Глава 7
Продавец всегда прав
О коммунизации, коренизации и безграмотности. Торгсин крестьянский. Еврейский вопрос. Страсти по «золотому» пайку. «Не можем так работать!» Усушка, утруска, примаз, распыл и впитывание. Сытые и голодные. Зачем на рубашке пришит карман? Накануне Большого террора
Хозяйство Торгсина было большим и беспокойным. Если в конце 1932 года в нем работало всего лишь около 2,6 тыс. человек, то в 1934 году в одной только торговой сети было занято почти 22 тысячи. Даже накануне закрытия штат Торгсина все еще оставался многолюдным. В октябре 1935 года в торгсиновской торговле работало 11,6 тыс. человек, и еще более тысячи было занято в центральном и региональном административно-управленческом аппарате.
Кадровый вопрос был больным для Торгсина. При назначении на должность Правление стояло перед выбором – политическая надежность или профессиональная квалификация. Как правило, эти характеристики не совпадали: если верный партиец – то без образования и профессионального опыта работы в торговле, если профессионал, да еще и с образованием – то «из бывших». Весной 1933 года Сташевский писал: «Подбор социально подходящих работников в наших предприятиях – проблема не менее важная, чем выявление замаскировавшихся кулаков в совхозах и колхозах». Недаром поступавшие на работу в Торгсин проходили проверку в ОГПУ. В попытке примирить партийность и профессионализм в Ленинграде, например, создали кружок для подготовки пробиреров из членов ВКП(б), комсомольцев и членов семей рабочих. Но вряд ли проблему кадров можно было решить быстро. Приходилось обращаться к непартийным специалистам.
Кадровая статистика показывает, что руководство пошло на компромисс в проблеме профессионализма и партийности. Управленческий и административный аппарат Торгсина состоял из партийцев с начальным образованием, выполнявших роль политкомиссаров в торговле. Хотя они были в меньшинстве, именно в их руках была власть в Торгсине. Исполнители-спецы (экономисты, бухгалтеры, товароведы и пр.), а также торговые работники (продавцы и кассиры) были почти сплошь беспартийными, но в большинстве своем с образованием и опытом. Так, все председатели Правления Торгсина, как свидетельствуют их биографии, были профессиональными революционерами со значительным партийным стажем. Заместители председателя Торгсина также являлись партийцами рабоче-крестьянского происхождения, вступившими в партию в наиболее тяжелые для нее годы Гражданской войны. В 1935 году (данные по другим годам отсутствуют) из 18 руководящих работников центрального аппарата Торгсина только двое были беспартийными: директор импортной конторы и главный бухгалтер. Вместе с тем в числе остальных работников центрального аппарата прослойка партийцев была чрезвычайно тонкой: из 518 человек, работавших в нем, только 94 были членами ВКП(б) и 15 комсомольцами. Похожее соотношение партийцев и спецов существовало и в региональных конторах Торгсина. Управляющие контор и уполномоченные Торгсина в регионах в 1935 году все были членами партии; в большинстве своем они вступили в партию в годы Гражданской войны. Но из 13,8 тыс. остальных работников региональных контор Торгсина партийцы вместе с комсомольцами едва превышали 2 тыс. человек. Например, более 80 % работников Ленинградского Торгсина были беспартийными. Весной 1932 года во Всеукраинской и Харьковской конторах Торгсина (включая магазины) из 187 штатных работников только 20 были членами партии и 9 комсомольцами.
Материалы Ленинградской конторы дают представление о социальном происхождении и уровне образования работников Торгсина. Весной 1935 года среди 1,5 тыс. работников этой конторы почти тысяча человек (более 60 %) имели низшее образование, включая самого управляющего, его зама, ответственных руководителей групп, а также практически всех директоров магазинов и баз, их замов и почти всех заведующих отделов в магазинах и на базах. Большинство продавцов (почти 80 %) также имели лишь начальное образование. Менее трети работников Ленинградской конторы (около 500 чел.) получили среднее образование. Это были главным образом бухгалтеры, кассиры и экономисты. И всего лишь 14 работников, или менее 1 % общего состава, Ленинградской конторы Торгсина в 1935 году имели высшее образование: среди них два старших бухгалтера, три кассира, инспектор, четверо экономистов и юрист. Низкий уровень образования работников элитной Ленинградской конторы, у которой возможности найти и привлечь подготовленных людей были несравненно лучше, чем на периферии, позволяет сказать, что в глубинке картина повальной необразованности, а то и элементарной неграмотности работников окажется еще более удручающей. Например, в руководящем составе среднеазиатских контор Торгсина (управляющие контор, уполномоченные Правления в республиках, директора агентств и магазинов) не было ни одного человека с высшим образованием. Только двое закончили реальное училище, остальные (22 чел.) имели начальное образование. Высшее образование в руководящем аппарате среднеазиатского Торгсина имели лишь два специалиста: экономист и юрисконсульт, который закончил юридический факультет еще при царе. Председатель Сташевский, признавая крайне низкий уровень образованности работников Торгсина, требовал пересмотреть весь состав директоров универмагов.
В кадровом составе Торгсина, как в зеркале, отразились основные социальные процессы 1930-х годов. Львиную долю работников Ленинградской конторы в 1935 году составляли бывшие крестьяне – 850 человек, или почти 60 % общего кадрового состава. Они в основном работали кассирами (239 чел.), продавцами (232 чел.) и в счетном аппарате (71 чел.). Это была крестьянская молодежь, которая, спасаясь от коллективизации и пользуясь возможностями индустриализации и облегченного доступа к обучению, переехала в город и получила среднее специальное образование. Значительное число бывших крестьян (214 чел.) было занято в Торгсине на неквалифицированной работе обслуживающего персонала. Второй по величине группой были выходцы из мещан – 375 человек, или около четверти всего кадрового состава Ленинградского Торгсина. На первый взгляд поражает, что почти половина их (186 чел.) работала в обслуживающем персонале. Видимо, это были «лишенцы», которые из-за социального происхождения не могли получить работу получше. Присутствие «лишенцев», возможно, объясняет, почему в обслуживающем персонале – наиболее низкой группе торговых работников – оказалось так много людей со средним и даже высшим образованием (144 человека, из них трое с высшим образованием). Выходцы из рабочих составляли около 20 % (299 чел.) в Ленинградском Торгсине. Они работали продавцами или подсобными рабочими. Из бывших дворян в Ленинградской конторе работало три человека, а из бывших кустарей – 24. Тот факт, что состав работников даже преимущественно городской Ленинградской конторы оказался преобладающе крестьянским, подтверждает ранее сделанные выводы о социальной природе Торгсина. Торгсин как массовое явление в значительной степени был не элитным, а крестьянским феноменом. Могло ли быть иначе в крестьянской стране? Голод гнал крестьян в ряды покупателей Торгсина, коллективизация и индустриализация заставляли их искать работу в городе, в том числе и в Торгсине.
Торгсин имел не только партийное, социальное и профессиональное, но и этническое «лицо», а лучше сказать лица. Он был многонациональным предприятием; конторы Торгсина работали во всех союзных и во многих автономных республиках СССР. Провозглашенные принципы равенства и расцвета национальностей, а также острая нехватка рабочих рук требовали широко привлекать к работе в Торгсине национальные кадры. Руководство Торгсина стремилось к тому, чтобы директора магазинов и значительная часть работников аппарата его региональных контор были представителями коренной национальности. Однако укомплектование национальных контор Торгсина «коренниками» представляло задачу не из легких – не хватало коммунистов и образованных специалистов. Приходилось ловчить. Руководитель торгсина в Ашхабаде, русский по национальности, писал: «По местному закону якобы во главе должен стоять туркмен как директор, поэтому наша Среднеазиатская контора меня уполномочила как заместителя (то есть не могла назначить выше должности заместителя. – Е. О.), а директора до сего времени не видать». Он же жаловался, что уполномоченный Наркомвнешторга приказывал проводить туркменизацию, «то есть в аппарате мы должны иметь 40 % коренного туркменского населения. Мы прямо здесь по этому вопросу озадачены… из нацменов грамотных мало и нет людей соответствующей квалификации». Автор письма указал на еще одну трудность работы с коренным населением: «к ним нельзя предъявить резкое требование: они – туркмены. Это считается шовинистический подход, а следовательно, политический скандал». «Коренизации» национальных контор порой мешали кичливость и амбиции торгсиновского руководства, которое стремилось создать элитный контингент продавцов. Так, комиссия райкома партии по результатам проверки торгсина в Узбекистане привлекла к ответственности некоего Ноздрачева, заведующего магазина и по совместительству зама уполномоченного представителя Правления Торгсина в Средней Азии. Ноздрачева обвиняли в великодержавном шовинизме. Он якобы заявил, что «грязных узбеков на работу брать не будет», равно как «и коммунистов без галстуков», потому как Торгсин «торгует на иностранную валюту и ему нужен особый контингент служащих, по преимуществу выхоленных на советский лад».
Анализ руководящего состава среднеазиатских контор Торгсина свидетельствует, что высшее руководство республиканских контор было этнически смешанным. Так, в начале 1932 года – период развертывания деятельности Торгсина в регионах – управляющим Среднеазиатской конторы Торгсина был русский Верещагин, но после ликвидации конторы и создания полномочного представительства его руководителем стал узбек Махмудов, однако его замом назначен русский Лютиков. В 1933 году управляющим главной в Средней Азии Узбекской конторы был М. Н. Райков, а его заместителем М. Ходжаев. Вниз по должностной лестнице – среди руководителей отделений и директоров магазинов хотя и были люди коренной национальности, русские преобладали. Так, в списке управляющих и директоров Узбекской конторы Торгсина в 1933 году из 24 фамилий «коренных» только 7, а среди заведующих секций и специалистов их и вовсе нет. Весной 1935 года – до закрытия Торгсина оставалось меньше года – люди соответствующей коренной национальности возглавляли 7 контор Торгсина: Казанскую, Киевскую, Азербайджанскую, Грузинскую, Армянскую, Узбекскую и Таджикскую. Учитывая кадровые трудности, это можно считать немалым достижением.
Коль скоро речь идет о сфере торговли, исследователь изначально мог ожидать значительное число евреев среди работников Торгсина. Это предположение подтверждается анализом материалов. Однако пути, которыми евреи попадали в Торгсин, были разными. Одни пришли туда «из революции», другие «из бизнеса». Все председатели Торгсина были евреями. Из четырех замов первого председателя Шкляра – двое. Из восемнадцати руководящих работников центрального аппарата Торгсина в 1935 году, судя по фамилиям, одиннадцать. В 1935 году евреи возглавляли почти все украинские конторы, для таких областей, как Винницкая и Одесская, они представляли значительную, если не преобладающую часть населения. Большинство евреев среди руководящих работников Торгсина вступили в партию в годы Гражданской войны. Они были большевиками, руководителями среднего звена. Другая группа евреев в Торгсине – заведующие секций в магазинах, экономисты, юрисконсульты и пр. – в большинстве были беспартийными, а в Торгсин пришли по своей профессии, во многих случаях продолжая заниматься тем, что делали до революции. Судя по найденным материалам, у руководства страны не было ни озабоченности по поводу значительного числа евреев в Торгсине, ни стремления усилить еврейскую прослойку. Ситуация воспринималась как естественная в силу высокой доли евреев в торговле в царское время и значительного числа представителей этой национальности в рядах революционеров. Во время чисток аппарата Торгсина «чуждых» определяли не по этническому, а по классово-социальному признаку.
Торгсин был преимущественно мужским предприятием. Его центральное и региональное руководство, а также директора магазинов, заведующие секций почти поголовно были мужчины. В Средней Азии в 1935 году среди руководителей высшего и среднего звена в Торгсине работала только одна женщина – заведующая секретной частью. Осенью 1933 года в Ленинграде среди 46 директоров было только 2 женщины, среди 86 зав. отделений в магазинах было всего 7 женщин, среди более 70 ответственных продавцов – только 2 женщины. Даже среди рядовых продавцов в Ленинграде преобладали мужчины: среди 448 продавцов женщин было всего 136. Только состав кассиров в Ленинграде был преимущественно женским (323 из общего числа 352 человека). Преимущественно женщины работали и уборщицами. Правление Торгсина высказывало озабоченность положением дел, призывая активнее и смелее привлекать женщин к руководству, но эти призывы не успели изменить положения до закрытия Торгсина.
В 1930-е годы государство распределяло материальные блага, основываясь на трех основных принципах – близость к власти, степень вовлеченности в индустриальное производство и военная принадлежность. Наилучшее положение в государственной системе снабжения получили советская элита (партийная, государственная, военная, научно-культурная), армия и индустриальные кадры. Торгсин являлся валютным предприятием, он непосредственно работал на индустриализацию, и благодаря этому его работники получили государственные привилегии – особый «золотой» паек и относительно высокую зарплату.
Наиболее существенной из привилегий торгсиновских работников был паек. Его называли «золотым», и не без причины. В паек входили валютные экспортные товары, преимущественно продукты: мука, масло, копчености, макароны, рис, сыр, сахар, рыба, чай. В то время как остальное население платило за эти товары в Торгсине золотом, его работники получали их за простые советские рубли по кооперативным ценам. Правительство разрешило выдавать валютные пайки не из щедрости, а по необходимости. Этим оно пыталось остановить массовые хищения в Торгсине. Вначале пайки полагались только продавцам, оценщикам и валютным кассирам, то есть тем, через чьи руки проходили валютные ценности и кто испытывал наибольший соблазн и имел больше возможности украсть. Сотрудники управленческого аппарата, администрация, а также уборщицы, подсобные рабочие, водители, шипчандлеры и охрана «золотой» паек вначале не получили. Деление работников по «золотому» пайку вызвало много обид и жалоб, вражду и текучку кадров. «Скоро так все разбегутся», – писал один из директоров.
В августе 1931 года председатель Правления Торгсина Шкляр просил Наркомвнешторг разрешить выдавать паек и предметы одежды всем тем сотрудникам, которые «соприкасаются с иностранцами», иначе затрапезный вид работников Торгсина отпугивал покупателей и давал пищу для антисоветских разговоров. Слова Шкляра подтверждали письма с периферии. «У нас, например, – писали из Батума в 1931 году, – бухгалтер сидит тут же в магазине перед всеми клиентами почти босый, оборванный, и очень нехорошее впечатление оставляет у посетителей». Постепенно из-за давления «снизу» Правление Торгсина расширяло пайковую систему, включая новые категории работников. Хотя официального разрешения правительства на это не было, к осени 1932 года «золотой» паек получали уже все работники магазинов и складов, включая директоров, бухгалтеров и швейцаров. Ограничения сохранялись только в отношении управленческого аппарата контор и Правления, но во многих случаях управляющие контор были по совместительству директорами магазинов и по директорской должности получали «золотой» паек. Вскоре и управленцы были официально включены в список получавших паек. В декабре 1932 года Наркомвнешторг обратился с просьбой в ЦКК и НК РКИ разрешить выдавать продовольственные пайки лучшим работникам управленческого аппарата, на что было получено согласие председателя ЦКК и наркома РКИ Я. Э. Рудзутака. Однако в 1933 году продовольственный кризис потребовал регламентации слишком разросшейся валютной пайковой системы. НК РКИ вновь ограничил выдачу пайков продавцами, кассирами, бухгалтерами, заведующими магазинов и их помощниками. То, что паек представлял одну из основных причин, по которой люди хотели работать в Торгсине, подтверждали сообщения с мест: при снятии с пайка работники немедленно увольнялись.
Работники Торгсина получали высокую по тем временам зарплату. В 1932–1933 годах зарплата управляющих контор составляла от 350 до 500 рублей в месяц. Главный бухгалтер получал 500 рублей, заведующий магазина (Саратовская контора) 250–300 рублей, товаровед – 250 рублей, продавцы – 100–200 рублей, счетоводы и бухгалтеры – около 200 рублей в месяц. В 1934 году средняя зарплата по торговой сети Торгсина составляла около 160 рублей в месяц. Для того чтобы оценить значительность торгсиновских зарплат, сравним их с зарплатой неторгсиновских работников. В октябре 1933 года в соответствии с постановлением ЦИК и СНК СССР твердый оклад высших работников центральных советских органов (председатели и секретари ЦИК СССР и союзных республик, СНК СССР и союзных республик, их замы, председатели Верховного суда СССР и РСФСР, прокуроры СССР и союзных республик, ректор Института красной профессуры и др.) составлял 500 рублей в месяц. Наивысшие персональные зарплаты доходили до 800 рублей. Средняя зарплата рабочего в то время была 125 рублей, лишь небольшой слой высоко оплачиваемых рабочих имел заработок в 300–400 рублей в месяц. Врачи получали от 150 до 275 рублей, учителя начальной и средней школы – 100–130 рублей, зарплата полномочного представителя ОГПУ в регионах и начальника управления в аппарате ОГПУ составляла 350 рублей, оперуполномоченного – 275 рублей в месяц. Наиболее низкими в стране были месячные оклады в 30–50 рублей, которые, например, получал средний и младший медперсонал.
Однако, говоря о привилегированных условиях работы в Торгсине, не следует забывать о различии центра и глубинки. Социальная иерархия 1930-х годов определялась не только принадлежностью к власти и армии или вовлеченностью в индустриальное производство, но и географией проживания. Жалобы управляющих контор и директоров магазинов свидетельствуют, что чем дальше от столиц, тем больше привилегий работников Торгсина оставалось на бумаге. Выплату зарплаты задерживали. Пайки выдавали нерегулярно и не всем, их ассортимент и качество на периферии существенно уступали пайкам торгсиновских работников в крупных городах. Иначе и быть не могло, ведь «золотые» пайки составлялись из тех продуктов, что были в наличии в самом магазине, а снабжение «глубинных» торгсинов было повально плохим. Кроме того, голодных мало прельщали торгсиновские деликатесы. Вместо дорогой пшеничной муки, сыра, копченостей, туалетного мыла, которые покрывали львиную долю стоимости пайка, но не могли накормить семью, люди просили дать им побольше дешевой ржаной муки, крупы. В 1933 году правительство ввело в Торгсине дифференциацию пайков, которая зависела от выполнения плана. Сдельщина больно ударила по работникам мелких магазинов в отдаленных районах, где из-за ограниченного количества покупателей валютный план хронически не выполнялся. «Как можно перевести пробирера на сдельщину, если его работа зависит от сдатчиков ценностей? – восклицал один из директоров. – Есть сдатчики – работает, нет – сидит без дела». Положение усугублялось и тем, что торгсиновский паек не полагался членам семьи – иждивенцам. Поскольку по правилам существовавшей в то время карточной системы иждивенцы должны были снабжаться тем предприятием, на котором работал главный «кормилец», при отказе Торгсина их снабжать иждивенцы оказывались без пайка. В 1933 году работники универмага Торгсина в Жиздре жаловались на то, что «недоедают», «медленно убивают себя», и просили перевести их на общее централизованное снабжение, установленное для государственных предприятий. Просьбы перевести с торгсиновского пайка на паек невалютных государственных предприятий приходили и из других регионов страны.
Материалы региональных контор, с которыми мне пришлось работать – Западной, среднеазиатских и Северо-Западной, – свидетельствуют о высокой текучести и кризисе кадров на периферии. Из-за нехватки людей брали на работу кого придется: престарелых учили отмерять и считать, колбасники работали в парфюмерии. Пытаясь поправить положение, Правление присылало на подмогу работников из Москвы, но удержать их в глубинке было почти невозможно. В этой связи интересен случай с управляющим Туркменской конторы Торгсина Чижовым, который по путевке Правления приехал с группой москвичей налаживать дело Торгсина в Средней Азии. Вскоре в Правление понеслись донесения о провале. Они сообщали об «упадочном настроении» москвичей и «желании всех вернуться в Москву». Но особое возмущение вызывал сам новый туркменский управляющий – Чижов, который отказался заниматься делами, со всеми переругался, запугивал подчиненных «подвалом», а то и вовсе грозил «покончить с собой или кого-нибудь зарезать». По мнению доносивших, своим поведением Чижов хотел ускорить отзыв из Туркмении, заявляя недовольным: «если я Вам не нравлюсь, как руководитель, то отправьте меня обратно в Москву». Он якобы даже просил чернить его перед Правлением, чтобы поскорее сняли с работы.
Не все дурили, подобно Чижову. Кто-то уходил в запой, кто-то просился на лечение. Архивные документы объясняют причины отчаянного поведения людей. Огромная нагрузка ложилась на плечи организаторов Торгсина в регионах – работа на износ, нервное истощение, обострение болезней. Из-за нехватки жилья – Чижов, например, должен был «сожительствовать» в комнате с другим москвичом – посланцы Правления не могли привезти с собой семьи. В конце 1933 года некоторые региональные конторы стали открывать краткосрочные курсы, чтобы готовить для себя кадры на месте, но Торгсину не хватило времени, чтобы решить кадровую проблему.
Условия работы в Торгсине, особенно в период стремительного развертывания его торговли, были тяжелыми. Огромные очереди, нехватка работников, а в результате – многосменная работа, сверхурочные. Работники воевали за выходные дни. Правление запрещало директорам, кассирам, продавцам, оценщикам, контролерам брать выходные в общегражданские дни отдыха и в «базарные дни», потому что именно тогда шел массовый поток покупателей. Однако сотрудники самовольно не выходили на работу, невзирая на наказания. Будни Торгсина состояли из изнуряющих производственных совещаний и политучебы, авралов по составлению детальных и частых отчетов, во время которых бухгалтеры вообще не уходили с работы домой. Директор одного из ленинградских торгсинов писал, что его сотрудники работали с утра до поздней ночи: «Часто просишь остаться – слезы, истерические слезы: „мы больше не можем, забыли о семье, не можем так работать“».
Недостаток помещений представлял хроническую проблему. Специалисты ютились в комнатушках под лестницами, в чуланах, на чердаках, за фанерными перегородками. Вот, например, в каких условиях работали сотрудники универмага № 4 в Ленинграде. Центральная часть бухгалтерии располагалась в комнатушке под лестницей, прозванной из-за тесноты «крольчатником». Душная комнатка высотой 2 метра была рассчитана максимум на 9 человек/столов, ютилось же в ней 18 человек. Если кому-то нужно было встать с места, то непременно со своих мест должны были встать еще несколько человек. Другие сотрудники бухгалтерии располагались на первом этаже за фанерной перегородкой в проходной комнате. Здесь в помещении, рассчитанном на 10–13 столов, работали 32 человека. Тут же за перегородкой в проходе располагалась общая раздевалка, на подоконнике шли многочасовые чаепития, сновали грузчики, которые вносили товар и выносили мусор, ютились уборщицы со своим инвентарем, рядом за другой перегородкой располагался скупочный пункт с очередями и склоками. Шум, разговоры, дым от постоянного курения. К тому же в бухгалтерию все время бегали сотрудники магазина позвонить по телефону, так как на весь магазин телефонов было только два – у директора, которого старались не беспокоить, и у главного бухгалтера.
Материалы позволяют нарисовать групповой портрет работников Торгсина. Доминирующей чертой в нем было ощущение особости и даже элитарности, но оно не было основано на причастности к делу строительства социализма. Источником этого чувства были привилегии, связанные с работой в Торгсине, близость к валютным ценностям и дефицитным товарам. Приведу высказывание руководящего работника Ленинградской конторы Торгсина:
Вне всякого сомнения работа Торгсина непохожа ни на работу кооперации, ни госторговли. Торгсин представляет собой организацию совершенно новую, никто не может взять на себя смелость сказать, что он большой специалист по торгсиновским вопросам. Это не то, что продавать на совзнаки или заниматься рабочим снабжением по распределению имеющихся фондов продуктов и товаров. Мы здесь имеем дело и с золотом, и с безналичными расчетами, и эффективной валютой, и с бонами.
Ощущение особости на практике проявлялось по-разному. Правление Торгсина требовало от работников соответствия высокому статусу – квалификации, достоинства, культурного поведения. Работники же Торгсина, от директоров до уборщиц, в массе своей не воспринимали особость своего предприятия как необходимость предъявлять повышенные требования к себе. Они ожидали социального почитания. Работники торговли в стране хронического дефицита всегда имели особый социальный ореол, ну а работники валютной торговли тем более. Причастность к элитной торговле становилась источником кичливости, хамства, презрительного отношения (и без того сильного в советской торговле) к зависимому покупателю и еще более к тем, кто не имел доступа в Торгсин. Особый социальный статус, который давала валютная торговля, становился источником власти над людьми. Не случайно швейцары у зеркальных дверей Торгсина чувствовали себя вправе толкать зазевавшуюся публику.
Внутренний мир магазинов Торгсина, запечатленный в архивных документах, подобен миру героев Зощенко: склоки, пьянство, интриги, адюльтер на работе, доносительство, подсиживание, семейственность. Ну и, разумеется, воровство. Вопрос о хищениях в Торгсине часто обсуждался в ЦКК и НК РКИ, а также в самом Наркомвнешторге. Комиссии этих организаций проверяли конторы и магазины Торгсина. В январе 1934 года в помощь существовавшей торговой инспекции Наркомвнешторга в Торгсине была создана собственная Особая инспекция по борьбе со злоупотреблениями и хищениями. Каждая республиканская, краевая и областная контора, а также межрайонная база, склад и крупный универмаг должны были ввести штатную должность особого инспектора, который был призван следить за материально-ответственными лицами – продавцами, кассирами, пробирерами, кладовщиками, выявляя «преступные элементы со стороны обслуживающего персонала и их сообщников извне». Судя по списку обязанностей, инспектор, подобно Фигаро, должен был быть вездесущим и ловким, отличаться пристальным оком и быстротой мысли, успеть побывать и в торговом зале магазина, и в складских помещениях, и в бухгалтерии, и в кабинете администрации. Долгая переписка свидетельствует, что конторы не торопились вводить у себя должность этого штатного осведомителя. Правление вынуждено было подстегивать их угрозами. В помощь инспектору в конторах работали совещания «о технике борьбы с мошенничеством».
Однако ни кнут (репрессии), ни пряник («золотые» пайки и высокая зарплата) не остановили хищений. Злоупотребления в Торгсине обсуждались на страницах центральных газет. Воровали и сытые руководители, и голодные подчиненные. Спектр преступлений в Торгсине колебался от тысячных хищений до кражи яблока или куска колбасы. Воровство порождали обычные мотивы – голод и нужда, жадность и корысть.
Руководители Торгсина – герои революции и Гражданской войны, выдержав голод и тифозное время, не могли устоять перед изобилием. Среди особо нашумевших дел было увольнение осенью 1932 года председателя Торгсина Шкляра «за разбазаривание золотого фонда». По тому же делу были привлечены к ответственности заместители управляющего Московской областной конторы Чубайск и Лебедев. По меркам того времени, Шкляр отделался легким испугом. После валютного Торгсина он отправился заготавливать скот в Нижне-Волжский край. Повезло, что проворовался в 1932-м, а не в 1937 году. Разбазаривание государственных средств продолжалось и при Сташевском. В начале 1935 года Г. И. Муст, в тот момент заместитель председателя Торгсина, был снят с работы, исключен из партии, арестован и отдан под суд за хищение государственных средств в размере 15 тыс. рублей. В Правлении Торгсина он не был исключением. Аналогичные обвинения были предъявлены секретарю парткома Торгсина Костко, председателю месткома Ефремову, руководителям управлений и отделов (Сабельману, Шухатовичу, Азовскому, Юргенсону, Закрочинскому и др.).
Высокая зарплата и «золотой» паек позволяли администрации Торгсина (руководители контор, директора магазинов, главные бухгалтеры, товароведы) жить относительно безбедно. Привилегии, однако, не останавливали этих людей от совершения преступлений. Арсенал методов организованных хищений, которые совершались с ведома или при участии администрации, был разнообразен: подделка записей о количестве товаров, фиктивное увеличение или уменьшение остатков при переоценке, продажа низших сортов товаров за высшие (пересортица). Хищения облегчались плохой организацией системы учета, причинами чего были не только халатность и разгильдяйство, но и то, что в начале 1930-х годов в магазинах применялся суммарный учет товаров вместо сортового.
Инспекционные проверки свидетельствовали, что основным методом хищений в Торгсине являлось фиктивное актирование. Расхитители, или, по терминологии того времени, «хищники», списывали товар как потерявший экспортное качество, порченый и якобы уценивали или уничтожали его. Мнимое уничтожение подтверждали фиктивные счета, а «уничтоженный» и «порченый» товар присваивался участниками аферы. В одной из докладных записок отмечалось, что удивительным образом в магазинах портилось количество товаров, кратное количеству сотрудников – по две банки повидла, по 5 кг муки и т. д. на человека. Акты сообщали о «симуляции порчи товаров крысами», «сомнительной порче апельсин». Недостачи оформлялись бухгалтерией как просчеты и естественная убыль – усушка, утруска, примаз, распыл, впитывание. При крупных растратах следы преступлений порой уничтожались с помощью «случайных» пожаров или ограблений. Бандитские грабежи в Торгсине не были редкостью, но непричастность к ним администрации вызывала сомнения в тех случаях, когда «несчастья» случались во время переучета товаров или инспекций. Что только ни придумывали, чтобы скрыть растраты. В Ленинграде один завмаг во время инвентаризации завозил товары к себе в магазин из других магазинов города. Ревизоров подкупали. В архиве сохранилось описание инспекторской проверки одной из контор Торгсина:
(Инспектора. – Е. О.) нагрузили полные сани всякого рода товарами и продуктами. Если бы рабочая бригада так обследовала рабочую кооперацию, то после такой ревизии потребителю ничего бы не осталось. Как акцизные чиновники, которые поедут по селам и местечкам монопольки проверять, а оттуда везут полные подводы свинины, масла и всякого рода хабара. Все эти контролеры хорошо усвоили лозунг т. Бухарина «Обогащайтесь».
Нашумело дело Палея, директора московского универмага № 1 (Петровка, 6/7), который был исключен из партии и отдан под суд «за полное разложение, выразившееся в самоснабжении». По свидетельству документов, в течение года работы в Торгсине (осень 1931 – осень 1932) Палей совершил хищения на сумму 70 тыс. золотых рублей. Были также сняты с работы управляющий Московской областной конторы Торгсина Хейфец (член ВКП(б) с 1917 года) и директора магазинов № 3 (Кузнецкий мост, 14), № 6 (Арбатская пл.) и № 10 (ул. Тверская-Ямская, 1). Материалы проверок региональных контор свидетельствуют, что в 1932 году растраты и кражи, совершенные администрацией Торгсина, произошли на Украине, в Узбекистане, Казахстане, на Дальнем Востоке. В 1933 году в материалах Торгсина фигурирует дело Северной конторы в Архангельске. В Костроме были арестованы пять человек (зам. директора, старшие продавцы, старший бухгалтер и зам. бухгалтера) за недостачу около 500 рублей золотом (1932 – октябрь 1933). В мае 1934 года начальник Особой инспекции Торгсина Бабинчук докладывал в Наркомвнешторг статистику арестов за хищения в краевых конторах:
В Иванове арестовано 8 чел., в Рыбинске – 13 чел. В Татарии привлечено к ответственности 42 чел., из коих арестовано 17 чел., а с остальных взята подписка о невыезде, и привлекаются по закону от 7 августа. В Ростове привлечено 27 чел., на Украине (Днепропетровск, Одесса, Чернигов, Харьков и т. д.) арестовано 127 чел. По Харькову бухгалтер Федорович осужден на 5 лет, по Виннице зав. промбазой Киль на 10 лет, Вайнштейн тоже на 10 лет. По Казакстану директор одного из отделений растратил 1800 руб. зол. и привлечен к ответственности.
В 1934 году в Саратовской краевой конторе недостача составила более 600 золотых рублей. В апреле 1934 года обком ВКП(б) в Одессе снял с работы и отдал под суд директора конторы и несколько заведующих магазинов за связь со спекулянтами и злоупотребления. В 1935 году Особая инспекция Торгсина вскрыла крупномасштабные хищения в Харькове с целью перепродажи товаров на рынке по «спекулятивным» ценам. Арестованным инкриминировались подделка записей о количестве товаров, фиктивное увеличение или уменьшение товарных остатков при переоценке, продажа низших сортов за высшие. Из привлеченных к суду 27 работников конторы и магазина № 2 в Харькове двое были приговорены «к высшей мере социальной защиты» – расстрелу, остальные осуждены на разные сроки заключения. В том же документе приводятся и другие факты хищений, совершенных заведующими универмагов, складов и баз на Украине, в Западной области и Средней Азии. Особая инспекция в заключение отмечала, что, несмотря на строгие меры, число преступлений в Торгсине выросло и приняло массовый характер.
От относительно сытой администрации спустимся по иерархической лестнице к рядовым работникам Торгсина – продавцам, кассирам, приемщикам ценностей. Архивные документы представляют полный арсенал классических методов хищений в торговле, которые создавали «излишек» в пользу продавца: обвес, обмер, обсчет, пересортица, чрезмерная «зачистка» продуктов, смешивание продуктов, например муки с сахаром или добавление воды в сметану и пр. Но в ходу были и специфические способы махинаций, порожденные особенностями Торгсина. Приемщики ценностей могли занизить вес сдаваемых предметов и присвоить разницу в цене. В документах упоминаются случаи (а сколько осталось невыявленных), когда покупатель недополучил стоимость за несколько граммов золота, приемщик утаил крышку от часов или «отщипил» кусочек от сдаваемого металла. Валютные кассиры срезали лишние талоны «для себя» или отбирали книжки у малолетних, требуя привести родителей, но при этом «забывали» оформить акты изъятия. Книжка чаще всего так и оставалась у кассира, так как дети боялись сказать родителям, что стащили ее. Распространенным нарушением в Торгсине была продажа «по ошибке» знакомым и родственникам товаров на сумму бóльшую, чем было указано в их товарной книжке.
Одним из наиболее распространенных способов в арсенале махинаций работников Торгсина было вторичное, а точнее сказать многократное использование товарных книжек и отрезных талонов. При оплате товара кассир срезал с товарной книжки контрольные талоны на сумму покупки, а после полного использования суммы на книжке она погашалась. В конце рабочего дня кассир сдавал выручку, отоваренные отрезанные талоны и погашенные книжки счетчику. Тот пересчитывал их, а потом вместе с кассиром запечатывал использованные книжки и талоны в бандероль и пломбировал ее. Оба расписывались за сданную сумму. Бандероли направлялись затем в тиражную комиссию конторы, в которую, к слову сказать, входил и представитель ЭКУ ОГПУ. После очередного пересчета погашенные книжки и талоны в присутствии членов тиражной комиссии сжигались в котельной. Однако по мере продвижения по этой длинной цепи из магазинов в топку отрезанные талоны и погашенные товарные книжки исчезали из бандеролей и мешков. Воровали кассиры, счетчики, члены тиражной комиссии, подсобные рабочие. При личном обыске у контролера магазина Торгсина Сапонджянца, например, было обнаружено 9 торгсиновских книжек, в том числе погашенные, а также отрезанные талоны. После кражи отслужившие книжки и талоны начинали вторую жизнь. Штамп универмага «подлежит обмену» позволял обменять старые книжки на новые; бывшие в употреблении талоны продавцы и кассиры использовали как только что отрезанные (товар на эту сумму присваивали) или искусно подклеивали их к действительным товарным книжкам. Подделка раскрывалась позже, в счетной части магазина при сличении талонов. Ворованные книжки и талоны для вторичного использования отсылали в те города, где их можно было продать по более высокой цене.
Воровство облегчалось бесхозяйственностью и отсутствием контроля. В глубинке порой положение было таково, что, как говорится, «лишь ленивый не возьмет». Вот, например, описание порядков в Хабаровске:
Приемка золота производится кассиром Госбанка, но каждый день золото в банк не сдается, а собирается по 10 дней и хранится в магазине Торгсина в несгораемом сундуке, который запирается очень плохо и по заявлению кассира при таком запоре, золото может уплыть. Золото шлих принимается разных проб, ссыпается в коробочки из-под папирос. Есть случаи россыпи шлиха и смешения проб… Учет и отчетность в очень плохом состоянии, товары не учтены по ассортименту, количественно, а по группам и в суммах. Товары на складе и холодильнике бухгалтерски совсем не учитываются и на 1.11 Хабаровское Отделение не знает, сколько и каких товаров оно имеет у себя. Документы хранятся безобразно. Часть (денежн.) – у бухгалтера на дому, часть – в конторе Уполномоченного НКВТ и часть – на окне магазина.
Похожее положение было и в Благовещенске. А вот описание торгсина в Никольск-Уссурийске:
Магазин Торгсина не имеет хороших запоров или даже дверей. Запирается замочком и печатается сургучем, так что в любой момент может постичь несчастье. … Приемка золота производится зав. магазином на его доброе усмотрение (не спец. по золоту), золото собирается по две недели и больше и хранится в магазине в маленькой выданной Госбанком (шкатулочке)… Потом собранное золото везется во Владивосток без всякой охраны и без печати, что создает также угрозу к хищению.
В арсенале у работников Торгсина были и другие методы выживания и обогащения. Уже после Торгсина в годы брежневского застоя, в валютных «Березках» одним из основных способов махинаций была двойная касса. Работники «Березки» покупали на свои деньги товар в обычной торговой сети, а потом перепродавали его за валюту в своем магазине. Будучи уверена, что «двойная касса» появилась задолго до «Березки», я искала ее описание в материалах Торгсина и наконец-то нашла. Управляющий Узбекской республиканской конторы в числе прочих правонарушений привел случай, в котором работники лабаза и мясного отдела торгсина на свои деньги скупали мясо, ворованное с местного мясокомбината, а затем перепродавали его в Торгсине за золотые рубли.
Массовым способом самоснабжения в советской системе было мелкое воровство. Люди, воровавшие на работе или «с работы», даже получили специальное название – «несуны». Работники Торгсина украдкой подъедали его запасы на работе, особенно штучный, фасованный товар, «варили обеды из отходов», «стреляли» торгсиновские папиросы, распивали вино в кладовке, устраивали чаепития с торгсиновскими «конфектами» (списки уволенных пестрят подобными случаями). Что могли уносили домой, благо дело, сторожа с осени 1932 года были свои, гражданские, часто сами входили в долю. Кто-то нес домой в кармане пару шоколадных конфет, яблоко, «три французские булочки (маленькие)», кто-то – товар покрупнее: мороженую рыбу, ветчину и сыр, опоясывался метрами торгсиновских тканей. При «личном досмотре» в одном из магазинов в Ленинграде у уборщицы, например, нашли две устрицы. Другой пример из акта инспекции: «8 апреля в 11 часов утра рабочий товарищ Коробков Егор Никитович (работал в универмаге № 8) был задержан с поличным. В сумке обнаружено 2,5 кг кускового сахара, 600 г сливочного масла и 1 распечатанная коробка папирос „Стормонг“».
Администрация магазинов пыталась бороться с «несунами». «Отряды легкой кавалерии» – Гражданская война закончилась, но ее образы сохранились – проводили неожиданные проверки шкафов-раздевалок, где хранились личные вещи сотрудников, а также обыскивали людей при выходе с работы. Интересная сцена описана в документах ленинградского торгсина. Потерпевший некто Тумасов жаловался заместителю управляющего Ленинградской городской конторы:
Вчера, т. е. 21.09.34 г., вечером я, как производитель работ заехал в магазин «Торгсин» по Советскому проспекту (продмаг № 6) для проверки хода ремонтных работ. Дав необходимые указания рабочим, я вышел из магазина, и не успев пройти несколько шагов, как ко мне подошел неизвестный гражданин и, остановив меня, спросил «являюсь ли я сотрудником магазина». На мой вопрос «в чем дело» неизвестный гражданин назвал себя представителем «легкой кавалерии» и показал какое-то удостоверение. Я ему ответил, что я не сотрудник магазина и вообще не торговый работник «Торгсина», а производитель работ по ремонту данного магазина. Тогда неизвестный гражданин потребовал, чтобы я с ним прошел в подворотню за угол дома для производства личного обыска. Не понимая в чем дело и не видя никаких оснований для своего задержания вообще, а тем более для обыска, и полагая, что, очевидно, гражданин меня в чем-то подозревает, я предложил последнему пройти со мной в помещение магазина и там выяснить интересующий его вопрос. Гражданин в магазин зайти отказался и стал уговаривать меня зайти с ним под ворота и разрешить ему осмотреть мои карманы. Тогда я вторично спросил его: «Вы меня в чем-либо подозреваете?» Последовал ответ в грубой форме: «Это Вас не касается, или подчинитесь моему требованию (т. е. обыску) или я Вас отправлю в отделение милиции».
Читаешь, и одолевают подозрения, а не мошенник ли этот представитель «легкой кавалерии»? Может, он обманом завлекал испуганных покупателей Торгсина в подворотню и там грабил? Но продолжение жалобы опровергает сомнения. Был вызван постовой милиционер, и гражданина Тумасова препроводили в отделение милиции. Представитель «легкой кавалерии» настаивал на проведении обыска на основании того, что у Тумасова «имеются торгсиновские боны». В отделении милиции Тумасов узнал, что правила Торгсина разрешают «легкой кавалерии» проводить обыски сотрудников. Однако Тумасов не позволил себя обыскивать, заявив, что это «оскорбляет его гражданскую честь». В заключение он добавил, что «не представляет себе положения (курсив мой. – Е. О.), по которому он вынужден был бы разрешить выворачивать свои карманы под воротами зданий г. Ленинграда». На дворе стоял сентябрь 1934 года. Пройдет немногим более двух месяцев, и там же, в центре Ленинграда, Леонид Николаев застрелит С. М. Кирова. Казавшееся невозможным станет реальностью. Тысячам людей придется вывернуть свои карманы и не только – пойдут массовые аресты, обыски и расстрелы.
Акты рейдов «легкой кавалерии» представляют длинный список изъятого ширпотреба и гастрономических продуктов. «Несуны» отнекивались и оправдывались: «сумка не моя», «нашла в мусоре», «взял судака, так как все равно нельзя продать», «взяла поносить» или «взяла в счет пайка», «мандарины и орехи для больного ребенка», «дома жена ругалась, что есть нечего, пришел пьяный, взял кусок мяса», «принесла с собой из дома». Продавцы, у которых были собственные торгсиновские книжки, вызывали подозрение, так как книжки могли служить прикрытием хищений на работе. Таким приходилось оправдываться за каждую покупку в своем магазине. Работникам магазина требовалось разрешение директора и на то, чтобы сдать ценности в своем магазине. Те, кто приносил «обеды» из дома, получали выговор.
По итогам рейдов «легкой кавалерии» в магазине проходил товарищеский суд, решавший судьбу «несунов». Приговоры были разные – от выговора и внушения до увольнения, лишения пайки, исключения из профсоюза, отдачи под суд. Приведу протокол одного из таких судов. Он иллюстрирует характер и методы краж, а также механизм и логику наказаний. Суд проходил 7 июля 1935 года в московском торгсине № 4 (Покровка, 55). Отряд «легкой кавалерии» несколько дней назад обнаружил при обыске 215 граммов колбасы на сумму 10 копеек золотом в личном шкафу у уборщицы продовольственного отдела Сократовой (ее также обыскали при выходе из продовольственного отдела по окончании работы, но ничего не нашли). Сократова признала себя виновной в хищении. Свой поступок она объяснила тяжелым материальным положением: на ее иждивении было двое детей, 7 и 10 лет, и престарелая мать.
Вот вопросы, заданные Сократовой:
Тов. Люшин (председатель суда. – Е. О.) к Сократовой: сколько раз совершала хищения, какая цель была оставить колбасу в шкафу и зачем был пришит карман на рубашке (курсив мой. – Е. О.).
Сократова: Кражу совершила первый раз. Колбасу оставила в шкафу, потому что не было времени поесть, работала, на рубашку пришит не карман, а заплата.
Тов. Фишкина – (свидетель) – говорит суду о том, что при обыске Сократовой был обнаружен аккуратно пришитый карман на рубашке вместимостью на 2 килограмма.
Вместимость кармана впечатляет. Здесь же и новый штрих – карман маскировался под заплату. Казалось бы, кому придет на ум спрашивать, зачем на одежде пришит карман. Однако в 1930-е годы карман мог быть не только деталью одежды, но и изобретением в борьбе за выживание. По логике того времени наличие кармана могло стать преступлением. Другой вопрос, который приходит на ум после прочтения документа: Сократову поймали, а сколько человек успели съесть украденную колбасу или другие продукты, вместо того чтобы оставлять их в шкафу «на потом»? В продовольственном отделе этого магазина на момент товарищеского суда была растрата в 200 золотых рублей. Кража Сократовой составила всего лишь 10 копеек, значит, было много и других «несунов».
Приговор товарищеского суда в отношении Сократовой был довольно мягким и не без курьезности. Она получила строгий выговор и была переведена из продовольственного в другой отдел, подальше от головокружительно пахнущих деликатесов. Щадящий приговор объяснялся тем, что Сократова хорошо работала в магазине в течение двух лет, была ударницей (за этот проступок ее из «ударниц» исключили) и ранее не имела взысканий. Судьи проявили человечность, приняв во внимании и ее тяжелое материальное положение. Мягкое наказание Сократовой было исключением. Как свидетельствуют другие акты «легкой кавалерии», в большинстве подобных случаев людей увольняли с работы и отдавали под суд. Судебные дела по Торгсину должны были рассматриваться в течение 20 дней. По уголовным делам о хищении порой выносили и показательные расстрельные приговоры.
Из-за фрагментарности данных трудно оценить общие материальные потери по причине воровства в Торгсине. Можно провести лишь приблизительные расчеты. Отчетный баланс Наркомата торговли за 1933 год свидетельствует, что потери от хищений, недостач и списания пришедших в негодность товаров по всей системе наркомата составили 3,6 млн рублей. Сколько из этих миллионов приходилось на долю хищений в Торгсине? Данные за 1932 год дают некоторое представление об этом. Докладная записка о результатах проверки Торгсина сообщала, что «по неполным данным в 1932 году недостачи превысили 800 тыс. руб.». Исходя из этого, можно предположить, что в результате крупных хищений и «несунства» Торгсин терял порядка миллиона рублей в год.
В официальных документах Торгсина голод никогда не рассматривался в числе причин массового воровства. Власти винили в этом «засоренность торгового аппарата социально чуждыми и уголовными элементами»; этим и объясняли необходимость чисток. Первая массовая чистка Торгсина прошла по постановлению Президиума ЦКК и Коллегии НК РКИ весной – летом 1933 года. Время ее проведения указывает на то, что она была «эхом» генеральной партийной чистки, объявленной в стране в декабре 1932 года и продолжавшейся весь следующий год – руководство Торгсина шло в ногу со сталинским временем. В соответствии с приказом Наркомата торговли «вычищению» подлежали «политические противники» (меньшевики, эсеры, троцкисты), уголовные элементы, а также «бывшие» и «социально чуждые» (кулаки, административно высланные, бывшие торговцы, дворяне, полицейские, лица духовного звания, «лишенцы»). Аттестационные комиссии в составе уполномоченного Правления, секретаря местной партячейки и месткома все лето – а некоторые захватили и осень – чистили кадры Торгсина. Списки уволенных с краткими характеристиками, порой похожими на доносы, сохранились в архивах. Но этим дело не закончилось. Зимой 1934 года в Торгсине прошла «самопроверка аппарата». В начале января 1935 года Правление Торгсина, отмечая значительное число злоупотреблений, вновь инициировало проверку кадров, грозя наказать не только «чуждых», но и тех руководителей, которые приняли их на работу, – «за потерю бдительности». Кроме политически вредных и социально чуждых в 1933–1935 годах значительное число работников Торгсина было «вычищено» за должностные преступления: обман покупателей, недостачи, чаевые и взятки («получение 10 долларов от прислуги американского посольства»), присвоение забытых клиентами предметов, пьянство, прогулы и опоздания, семейственность, грубость с покупателями, сокрытие судимостей, а также за плохие показатели работы, непрофессионализм («уволен как неимеющий квалификации и сомнительный»), непринятие мер против антисоветских разговоров («анекдоты в бухгалтерии о тов. Сталине, критика отмены карточной системы, пуска метро и о банкетах у тов. Литвинова»), связь с заграницей («имеет родственников в САСШ») и безо всякой причины – по «освежению» кадров. Исполнители руководствовались словами наркома внешней торговли Розенгольца о том, что при малейшем сомнении в том или ином работнике лучше удалить его из системы без явных доказательств вины, нежели оставить, не будучи уверенным в честности этого человека. Правление порой вмешивалось и пересматривало результаты решений местных проверочных комиссий, требуя объяснить, почему уволены партийцы, а иногда, напротив, в результате доносов инициируя процессы против тех работников, которым удалось благополучно пережить чистку. Основными видами наказаний были увольнение и запрет впредь работать в системе Торгсина, но встречаются и решения о привлечении к партийной и уголовной ответственности и передаче дела в ОГПУ.
Протоколы проверочных комиссий напоминают судебные процессы – свидетельские показания, улики, результаты обысков, только роль адвокатов выполняли сами обвиняемые. Протоколы иллюстрируют и основные способы социальной самозащиты того времени. Люди скрывали свое происхождение, утверждали, что якобы не знали о судьбе арестованных супругов или других родственников, отказывались от них, подавая на развод или переезжая на другое место жительства. Одним из способов социальной и политической реабилитации был выход замуж за ответственного работника.
Торгсин не дожил до Большого террора, его закрыли накануне. Однако репрессии не обошли людей, которые когда-то работали в нем или покупали товары в его магазинах. Имена одних, например Сташевского и Левенсона, нам известны, но множество других навсегда затерялось в истории.
