Увидеть мир

Сперва Анджела подумала, что это какая-то тень. Машина въехала в ворота, прежде чем она успела задаться вопросом, как тень может окружать дом. Она перегнулась через садовую ограду, пока Ричард парковался. Это оказалась канава – несомненно, какой-то связанный с садоводством трюк, которому семейка Ходж научилась в Италии.

– Они вернулись, – пробормотала она, когда Ричард потянул вниз рулонные ворота гаража.

– Святые угодники, еще один убитый вечер, – сказал он, и ей пришлось на него шикнуть, потому что Ходжи сидели в своей гостиной и улыбались, слушая доносящийся снаружи грохот ворот.

Так или иначе, Ходжи, казалось, еще меньше обычного заботились о чувствах посторонних. Ночью она проснулась от Сороковой симфонии – дирижер добавил ритм-группу, которую забыл включить Моцарт. Ричард что-то бормотал и подергивался, когда она подошла к окну. Августовская заря освещала садовых гномов в соседском саду, а за ними, в гостиной, сидели Ходжи, казавшиеся почти такими же каменными. Анджела бы крикнула им, но не хотела будить Ричарда. Окоченев от утреннего холода, она доковыляла до постели и вернулась под одеяло.

Внимая тишине между частями симфонии, она гадала, дослушают ли они ее до конца на этот раз. Нет, вернулись к началу, и ей вспомнился вечер, когда Ходжи были в гостях, и они с Ричардом исполнили сонату Гайдна. «Чтобы так играть, нужен гайдлайн, – заявил Гарри Ходж, выгнув бровь. – Дошло? Гайдн-лайн». Она вздохнула, перевернулась на другой бок и вспомнила неделю, которую они с Ричардом только что провели в речном круизе: поля и поросшие травой склоны проплывали мимо, будто музыка Дилиуса, и они почти не сходили на берег, предпочитая, чтобы образы деревень остались нетронутыми. Не успела симфония Моцарта пойти на третий круг, как Анджела уже спала.

Большая часть следующего дня была посвящена урокам игры на скрипке, ее ученики наверстывали пропущенную неделю. К тому времени, когда Ричард вернулся домой с лекции, ужин был почти готов. После этого они сидели, потягивая остатки вина, а на тянувшийся вдаль сад опускался вечер. Ричард подошел к пианино и заиграл «La Cathédrale engloutie» , и уже затихал последний звон колоколов затонувшего собора, когда кто-то медленно постучал во входную дверь.

Это оказался Гарри Ходж. Он выглядел не столько загорелым на средиземноморском солнце, сколько покрытым слоем тонального крема, причем неравномерным.

– Слайды готовы, – заявил он, не переставая улыбаться. – Зайдете?

– Прямо сейчас? Вообще-то час довольно поздний. – Ричард не скрывал, что раздражен то ли предположением Ходжа, что они придут по первому зову – это ведь было не столько приглашение, сколько приказ, – то ли тем, что Ходж явно ждал на пороге, пока ему не надоело слушать прелюдию Дебюсси. – Ох, ладно, – сдался Ричард. – При условии, что их будет не слишком много.

Он, похоже, разделял мысль Анджелы: лучше покончить с этим, и чем скорее, тем лучше. Никто из их соседей не утруждал себя общением с Ходжами.

Гарри Ходж казался более напряженным и худым, чем до отъезда.

– Вам нездоровится? – обеспокоенно спросила она.

– Просто много ходил пешком и возил тещу.

На нем был грязный плащ. Наверное, трудился в саду; это было его любимое времяпрепровождение. Казалось, он готов подождать их на крыльце, но Ричард сказал непререкаемым тоном:

– Скоро будем.

Сначала супруги выпили еще по стаканчику, поскольку Ходжи не угощали гостей.

– Не буди меня, пока я не захраплю, – пробормотал Ричард, когда они шли по тропинке Ходжей мимо гномов из разных стран, сувениров из прошлых путешествий. Должно быть, из-за сгущающейся ночи канава показалась глубже и шире. Она наводила на мысли о подвале, где Гарри проявлял пленку. Анджела была рада, что в их доме нет подвала: ей не нравились темные места.

Когда Гарри открыл дверь, вид у него был такой, словно он не переставал улыбаться.

– Вы пришли, – сказал он настолько невыразительным тоном, что сначала Анджела восприняла это как вопрос, на который ей хотелось ответить правдиво. Если он устал, то не должен был так настойчиво их приглашать. Они проследовали за ним по темному коридору в гостиную.

Горели только настенные светильники. Свет, в основном, падал на сувениры – розовый Собор Парижской Богоматери с часами вместо окна-розы на каминной полке, гипсового быка на газовом обогревателе со спичками, воткнутыми в спину, как копья пикадоров, – и на Дейрдре Ходж с матерью. Женщины сидели лицом к экрану на стене, и Анджела остановилась в дверях, недоумевая. Выходит, и они работали в саду, раз сидели в верхней одежде, от которой исходил земляной запах. Мать Дейрдре, наверное, присматривала за дочерью и зятем, поскольку большую часть времени ее приходилось возить в инвалидном кресле.

– А вот и гости, – приветствовала их Дейрдре, и после некоторого раздумья ее мать сказала:

– Да, вот и гости, ага.

Их улыбки выглядели еще решительнее, чем у Гарри. Ричард и Анджела, тоже улыбаясь, заняли свои места на диване; Анджеле показалось, что от нее ждут скорее улыбки, чем беседы. В конце концов Ричард спросил:

– Какая она, эта ваша Италия?

К этому времени подобные вопросы стали понятной обеим сторонам шуткой, способом сделать их визиты к Ходжам менее обременительными: половина шутки заключалась в том, чтобы предугадать ответ. Германия была «похожа на кукольный домик»; в Испании все свелось к «славной рыбе с жареной картошкой»; во Франции «ели все подряд». На этот раз Дейрдре долго улыбалась и в конце концов сказала:

– Вкусное мороженое.

– А вам что понравилось, миссис… миссис… – Они так и не узнали имени матери, а Дейрдре слишком увлеклась улыбками и кивками, чтобы подсказать его сейчас. Улыбаться, похоже, не так утомительно, как говорить. Что ж, по крайней мере, это означало, что от гостей не будут ждать ответа на каждое замечание – а Ходжи ждали, это была их извечная привычка, – но чутье подсказывало Анджеле, что женщины не просто устали. С ними что-то случилось, однако она не могла взять в толк, что именно. Тут Гарри выключил свет.

От размышлений Анджелу отвлек звук, раздававшийся в тишине, которая словно сливалась с тьмой в единое целое. Она быстро решила, что это шум толпы или хор в телевизионной передаче – было в этом звуке нечто эфемерное, – и продолжила копаться в памяти. Гарри, прихрамывая, занял место позади жены и тёщи и включил проектор слайдов.

Его жужжание заглушило прочие звуки. Нет, подумала Анджела, это не телевизор; соседские дома располагались слишком далеко, чтобы услышать их отсюда. Возможно, порыв ветра донес звуки футбольного матча или ярмарки, только вот ветра-то не было. Впрочем, какая разница?

– Вот она, Италия, – заявил Гарри.

Он произнес название страны, неторопливо растягивая гласные: Ита-а-алия. Догадаться о том, где сделаны снимки, можно было с трудом – по случайному слову на какой-то попавшей в расфокусированный кадр табличке в терминале аэропорта, где Ходжи напряженно позировали, нацепив улыбки, а носильщик с багажной тележкой пытался жестами отодвинуть иностранцев с дороги. Вероятно, у итальянца ничего не вышло, ведь на его языке эта семейка не знала ни единого слова. Через несколько минут Ричард вздохнул, понимая, что без комментария они от слайда не избавятся.

– Когда-нибудь мы хотели бы туда попасть. Мы очень любим итальянскую оперу.

– Вам бы понравилось, – сказала Дейрдре, и гости предвосхитили машинальный ответ Гарри:

– О да, вам бы понравилось.

– Это точно! – пропищала мать Дейрдре в своей обычной манере и запела «Funiculì, Funiculà». Судя по всему, она знала только название, к которому некоторое время подбирала различные мотивы.

– Вы ведь почти не путешествуете? – спросила Дейрдре.

– Я бы так не сказал, – возразил Ричард столь резко, что Анджела сжала его руку.

– Вы же мир как таковой не повидали. Помимо Англии. Хорошо, что к нам сегодня заглянули, – сказала Дейрдре.

Анджела бы не сказала, что слайды дают возможность «повидать мир», да и вообще хоть что-то разглядеть как следует. Бледное пятно, которое она приняла за ложку вкусного мороженого, оказалось собором Святого Петра ночью; в Венеции свет, отразившийся от поверхности канала, ослепил объектив. «Какой импрессионизм», – проронила она, чтобы убрать с глаз долой слайд с собором и «Денек, выходит, был солнечный?» – чтобы ликвидировать Венецию. Она чувствовала, что тонет под гнетом банальностей, как порожденных Ходжами, так и собственных. Вот Ходжи позируют на фоне огромной осыпающейся фрески, – Дейрдре не могла вспомнить, где именно, – а вот Пизанская башня, наконец-то выпрямленная благодаря углу съемки. Анджела подумала, что это была преднамеренная шутка, но Дейрдре сказала:

– Ой, неудачный кадр. Покажи те, которые удались.

В каком смысле следующий слайд «удался», Анджела не поняла. Он был очень темным, сперва она даже подумала, что никакого изображения нет. Постепенно разглядела Дейрдре, которая везла свою мать по какому-то туннелю.

– Это мы в катакомбах, – заявила Дейрдре с причудливой гордостью.

По какой-то причине темнота подчеркивала витающий в воздухе землистый запах. В свете проектора отчетливо вырисовывался подбородок Гарри, а вот женщин перед экраном Анджела могла разглядеть с трудом. Они как-то странно сидели: она заметила это подсознательно, но ее снова отвлек звук, доносившийся сквозь жужжание проектора.

– Теперь мы спускаемся вниз, – прокомментировала Дейрдре.

Гарри тут же сменил слайд. По крайней мере, они больше не ждали реакции гостей. Следующий оказался еще темнее, и оба, Анджела и Ричард, наклонились вперед, пытаясь разглядеть, что это за фигура с распростертыми руками, понять, кричит она или гримасничает, когда Гарри спросил:

– Что надо сделать, если вам кто-то надоел?

Они сели ровно, поскольку темный слайд исчез.

– Понятия не имею, – ответил Ричард.

– Подарить ему расческу и сказать: «Чеши отсюда».

– О, здорово сказано! – взвизгнула мать Дейрдре, а затем шумно приветствовала следующую картинку.

– Вот здесь мы подумали, что заблудились, – пояснила Дейрдре.

На этот раз Анджела в каком-то смысле пожалела, что слайд оказался не потемнее. На лицах Дейрдре и ее матери, которые смотрели на что-то у Гарри за спиной, безошибочно угадывался страх. Стоял ли там кто-то с факелом, рождавшим причудливо искаженную тень?

– Понятно, да? – спросил Гарри. – «Чеши» от слова «расческа».

Анджела задалась вопросом, существует ли в мире что-то такое, что они не сумели бы превратить в банальность. По крайней мере, слайдов в лотке осталось совсем немного. Она перевела взгляд на пол, чтобы дать глазам отдохнуть, и подумала, что знает, откуда доносится многоголосый шум.

– У вас в подвале работает радио?

– Нет, – сказал Гарри, но что-то в его тоне выдало внезапное волнение.

– Быстрее, – попросила Дейрдре. – А то не успеем.

Что «не успеем»? Если они хотели пораньше лечь спать, надо было просто сказать об этом. Следующий слайд возник на экране рывками, и Анджеле померещилось, будто улица за щелью между занавесками дернулась. На изображении были Ходжи, все трое – стояли между двумя шеренгами каких-то существ.

– На самом деле, они совсем как мы, – проговорила Дейрдре. – Надо просто узнать их поближе.

Анджела подумала, что она имеет в виду, конечно, итальянцев, а не этих жилистых созданий с оскаленными зубами и выпирающими ребрами. Фотографировал, наверное, проводник.

– Значит, вам удалось объясниться достаточно хорошо, чтобы вам указали путь, – сказала она.

– Если зайти достаточно глубоко, – проговорил Гарри, – остается единственный путь.

Его тон – небрежный, равнодушный, – а также смысл сказанного заставили Анджелу не поверить собственным ушам.

– Если достаточно долго пробыть в глубинах, – уточнила Дейрдре, но заявление от этого не стало понятнее.

Не успела Анджела спросить, что они имеют в виду, в проекторе со щелчком встал на место последний слайд. Она резко втянула воздух, но сумела не вскрикнуть; немыслимо, чтобы субъект на экране позировал перед камерой, протягивая обрубки пальцев; непостижимо, каким образом то, что осталось от его лица, могло сложиться в улыбку.

– Вот и он. Мы справились быстрее, чем он, – смущенно хихикнула Дейрдре. – Зачем тянуть. Времени нужно ровно столько, сколько требуется, чтобы сыграть в ящик, – объяснила она, и слайд исчез с экрана за мгновение до того, как Гарри выключил проектор.

В темноте Анджела продолжала видеть застывшую улыбку на чьем-то лице. Она не могла знать наверняка, но не сомневалась, что Ходжи не переставали улыбаться с тех пор, как Гарри открыл дверь. Наконец она поняла, в чем дело: Дейрдре и ее мать совершенно точно сидели в тех же позах, как в тот момент, когда ее разбудила ночная музыка, – и как тогда, когда они с Ричардом приехали домой.

– Мы думали о вас, – сказал Гарри. – Мы знали, что вам не по карману разъезжать по миру. Вот почему вернулись.

Анджела отыскала в темноте руку Ричарда и потянула за нее, пытаясь подсказать, что надо быстро и молча уйти.

– Вам понравится, – пообещала Дейрдре.

– Вам понравится, – согласился Гарри, и когда Анджела подняла Ричарда на ноги и зажала ему рот свободной рукой, чтобы заглушить протесты, мать Дейрдре прибавила:

– Нужно чуток попривыкнуть, ага.

На мгновение Анджеле под натиском паники померещилось, что Гарри поставил еще один слайд, а затем улица снаружи дернулась. Не было ни того, ни другого: улица, конечно, не шелохнулась.

– Извините, пожалуйста, но нам пора, – сказал Ричард, убирая ее руку от своего рта, но это не имело значения, Ходжи не могли двигаться быстро, в этом Анджела не сомневалась.

Она дотащила его до прихожей, когда пение под домом сделалось громче, приобрело ликующие интонации, а вместе с пением усилился землистый запах из канавы, которая была больше, чем просто канавой. Дом без дальнейших промедлений начал опускаться под землю.