии или бездействии милиции и местных представительств ОГПУ. Упоминавшийся ранее товарищ Россетти из Одессы писал в 1932 году:
Однажды я арестовал двух проституток, избивавших нашу активистку на центральной улице, обвиняя ее перед моряками в том, что она работает в клубе в качестве консульского шпиона. В милиции мне заявили, что проститутки занимаются своим ремеслом, чтобы заработать несколько копеек, и что я ошибаюсь, если думаю, что милиция может вести борьбу с проституцией.
Доклад Бабинчука Розенгольцу по поводу безобразий в херсонском порту подтверждает причастность к ним ОГПУ: «Из показаний видно, что представитель ГПУ Нендрик тоже часто посещал Торгсин, ему предоставляли главную проститутку Валю, после чего она, уходя с ним черным ходом, выносила продукты Торгсина, а также он лично брал в Торгсине папиросы, хлеб и т. д.».
Оправдание проституции и спекуляции необходимостью добывать валюту для пятилетки, которым местное руководство и заведующие портовых торгсинов пытались защитить свои методы работы, было прикрытием их личных интересов. Доходы от портовых магазинов были невелики, значительная часть денег, которые приносила проституция, оказывалась в карманах директоров-гольдштейнов, сутенеров, а также шла на поддержание хороших отношений с местной администрацией. ОГПУ имело свой интерес в торгсиновских притонах, используя проституток и спекулянтов для сбора информации среди иностранцев. Спаивание и интимные услуги кельнерш, по словам Гольдштейна, служили делу «политической и разведывательной работы». Не покровительством ли местного ГПУ объясняется его уверенное спокойствие и случайно ли, что начатый интерклубом еще в 1931 году шум вокруг «хозяйства Гольдштейна» вплоть до 1934 года не приносил результатов? Другие шипчандлеры тоже прикрывали свои действия именем ОГПУ. По свидетельству документов, местное ГПУ «советовало» проверяющим и недовольным не ходить в Торгсин. Лишь после того как тревожные сигналы дошли до верхов в Москве и разразился международный скандал, местные представительства ОГПУ начали действовать. Так, в Херсоне, после того как греческие моряки пожаловались в Коминтерн, ОГПУ арестовало директора торгсиновского магазина шипчандлера Струмака с проституткой Валей, которые поставляли женщин иностранным морякам, а также управляющего местного отделения Торгсина Речицкого.
В документах есть упоминания о том, что местные партийные организации противились расширению торгсиновских баров из-за процветавшей в них проституции. Именно «противились расширению», а не требовали закрытия, ведь партийные руководители несли ответственность за выполнение валютного плана своего региона. Местные советские и профсоюзные организации, несмотря на многочисленные сигналы, тоже бездействовали. Следует сказать, что и Правление Торгсина в Москве довольно долго не принимало решительных мер против методов работы портовых торгсинов. Действительно, зачем резать курицу, несущую золотые яйца? В январе 1933 года в ответ на шум, поднятый Интернационалом моряков вокруг порядков в Одесском порту, зам. председателя Торгсина Бошкович предлагал управляющему Одесской конторы всего лишь «принять ряд оздоровительных мероприятий, могущих обеспечить поступление инвалюты, не дискредитируя при этом наше учреждение». В феврале 1933 года новый председатель Правления Сташевский в директивном письме местным конторам предлагал провести в портах опять-таки лишь частичные меры – заменить обслуживающий персонал баров работниками-мужчинами и «не открывать там горячих кухонь, ограничившись продажей исключительно холодных закусок». Требование Сташевского «не отказываться от максимума извлечения инвалюты от иноморяков» предопределило провал частичных «оздоровительных мер» в борьбе с валютным экстремизмом портовых торгсинов.
Интерклубы были единственной организацией, которая объявила войну портовым торгсинам. Лекции о преимуществах социализма и бедный буфет слабо привлекали моряков; те охотнее шли в злачный Торгсин. Пустующие интерклубы вынуждали политработников действовать. Совбюро Интернационала водников забрасывало ВЦСПС и Профинтерн тревожными письмами, требуя призвать зарвавшийся Торгсин к «советскому порядку». Из-за поднятой интерклубами шумихи дело о проституции и спекуляции в портовых торгсинах достигло партийных верхов. В 1933 году ЦКК РКИ обсуждал методы работы портовых баров. В апреле 1933 года последовали радикальные меры. Зам. наркома внешней торговли Логановский, по своей ли инициативе или по окрику сверху, приказал конторам Торгсина оставить в портах только магазины. Бары и буфеты теперь могли работать только при интерклубах под присмотром политработников. После окрика «сверху» чиновники стали перестраховываться, так что не обошлось без перегибов. Вместе со злачными местами были запрещены и выступления оркестров в ресторанах для интуристов. Летом 1933 года пришла очередь Гольдштейна и других «бывших» и «чуждых», работавших в системе Торгсина. В рамках общей кампании по чистке торгсиновского аппарата, проводившейся по решению Президиума ЦКК и Коллегии НК РКИ, Сташевский приказал портовым конторам уволить всех бывших торговцев, кулаков, административно-высланных, меньшевиков, эсеров, бывших троцкистов, дворян, полицейских, лиц духовного звания, а также лишенных избирательных прав и осужденных за уголовные преступления. Материалы 1934 года свидетельствуют, однако, что валютная проституция в портах продолжалась и после закрытия торгсиновских баров. Шипчандлеры продолжали выполнять роль сводников-сутенеров, по заказам иностранных моряков отправляя проституток на пароходы. Валютные доходы от торговли телом теперь полностью уходили к частнику. В конечном счете в деле о проституции в портовых торгсинах идейно-политические принципы для советского правительства оказались важнее валютных интересов.
Замирение Торгсина и Совбюро Интернационала моряков было оформлено договором, по которому Торгсин обязался обеспечивать культурную торговлю в портовых интерклубах. Однако сохранявшиеся в Торгсине методы раскрутки клиентов вновь и вновь вызывали нарекания интернационалистов. В конце 1935 года заведующий интерклуба в Потийском порту некто Вилкс жаловался в НКВД: «Англичане меня ругают, что это за безобразие, когда человек, придя с моря, не может получить стакан пива… им чуть ли не говорят „Пейте водку“… Ввиду этого большинство моряков-англичан ушли из клуба искать себе проституток». Не было, по словам Вилкса, в торгсиновском буфете и других дешевых товаров: лимонада, безделушек-сувениров, «которые моряки всех стран покупают ради шутки». «Думают, – в сердцах писал Вилкс, – что можно торговать только мехами и тканями, а чтобы человек мог купить себе напиться воды, этого нет».
В поисках валюты портовые торгсины расширяли список услуг: катание на катерах и мототрамваях, доставка пресной воды, разъездные катера-лари, прокат, экскурсии, билеты в театр, стирка белья, стрижка, ремонт тары и зарядка батарей. В документах несколько раз упоминалась продажа за валюту собак судовой команде – небольшой штрих к быту оторванных от дома моряков. Однако из-за фрагментарности этих услуг валютный доход оставался низким. Снабжение горючим, маслами, лесоматериалами, которое предлагал Торгсин, тоже не давало ощутимого эффекта. Иностранные суда отказывались от них из-за высоких цен, превышавших как советские цены экспорта этих товаров, так и цены на них в иностранных портах.
Торгсин предлагал и валютные похоронные услуги для моряков. Одна история особо привлекает внимание как квинтэссенция конфликта революционных идеалов с реалиями валютного экстремизма. Она замечательно выражает сущность Торгсина. Случай произошел в 1934 году и разбирался в НКВД. На турецком пароходе убился матрос. Капитан парохода заказал доски, «мануфактуру» и другие предметы, чтобы похороны прошли «по турецкому обряду». Советские моряки по инициативе интерклуба решили политически грамотно проводить своего товарища по классу: они оплатили оркестр, венки и знамена. Руководство же портового торгсина видело в похоронах лишь возможность заработать валюту. В счет капитану были включены не только заказанные им товары, но и стоимость земли и даже оркестра, уже оплаченного интерклубом. По сообщению местного отдела НКВД, при предъявлении счета капитану «произошла безобразная торгашеская сцена». Капитан протестовал, ссылаясь на то, что земля была предоставлена бесплатно и что «по обряду мусульман с оркестром нельзя хоронить». Торгсин торговался, пытаясь получить деньги за революционную музыку и советскую землю. После того как Торгсин заявил капитану, что деньги насильно вычтут из фрахтовых сумм, он вынужденно заплатил за революционные атрибуты. Дело, однако, обернулось политическим скандалом, потому что возмущенные турецкие моряки написали в газету, а турецкое пароходное начальство обратилось в Наркомат иностранных дел СССР.
В этой истории блюстителем чистоты революционных принципов выступил НКВД. По мнению начальника городского отдела НКВД, Торгсин «забыл», что советская торговля должна иметь идейно-политический характер, что она не могла быть просто средством зарабатывания денег, а призвана была проводить в жизнь классовые принципы, в данном случае – пролетарский интернационализм. Если Торгсин не мог взять на себя расходы по революционным похоронам, продолжал начальник городского отдела НКВД, то он хотя бы не должен был обворовывать свой интерклуб и заставлять капиталистов платить за революционную солидарность. Следует подчеркнуть, что сотрудник НКВД говорил не о порядочности в проведении сделки, а о политических принципах, ибо, по его мнению, «нельзя было капиталистическую торговую фирму заставлять платить деньги за церемонии… выражающие революционные стремления советских моряков» (выделено мной. – Е. О.). Дилемма, однако, состояла в том, что соблюдение идейно-политических принципов вело к ограничению валютного дохода. Погоня за валютой для нужд индустриализации требовала пересмотра революционных принципов. Построение социализма в СССР оборачивалось потерей чистоты классовой идеологии. История с похоронами турецкого матроса, как и попустительство проституции в портовых торгсинах – свидетельство идейной беспринципности Торгсина, который был слугой двух господ: служа делу построения социализма, он служил и капиталу. В этом смысле Торгсин, как в своем портовом хозяйстве, так и в своих общих принципах работы являлся предательством идей революции. Это заключение особенно важно потому, что Торгсин был не частной лавочкой, а государственным предприятием.
Советский шипчандлер 1930-х годов заслуживает специального внимания. Галерея портовых работников включала как неудачников и опустившихся пьяниц, которые нашли в порту последнее профессиональное пристанище, так и людей, преданных своему делу, а также преуспевавших воров и жуликов. Среди шипчандлеров практически не было коммунистов. Костяк составляли шипчандлеры с дореволюционным стажем, которые продолжали и при советской власти делать то, что знали и умели. Пытаясь освободиться от «чуждых», а также из-за острой нехватки портовых работников руководство Торгсина предприняло попытку создать штат пролетарских шипчандлеров, в 1934 году запоздало организовав краткосрочные курсы в Одессе и Ленинграде. ОГПУ проводило проверку и зачисление курсантов. Несмотря на ощутимые государственные затраты (5 тыс. рублей на каждого курсанта), эксперимент не удался. Комсомольский порыв к наведению порядка в портах разбился о советскую бесхозяйственность и круговую поруку старых профессионалов, которые выживали молодых и неопытных. По отзывам с мест, недостаток и текучесть кадров в портах оставались высокими, а приходили «все больше неудачники». По словам Ленинградского руководства, в 1934 году порт был прибежищем «неполноценных, лодырей и бюллетенщиков», уволенных из городского торгсина. Если даже Ленинградский порт испытывал трудности с подбором людей, владевших иностранными языками, что уж говорить о глубинке. В Мурманском порту, например, до самого закрытия Торгсина никто из шипчандлеров не знал иностранных языков, а многие вообще были неграмотны.
По сообщениям из Евпатории, зарплата местного шипчандлера составляла всего 30 рублей в месяц, а пайка ему не полагалось. Даже в Ленинградском порту шипчандлер получал относительно низкий оклад – 100 рублей плюс небольшой процент от стоимости сделанных капитанами заказов. А ведь работа была не из легких. В разгар сезона на одного шипчандлера в Ленинградском порту приходилось более десятка пароходов. При обширной территории порта (25 км) линия обслуживания судов достигала 7–14 км, а автобус ходил два раза в час, к тому же нерегулярно. При транспортной бедности шипчандлерств их работникам приходилось ходить пешком. К тому же на работу в Ленинградский порт нужно было добираться из города на трамвае, а потом еще топать 3 км от трамвайной остановки.
Документы позволяют увидеть, как облагораживался облик советского шипчандлера по мере того, как портовые торгсины набирали валютные обороты. В декабре 1930 года – Торгсин всего два месяца как принял портовое хозяйство от Совторгфлота – заведующий портового хозяйства Новороссийска некто Языков в письме в Правление Торгсина описывал своих работников:
Один ходит в обтрепанной или еще лучше в рваной кожаной тужурке, без подметок ботинки, подозрительного цвета и фасона фуражка, другой – в пиджаке, сделанном из 4-го срока старой шинели без подкладки, с отрепанными рукавами и, если воротник этого пиджака вытопить, то мыльный завод может получить пуда два сала, или еще хуже, в темно-синих брюках, сзади серая заплата.
«Весьма печальное настроение» получается, заключал Языков. Видя поношенную одежду шипчандлеров, иностранные капитаны из жалости порой покупали им что-нибудь поприличнее.
Шипчандлер был не только раздет, но и, как большинство населения страны, голодал. Впрочем, через его руки каждый день проходили бесценные по тем временам деликатесы. Как писал тот же Языков:
Не имея возможности совершенно оторваться пообедать, (шипчандлер. – Е. О.) вынужден это делать почти на ходу и в этом случае ручаться за то, что он не отломит кусок сыра, колбасы, окорока, печенья или масла, конечно, нельзя. Кроме этого, ведь он человек и все эти продукты у него на глазах, вместе с тем желудок его голоден. Полное основание предполагать – в его мозгах создается мнение, что он будет для себя преступник, если не возьмет – он берет и ест.
Путем нехитрых арифметических подсчетов заведующий Новороссийского портового торгсина заключал, что если каждый отломит хотя бы по 50 г сыра в день, то за год семь его сотрудников съедят 130 кг этого валютного продукта. Прибавьте к этому «еще и другие ласкающие глаза и желудок» деликатесы, и сотни сложатся в тысячи. Увольнять за такие нарушения нельзя – не с кем будет работать, поэтому Языков просил Портовый сектор Торгсина создать специальный товарный фонд, чтобы приодеть и подкормить шипчандлеров, ведь они являлись первыми советскими представителями, кого видели иностранные моряки.
Видимо, не один Языков жаловался. В ноябре 1932 года Правление Торгсина разрешило шипчандлерам для представительства раз в год покупать в Торгсине один костюм, одно пальто, одну пару обуви, головной убор и три пары носков – товары по тому времени бесценные; кроме того, шипчандлер платил за них по низким кооперативным ценам. Получить эту одежду можно было только после трех месяцев работы – мера против ловкачества, иначе немало нашлось бы желающих по тем тяжелым временам наняться в портовый торгсин с целью приодеться, а приодевшись, уйти. Кроме новой одежды, шипчандлерам полагались папиросы – а то ведь курят в капитанской каюте махорку! – и деньги на угощение капитанов. Сумма была небольшая, максимум двадцать рублей в месяц, из которых на личные представительские нужды шипчандлер мог потратить только пять рублей. Жалобы шипчандлеров свидетельствуют, что и эти пять рублей приходилось выпрашивать у заведующего. Унизительное безденежье было уделом советского шипчандлера. Быстро потратив отпущенную сумму, он «старался избегать моментов, требующих угощения» или ловчил, включая потраченную на угощение капитана сумму в счет парохода.
В профессии шипчандлера были и приятные моменты. Он был предоставлен самому себе и, пользуясь свободой, а также подстегиваемый нуждой, находил способы улучшить свое материальное положение. Предприимчивость и обман могли превратить порт в доходное место. Шипчандлеры присваивали часть или все гратификационные, полагавшиеся капитану, используя подлог (фиктивные счета, подделка подписи капитана); порой капитаны сами не полностью забирали товары в счет гратификационных. Махинации достигли такого размаха, что в 1934 году Правление запретило гратификационные. Шипчандлеры вымогали у капитанов чаевые, мелкие подарки и угощение. Одни брали резиновыми сапогами, другие импортными граммофонными пластинками.
Документы позволяют говорить о «преступной спайке», которая порой возникала между шипчандлером и иностранным капитаном. Сообща они воровали у судовой команды (даже плохое знание иностранного языка не было помехой). По договоренности шипчандлер оформлял меха, бинокли, антиквариат и другие товары, купленные капитаном для себя, как траты на хлеб, масло, мясо для команды. Обман облегчался тем, что в 1933 году руководство Торгсина с целью маскировки высоких цен заменило посортовые счета на проданные товары суммарными. Портовые работники оправдывали свое воровство пресловутой валютной необходимостью. «Такой метод работы, – писал один из них, – сильно стимулировал забор капитанами наших товаров». Помнили они и уроки политэкономии: подобное воровство, по их мнению, подрывало капиталистическую систему, так как прибыль капитана была расходом хозяина судна. Капитан не забывал отблагодарить шипчандлера за эти услуги. Частная прибыль советского шипчандлера, да и прибыль самого Торгсина, таким образом, достигалась за счет ухудшения питания матросов-пролетариев. Есть основания полагать, что Правление Торгсина закрывало глаза на махинации со счетами, лишь бы шла валюта. К 1934 году шипчандлеры уже не ходили в заплатанной, засаленной, перешитой из старой шинели одежде. На пароходах они появлялись одетыми в новенькие кожаные тужурки торгсиновского происхождения.
Несколько слов о внешнем виде и самих портовых торгсинов. В материалах их проверок слова «красиво», «уютно», «чисто» встречаются крайне редко (к числу внешне респектабельных относился, например, одесский бордель Гольдштейна). Даже в документах ленинградского, ведущего портового хозяйства страны, не редки были резолюции типа: «в самый кратчайший срок привести в порядок двор и уборные», «повести решительную борьбу с мухами». Нетрудно представить, что творилось в провинции.
«Я объехал все порты Белого моря, – писал инспектор, – и нашел, что шипчандлерства не отвечают своему назначению и не оправдывают марку Торгсина. Помещения представляют из себя простой сарай с самым примитивным оборудованием. Шипчандлерский аппарат ниже всякой критики». А вот описание портового торгсина в Феодосии: «Буфет открыт в маленькой комнате. Его зовут „мышеловкой“. Когда скопляется 10–15 человек, то дышать нечем и самое помещение неудачно расположено, кому не лень, тот и заходит, попрошайничает. Уборной нет. Распаренные моряки снуют по соседним домам и ищут уборную».
В Батуме портовый торгсиновский буфет располагался «в маленькой, скучной, неприветливо обставленной комнате», торговал исключительно пивом. Один день пиво стоило 25 копеек, а другой – 35 копеек (в эти дни играл пианист). Вот описание портового Торгсина в Поти: «Стойка в буфете высотой с табуретку покрыта старым куском линолеума, каким обычно в Англии покрывают полы в уборных. От этого получается, что англичане преспокойно садятся на эту стойку и, повернувшись к буфетчице спиной, занимаются разговорами друг с другом».
Иностранные суда просили у Торгсина парную телятину, овощи, икру, фрукты, молочные и диетические продукты, а получали «заплесневелые конфеты выпуска 1929 года», «свинину, пахнувшую рыбой» (моряки выбросили ее за борт), гнилые овощи. Отчеты упоминают случаи отравлений и дизентерии среди моряков. Но не во всем был виноват Торгсин. Снабженцы пытались сбыть портам залежалый товар, транспортных средств не хватало, холодильники отсутствовали. Царила бесхозяйственность: «есть машина – нет катера, есть катер – нет машины, есть и то и другое – нет бензина, есть бензин – нет моториста, есть моторист – нет матроса». Особо добросовестные шипчандлеры для обслуживания пароходов порой были вынуждены закупать продукты на крестьянском рынке. Работе Торгсина мешало и то, что советские цены превышали цены ближайших заграничных портов. Из-за государственной монополии ценообразования портовое начальство не могло само маневрировать ценами. Руководство Торгсина постоянно уговаривало правительство разрешить их снизить, ссылаясь на более низкие цены Стамбула, Риги и Гамбурга. Проигрывая иностранным конкурентам, Торгсин стремился сделать отоваривание в советских портах принудительным для иностранных судов. Так, Ленинградское портовое хозяйство требовало при фрахтовании иностранных судов включать в договор пункт об обязательном снабжении в советских портах.
Капитаны порой отказывались от закупок в Торгсине и по идейным соображениям. От политических склонностей капитана мог зависеть и размер суммы, разрешенной команде для трат на берегу. Из Петрозаводска жаловались, что капитаны не отпускали команду на берег. Шипчандлер порта Кемь писал в отчете за 1934 год: «Все инопароходы, может быть кроме латвийских, по возможности, бойкотировали наши товары, покупая у нас только самое необходимое или только то, что дешевле чем в Англии, в которую, кстати сказать, многие скандинавы влюблены». Худшими покупателями, по его мнению, были датчане, и не только потому, что товары в Дании стоили дешевле советских, но и из-за запретов хозяев на покупки в СССР. О датском бойкоте в 1935 году сообщали и из Мурманского порта: «Датский пароход „Герда Торф“ по политическим убеждениям отказался от покупки товаров в Торгсине для парохода и не разрешил кредита для команды». В том же 1935 году из Ленинграда писали, что на латвийском пароходе «Хелена Фаульбаумс» «капитан Цухгауз, бывший офицер царского военного флота на английском чартере, купил (товаров. – Е. О.) на 30 руб. для личного потребления. Для парохода ничего не купил и не дал кредита команде, сказав, что все обязаны покупать в Англии». Капитан английского парохода «Торстон» по политическим убеждениям тоже категорически запретил команде даже за собственные наличные деньги покупать что-либо в Торгсине.
Политические принципы тесно переплетались с экономической конкуренцией. Летом 1935 года из Мурманска тревожно сообщали, что «почти все иносуда всех флагов имеют запрещение расходовать валюту в чужих портах и особенно это чувствуется в портах СССР». Английские капитаны, по мнению мурманчан, были особенно скупы. Ленинградский порт подтверждал существование валютных ограничений. Из-за введенного в Германии запрета на покупки за границей сократились индивидуальные покупки германских моряков. На германских судах шла усиленная слежка, и капитаны просили держать в секрете их покупки, а если встречали в магазине соотечественников, вообще ничего не покупали. Месяцем позже, впрочем, из Ленинграда ободренно рапортовали, что германские суда «наладили способы обхода валютных ограничений», а торгсин «стал учитывать требуемую конспиративность, как при разговорах, так и по доставке индивидуальных закупок на судно».
Правление Торгсина определяло валютный план для портовых торгсинов на основе сведений Совторгфлота об ожидаемом заходе судов в советские порты, длительности стоянки и средних размерах закупок товаров. Надежды на значительный приток валюты от обслуживания иностранных судов не оправдались. Иностранные капитаны по возможности старались не связываться с советской службой портовых услуг из-за царивших там бесхозяйственности, обманов, скудного выбора, высоких цен, перебоев в снабжении и низкого качества товаров, а также по идейным соображениям. Многие капитаны предпочитали до выхода в рейс дома запастись солониной и сухофруктами. В 1933 году, например, руководство Торгсина планировало в среднем получить около 1,3 тыс. рублей с каждого иностранного судна в Ленинградском, Мурманском и Беломорских портах, а на деле получило немногим более 100 рублей!
Портовые торгсины выполняли свои товарные планы главным образом за счет обслуживания советских судов заграничного плавания, индивидуального снабжения их команд и семей моряков. Появление портовых торгсинов привело к жестким ограничениям валютных расходов советских судов и их команд за границей. Уходя в плавание, они должны были запасаться отечественными товарами через Торгсин. Моряки жаловались на угрозу голода, так как портовое дело в Торгсине налаживалось медленно и плохо. В 1933 году, по данным Ленинградского шипчандлерства, иностранное судно в среднем покупало в Торгсине товаров на 106 рублей, в то время как снабжение советского судна в среднем составляло 1664 рубля. В первом полугодии 1934 года в советские порты зашло почти в три раза больше иностранных судов (1536), чем советских судов загранплавания (513). Однако средняя выручка на одно иностранное судно составила лишь 270 рублей, в то время как снабжение каждого советского судна в среднем превысило 770 рублей. Схожую картину рисуют и данные за 1935 год. Снабжение советских судов загранплавания не приносило государству наличную валюту, а было лишь экономией государственных валютных расходов. Так, в общей сумме 857 тыс. рублей, полученной в 1933 году шипчандлерствами Ленинграда, Мурманска и портов Белого моря, наличная валюта составила всего лишь 84 тыс. рублей, остальное – безналичные расчеты советских организаций.
В первом и, как оказалось, последнем пятилетнем плане Торгсина портовая торговля являлась единственной статьей, доходы от которой со временем должны были нарастать как в абсолютном, так и в долевом исчислении. Сбылись ли эти предсказания и каков был валютный «урожай» портовых торгсинов? (табл. 22) Торгсин начал обслуживать порты с октября 1930 года. Данные на конец 1930 и за 1931 год не удалось найти, но, исходя из последующей статистики портовой торговли Торгсина, можно предположить, что вряд ли доходы портовых торгсинов за этот период превысили миллион рублей золотом. В 1932 году портовая торговля обеспечила немногим более 1,4 млн рублей. Абсолютным лидером был Ленинградский порт, за ним следовало скандальное хозяйство Гольдштейна в Одессе. Правление Торгсина определило валютный план на 1933 год в 3 млн рублей, но получило только около 2 млн рублей. Несмотря на провалы, руководство не теряло веры в расцвет портовой торговли и наметило на 1934 год значительный план – 5,3 млн рублей. Выполнить его удалось лишь наполовину – 2,6 млн рублей, причем львиная доля (1,6 млн) приходилась на обслуживание советских судов. План 1935 года был относительно низким – 3,9 млн рублей, но и его портовые торгсины не выполнили, добыв только около 2,7 млн рублей. В этой сумме обслуживание иностранных судов составило лишь около миллиона рублей.
Общий итог портовой торговли Торгсина вряд ли превысит 10 млн рублей. Ее объемы, как и предполагали авторы пятилетки, росли в абсолютном исчислении, но этот рост был незначительным. Доля портовых доходов в общей сумме валюты, которую советское руководство получило через Торгсин, была низкой (порядка 3,5 %). Значительную часть портовых доходов Торгсина составила не наличная валюта, а экономия государственных валютных средств за счет безналичных расчетов по снабжению отечественными товарами советских судов загранплавания.
