Осознав истину, я оцепенел, не в силах даже моргнуть. Сегодня была Вальпургиева ночь – та самая единственная ночь в году, когда, согласно старым гримуарам и легендам, зло обретало свободу и возможность бродить по земле, делая все, что ему заблагорассудится. И я понял, что это значит. Эта ночь давала Фрэнку наилучшую возможность вернуть свою душу, однако все освобожденное зло могло ему противостоять. И все-таки Фрэнку было бы чрезвычайно легко дотянуться до своей души, ибо, согласно поверью, все неприкаянные души также выпускали из темницы странствовать по миру. Я рассказал обо всем Фрэнку, и на его лице появилась гримаса беспокойства.

– Я проведу ритуал, – сказал он наконец. – Ты признал, что этой ночью у меня больше всего шансов вернуть душу, и ничто из сказанного тобой не помешает мне совершить церемонию.

– Ладно, – сказал я. – И поскольку у меня есть все необходимое, чтобы соорудить две пентаграммы, я останусь на эту ночь у тебя. Но завтра, независимо от того, вернется ли твоя душа в тело или нет, я покину Брэдмур, и ничто из сказанного тобой не помешает мне это сделать. И я бы посоветовал тебе поступить так же; если все-таки уйдешь или останешься, пообещай замуровать лестницу. Если не пообещаешь, я уничтожу все оснащение, какое привез, и тогда ты не сможешь вернуть свою душу. Обещаешь?

– Обещаю, – сказал Фрэнк, и я понял, что он говорит серьезно. – Клянусь именем… именем… – Он не смог договорить, но знал, что в его собственных интересах сдержать слово.

Затем я увидел нечто такое, от чего у меня кровь застыла в жилах. К окну прижалось лицо – так сильно прижалось, что стало похожим на плоскую маску. Мне не нужно было приглядываться, чтобы понять, что это де Вилль. Но волосы у меня встали дыбом не от лица как такового, хоть оно и было отмечено печатью разложения, распухло от скверны. Нет, дело было не только в лице. Прямо над заостренными ушами виднелись изогнутые рога…

Жуткая тварь, явившаяся столь открыто, оказалась непосильным бременем для Фрэнка. На этот раз он не вскрикнул, а согнулся пополам и рухнул на пол.

Я сходил за водой, чтобы привести его в чувство. Идя по коридору с чашкой воды, я услышал, как в комнате, где лежал Фрэнк, тихонько приоткрылось окно.

Я подошел к двери. Судя по звукам, что-то пролезло сквозь окно и с глухим стуком упало на пол.

Затем раздался еще один звук падения, на этот раз более мягкий… как будто шлепнулась мокрая тряпка.

Я толкнул дверь. Она открылась бесшумно. Я вошел и увидел де Вилля, стоявшего рядом с бесчувственным телом Фрэнка, а позади визитера был кто-то еще.

Оно…я не знаю, с каким из обитателей этого мира можно сравнить это существо, разве что с медузой. Но у медузы нет ног и нет глаза, торчащего на стебельке из центра тела.

Де Вилль отступил и пробормотал какие-то странные слова. Я не Ипсиссимус , поэтому их смысл остался для меня тайной. Но это совершенно точно был некий приказ, адресованный Твари, ибо она начала двигаться к Фрэнку.

Ступая по-прежнему бесшумно, я подошел к столу, на котором стояла фляжка со святой водой. Тварь была сосредоточена на Фрэнке, а де Вилль стоял ко мне спиной. Я отвинтил крышечку и плеснул на Тварь святой водой.

Эффект наступил тотчас же. Тварь распалась на облако сверкающих атомов, а фляга со святой водой опустела. Но от де Вилля это не избавило. Он повернулся ко мне и закричал: «Проклинаю тебя во имя…» Договорить, однако, не успел. Я в мгновение ока вытащил из кармана небольшое золотое распятие, которое всегда ношу с собой, и швырнул в его злобную физиономию, изуродованную гниением. Он издал жуткий вопль и исчез в клубах дыма. На миг я узрел нечто еще, неописуемо мерзкое, а потом в опустевшей комнате остались только мы с Фрэнком, по-прежнему без сознания. Снаружи, где-то посреди вересковой пустоши, завыла собака.

В остальном повсюду царила тишина.

Фрэнк застонал и попытался встать. Я помог ему добраться до диванчика, где он отдыхал, пока я сооружал две пентаграммы.

– Итак, – спросил я его, – у тебя есть при себе десять фунтов?

Он проверил и кивнул, помахав деньгами у меня перед носом.

– Ладно, – сказал я. – Теперь тебе вот что нужно сделать. Возьми эти деньги и просиди с ними в пентаграмме всю ночь. Когда что-нибудь придет – а оно обязательно придет, – ты должен показать ему деньги и заявить, что хочешь выкупить свою душу. Ты меня понял?

Он заверил меня, что понял, и тут солнце скрылось за горизонтом. Мы подошли к своим пентаграммам, и я услышал, как Фрэнк отчаянно пытается прочитать «Отче наш».

Ночь обещает быть долгой, подумал я.