Там, где сердце

Я только что прошел по вашему дому. Я лежал на вашей кровати и пытался узреть лицо жены, парящее надо мной, как в былые времена. Дольше всего я пробыл в детской, потому что именно там начал умирать. Прежде чем действительно умру, хочу рассказать вам, кто я такой и почему оказался здесь – и мне придется все это записать.

Я сижу за вашим обеденным столом, но вы найдете меня в другом месте. Если вы это читаете, значит, уже нашли. От меня мало что останется, и, чтобы вы сумели понять, с кем имеете дело, представлюсь еще раз. Я тот человек, чей дом вы купили. Это мой дом, и теперь вы от меня никогда не избавитесь.

Ничего не имею против вас лично. Вы двое не виноваты в том, что чуть не погубили меня и мою жену – вам и не положено было понимать, что именно вы творите. Я не могу допустить, чтобы это меня остановило, но, по крайней мере, могу объяснить, что мною движет. По правде говоря, мне не стоило пускать вас или кого-то еще в свой дом.

Может, вы помните, как пришли сюда впервые. Шел дождь. Я сидел в гостиной, слушал, как он стучит по окнам и думал о том, что ему меня не достать. Наконец-то я почувствовал умиротворение и уют. На самом деле, я гадал, не станет ли шум дождя последним, что я услышу в своей жизни, сумею ли погрузиться в тот покой, где должна была пребывать моя жена – и тут подъехали вы.

Выбравшись из машины и пробежав по дорожке, вы промокли насквозь. Буду честен: я не спешил открывать дверь. Но потом услышал, как вы сказали, что видели кого-то в гостиной, и я понял, что раскрыт. Сжалился над вами, оказавшимися во власти грозы.

Не думаю, что вы заметили, как я отстранился, когда вы вошли. Когда вы шагнули через порог, у меня возникло чувство, что вы уже считаете этот дом своим. Вы заметили, что повесили свои мокрые пальто так, словно уже поселились здесь? Может, вы слишком промокли, чтобы ждать, пока я подскажу, куда их повесить, но из-за вашего поступка я ощутил себя лишним, неуместным.

Это была одна из причин, по которым я почти ничего не говорил, когда показывал вам дом. Вы бы все равно не стали меня слушать – были слишком заняты, подмечая трещины на штукатурке, отклеившиеся от сырости обои и то, что некоторые двери перекосились. На самом-то деле, когда мы спустились, я был убежден, что вы передумали. Возможно, даже заметили, какое облегчение я испытал. Я удивился, когда вы спросили, можно ли побыть несколько минут одним. Позволил вам подняться без сопровождения, хотя, должен признаться, мне было неприятно слышать, как вы там, наверху, бормочете. И все, на что меня хватило, когда вы вернулись и сказали, что дом вас заинтересовал, – это сделать непроницаемое лицо, скрывая потрясение.

Вы, наверное, решили, что я пытаюсь заставить вас предложить лучшую цену, однако дело совсем не в этом. Просто моя уверенность в том, что я должен покинуть дом, где мы с женой прожили все годы своего брака, ослабевала. Я посоветовал вам обратиться к агенту по недвижимости, но на самом деле это был лишь способ избежать прямого отказа. Я должен был рассказать вам о своей жене. Вы знали, что я продаю дом, потому что она скончалась, и выразили сочувствие, но я должен был признаться вам, что она умерла прямо здесь.

Когда вы ушли, я поднялся наверх и лег на кровать, где она испустила дух. Иной раз я лежал там, закрыв глаза, чтобы увидеть ее лицо, и почти слышал, как она говорит со мной. Я спросил ее, как мне быть с вами, и она как будто попросила не позволять чувствам брать надо мной верх, больше думать и меньше чувствовать; она часто так говорила. Я думал, она имеет в виду, что я не должен оставаться в доме, как в западне, и, если заберу с собой кровать, мы все равно будем вместе. Я принял ваше предложение, подписал контракт и продал дом – и в тот самый миг, когда довершил последний росчерк, почувствовал, что отказался от собственной души.

К тому времени уже было слишком поздно что-то менять, или, по крайней мере, я так думал. Я уже согласился съехать, чтобы вы смогли начать ремонт и оформить закладную. Когда грузчики перенесли в фургон все необходимое, я прошел по дому, убеждаясь, что ничего не забыл. Опустевшие комнаты пробудили пустоту и во мне, я почувствовал себя бездомным, как будто мы с женой никогда здесь и не жили. Даже фургон казался уютнее, и, направляясь на новую квартиру, я сидел в кузове на нашем диване.

Я купил эту квартиру на деньги, полученные по страховке жены, если припоминаете. Мы всегда были застрахованы одинаково. Учитывая, что наша кровать и прочая мебель, которую мы выбирали вместе, переехали в новое жилище, оплаченное из ее страховки, она должна была сопровождать меня, верно? Я так думал в первую ночь, когда выключил лампу, лег в постель и стал ждать, когда она появится.

Но никто не пришел, я остался наедине с темнотой. Отопление было включено, однако постель как будто становилась все холоднее. Я всего лишь хотел ощутить себя не в полном одиночестве. Однако ночи сменяли друг друга, и постель продолжала остывать, пока я не почувствовал, что сдохну от холода там, куда позволил себя выселить – в том месте, которое совсем не походило на мой дом.

Вам интересно, наверное, почему я не обратился к медиуму, если так сильно хотел воссоединиться с женой. Все дело в том, что она была очень скрытным человеком, и я не мог попросить ее общаться со мной в присутствии незнакомца. Кроме того, я больше не верил в такие вещи. Не верил с тех пор, как вообразил, что удостоился знамения и у нас будет ребенок.

Мы зачали дитя слишком поздно. Это был единственный раз, когда жена дала волю чувствам. После многих лет неудачных попыток она внезапно забеременела, когда перестала надеяться на успех. Я боялся за нее все месяцы беременности, а она говорила, что я не должен опасаться: чему быть, того не миновать, и мы будем готовы, что бы ни случилось. Она даже не переделала гостевую комнату в детскую, хотя у нас все равно никогда не было гостей.

Моя жена легла в больницу на месяц раньше, чем предполагалось. Я узнал об этом, когда мне позвонили из больницы в банк. Я навещал ее каждый вечер, но не мог видеться с ней в будни – слишком многие коллеги были в летних отпусках. Начал опасаться, что не сумею вырваться с работы, чтобы быть рядом с ней при родах.

Но однажды вечером я увидел нечто, заставившее меня подумать, что нет причин беспокоиться о ней. Я поднимался в темноте в спальню, как вдруг заметил, что оставил включенным свет в комнате для гостей. Открыл дверь, выключил свет и в тот же миг узрел не гостевую, а детскую с колыбелькой и обоями, на которых плюшевые мишки танцевали хоровод. Когда же снова щелкнул выключателем, передо мной опять была всего-навсего гостевая, но мне было все равно: я-то помнил, что мне открылось. В тот момент я еще не знал того, что знаю сейчас.

Вот почему, когда меня срочно вызвали с работы в больницу, я был уверен, что роды пройдут хорошо, а когда узнал, что ребенок родился мертвым, то показалось, что дом обманул меня, или же это сделали мои собственные глаза. Ощущение было такое, словно это именно я убил собственного ребенка, приняв слишком многое на веру. Я с трудом осмелился навестить жену.

Она пыталась убедить меня, что все эти перипетии не важны. Мы все равно будем вместе, и наши дружеские отношения останутся такими же, как и на протяжении многих лет. Но она, похоже, решила, что оставлять меня одного опасно, так как вернулась домой раньше положенного срока, лишь бы побыть со мной. В ту ночь в постели мы обнимали друг друга нежнее, чем когда-либо, и казалось, это все, что нам было нужно, все, что нам когда-либо могло понадобиться.

Но посреди ночи я проснулся и обнаружил жену в агонии, ей было так больно, что она не могла ни двигаться, ни говорить. Я ринулся звонить в скорую полуголый, однако было слишком поздно. Вернувшись, я обнаружил, что кровь отхлынула от ее лица – меня даже не было рядом, чтобы подержать ее за руку в самом конце. Я стоял там, словно не имея права прикасаться к ней, ведь ее убили мои чувства – или ее тревога из-за моих чувств.

Теперь вы понимаете, почему я не сказал вам, где она умерла. Это было бы равносильно признанию, что я надеялся, что она все еще пребывает где-то в доме. Иногда я как будто чувствовал ее рядом с собой, засыпая. Но переехав в новую квартиру, не мог спать, просто лежал, замерзая все сильнее, пока ночи удлинялись. Я подумал, что она, возможно, покинула меня, поскольку я ей надоел. Точно знал, что она где-то есть, и она живая.

К тому времени вы уже начали ремонтировать дом, и я чувствовал, что он мне не принадлежит, хотя юридически по-прежнему был его хозяином. Иногда я проходил две мили до него поздно ночью, страдая бессонницей. Говорил себе, что хочу убедиться, что никто в него не вломился. Помню, как однажды вечером заглянул в окно на переднем фасаде. При свете уличного фонаря увидел, что вы содрали обои и сбили штукатурку. В оранжевом мерцании, проникавшем снаружи, в доме все потемнело, и разрушения казались масштабнее, чем были на самом деле, а комната выглядела так, словно в ней не жили много лет. Я почувствовал, что и сам практически не существую, и быстро ушел – брел всю ночь, сам не зная куда, пока рассвет не окутал меня ледяным туманом, и я долго сидел в своей квартире, съежившись, чтобы согреться.

После этого я старался держаться подальше от дома. Доктор прописал мне таблетки – старое доброе снотворное, не вызывающее привыкания. Но мне не понравилось, как оно действовало. Я засыпал слишком быстро, и воспоминания покидали меня, не оставляя даже сновидений. Я знал, что нужно высыпаться, иначе останусь без работы из-за того, что допускаю слишком много ошибок в банке. Поэтому я по ночам погружался в сон без сновидений, пока вы не оформили закладную и не выкупили дом.

Я рассчитывал, что это принесет мне облегчение. Меня не должно было так тянуть к дому, ведь он мне больше не принадлежал. Но в день, когда я должен был отдать последний ключ, я почувствовал себя хуже, чем когда подписывал контракт, и поэтому сделал копию ключа на память.

Я не понимал, зачем так поступил. Каждый раз, когда подумывал о том, чтобы воспользоваться им, представлял себе, как меня ловят в доме, как я оказываюсь в полиции, в тюремной камере. Если меня опять тянуло вернуться домой, я старался погрузиться в работу или, находясь в квартире, довольствоваться воспоминаниями о том времени, которое мы с женой провели вместе. Только вот сидя там и борясь с искушением отправиться в свой дом, я чувствовал себя так, словно уже угодил в тюрьму. Так продолжалось неделями, и я все твердил самому себе, что пора привыкнуть к новой жизни, потому что дом уже не имеет ко мне никакого отношения. Продолжал принимать таблетки перед сном, и врач продлил рецепт. И вот как-то утром я проснулся с ощущением холода и пустоты, с трудом понимая, кто я и где нахожусь – словно часть меня украли, пока я спал.

Сперва я подумал, что все из-за таблеток. Я шел на работу, начался снегопад; мир вокруг меня как будто рассыпался на части, и я чувствовал себя схожим образом. Я дрожал даже в банке, прислонившись к батарее. Заставил себя сесть за стойку, когда пришло время открываться, но менеджер, увидев, в каком я состоянии, велел отправляться домой и сидеть там, пока мне не станет лучше. Он заказал такси, но я вышел из машины, едва банк скрылся из вида. К тому времени я уже знал, что должен вернуться в дом, а не в квартиру.

Видите ли, я понял, что упустил. Существовала некая его часть, которую я не мог вспомнить. У меня сохранились воспоминания о том, как мы с женой занимались любовью и как по очереди готовили разные блюда, но то, каким образом мы проводили вечера, полностью стерлось из моей памяти. Я прорвался к дому сквозь снегопад, который царапал лицо и проникал под одежду, и в конце концов понял, что произошло. Вы снесли стену и превратили две комнаты в одну.

У меня и моей жены предположительно были гостиная и столовая. Видимо, мы переходили из одной комнаты в другую, когда заканчивали ужинать, но я ничего этого не помнил – я совершенно забыл, как выглядели оба помещения. Годы моей жизни, того, что осталось от моего брака, украли в один миг. Я стоял, под гнетом снега превращаясь в камень, и таращился на рану, которую вы нанесли дому, на обнаженные кирпичи и пол, покрытый строительной пылью, и постепенно осознавал, что мне необходимо попасть внутрь.

Я хранил ключ под подушкой. Конечно, мог бы проникнуть в дом иначе – на улице не было ни души, и снегопад ослепил прочие дома, – но вы позаботились о защите от взломщиков. Я с трудом добрался до квартиры, намереваясь забрать ключ. По пути все время падал и в последний раз так дрожал, что еле сумел подняться. Мне понадобилось пять минут или около того, чтобы открыть входную дверь моего нового дома; я все время ронял ключи и не мог их подобрать. Очутившись в своей квартире, я чувствовал себя так, словно никогда не перестану трястись. С трудом сжав ключ от дома в кулаке, я забрался в постель.

Несколько дней я думал, что умираю. Когда лежал под одеялом, мне было так жарко, словно я вот-вот начну таять, но стоило его сбросить, как дрожь возвращалась. Когда я просыпался – а это, наверное, случалось сотни раз, – то боялся, что вы уничтожили еще что-то из моих воспоминаний, что от меня ничего не останется, прежде чем я умру. Лихорадка прошла, но я был так слаб, что доковылять мог лишь до кухни или туалета. Иногда приходилось ползти. Едва силы начали восстанавливаться, я почувствовал, что вы начали переделывать очередную комнату.

Даже решил, что знаю, которую. Она не оставила такой дыры в моей памяти, как предыдущие, но я должен был вам помешать, пока вы не сотворили что-нибудь похуже. Теперь я знал, что если моя жена и пребывает где-то в этом мире, то лишь в доме. Я должен был защитить ее от вас, и потому надел столько одежды, сколько смог, и заставил себя выйти наружу. Я чувствовал себя таким неполноценным, что постоянно оглядывался: мне казалось, я не оставляю следов на снегу.

Я был почти на месте, когда встретил бывшую соседку. Я не хотел, чтобы меня видели вблизи от дома, потому что смахивал на грабителя. Отчаянно соображая, что ей сказать, я внезапно понял, что она меня совсем не узнает, а таращится лишь потому, что удивляется, откуда взялся на ее улице человек, выглядевший так, как выглядел я. Мне оставалось лишь пройти мимо, завернуть за угол и, когда улица опустеет, вернуться.

Я не сомневался, что вы на работе. На снегу, покрывавшем тропинку, виднелось множество спутанных следов, и я не мог разглядеть, ведут ли большинство из них из дома или в дом, так что пришлось довериться интуиции. Я вошел, запер дверь, а потом замер, наслаждаясь ощущением, что вернулся домой.

Вы не поменяли прихожую. Там по-прежнему стены оклеены полосатыми обоями в стиле Регентства, а темно-коричневый ковер, который выбирала моя жена, выглядел, как и раньше, нетронутым, хотя во время переделки дома по нему наверняка много ходили туда-сюда. Я почти поверил, что коридор ведет в комнаты, где жили мы с женой, что стена, которую вы снесли, на месте, только вот в моем разуме на месте воспоминаний зияли дыры. Поэтому я затаил дыхание, убеждаясь, что в доме больше никого нет, а потом отправился в гостевую.

Еще не дойдя до нее, я понял, что увижу. Я уже это однажды видел. Я открыл дверь и попал в детскую, которую вы соорудили для малыша, что должен появиться на свет: колыбельку и обои с мишками, танцующими хоровод. Мои глаза в тот раз, когда жена лежала в больнице, меня все-таки не обманули, я просто неверно истолковал увиденное. Как только я это понял, то почувствовал, что остатки моего разума прояснились, и я уверился, что ощущаю присутствие любимой в доме. Я уже собрался ее поискать, как вдруг услышал, что подъехала ваша машина.

За время болезни я утратил счет времени. Думал, вы на работе, но была суббота, и вы отправились за покупками. Мне хотелось разбить колыбельку, сорвать со стен обои, и пусть бы вы нашли меня в детской – я был готов сразиться за дом. Но когда хлопнули двери машины, я побежал вниз и спрятался в чулане под лестницей, среди швабр и щеток.

Я слышал, как вы вошли, болтая о том, насколько лучше стал выглядеть дом после того, как снесли стену и установили раздвижные двери: теперь можно было в зависимости от настроения иметь две комнаты или одну. Я слышал, как вы дважды прошли по коридору, нагруженные покупками, а потом закрылись в кухне. Высунулся из чулана и в тот же миг заметил, что вы соорудили, занимаясь центральным отоплением. В чулане на полу появился люк, через который можно было проникнуть под дом.

Я оставил дверцу чулана открытой и на цыпочках прокрался по коридору. Я почти ослеп от гнева, – меня заставили почувствовать себя незваным гостем в собственном доме! – но мне удалось взять себя в руки, так как я знал, что вернусь. Я закрыл входную дверь, повернув ключ в замке, и чуть не упал лицом вперед на скользкой дорожке. У меня было такое чувство, что ноги наполовину растаяли, но я добрался до квартиры, всю дорогу хватаясь за садовые ограды, и лег на кровать, чтобы дождаться утра понедельника.

В воскресенье днем я ощутил необходимость сходить в церковь, где не был с детства. Хотел убедиться, что дух моей жены еще жив, и понять, прав ли я, собираясь сделать то, что задумал. Я приплелся в церковь и прятался в глубине, за колонной, пока шла месса. Мне казалось, я получил положительный ответ, только вот не понял, на какой из двух вопросов. Пришлось внушить себе, что на оба.

И вот сегодня утром я вернулся в этот дом. Я боялся лишь того, что соседи увидят меня, вспомнят о человеке, который слонялся неподалеку на прошлой неделе, и вызовут полицию. Но из-за оттепели никто на улицу не выходил. Пришлось снять обувь, когда я вошел, чтобы не наследить в прихожей. Не хочу, чтобы вы узнали о моем присутствии сразу же, едва вернетесь домой. Вам и так недолго ждать.

Вы, наверное, уже близко, так что пора закругляться. Я подумывал запереть входную дверь на засов, чтобы вы решили, будто замок заклинило, и, возможно, вызвали слесаря, но не думаю, что это понадобится. Мне больше нечего сказать. Вы поймете, что я здесь, задолго до того, как найдете меня и прочитаете это.

В столовой уже темнеет, стеклянные двери закрыты, так что меня не видно с улицы. Кажется, разрушенная вами стена выросла вновь, и мои воспоминания начинают оживать. Теперь я помню, что жена выращивала здесь комнатные растения, и после ее смерти я за ними не ухаживал, и они все высохли.

Помню ароматы, наводнявшие комнату, чувствую их прямо сейчас. Она, наверное, здесь – ждет меня.

И теперь я собираюсь присоединиться к ней в нашем общем доме. За последние несколько минут я проглотил все таблетки. Возможно, именно поэтому вдыхаю запах ее цветов. Как только покончу с этим, спущусь под дом через люк в чулане. Там недостаточно места, чтобы вытянуть руки над головой, когда лежишь на спине, но не думаю, что мне придется долго с этим мириться. Скоро мы с женой воссоединимся, вот и все дела. Надеюсь, вы не станете возражать, если мы сделаем дом таким, как прежде. Не могу отделаться от мысли, что однажды вы войдете в эту комнату и не обнаружите раздвижных дверей, только стену. Что ж, считайте, это подарок вам и этому дому от меня и моей жены.