Любой каприз

Он вернулся через пятьдесят лет. Окончил школу и университет; в конце года, потраченного на поиски работы, начал писать роман, который признали одной из величайших когда-либо написанных книг о детстве и с той поры постоянно переиздавали. Он успел жениться и развестись, прежде чем его отправили в Голливуд писать сценарий по роману, там случился бурный роман с актрисой, чей бойфренд прислал лимузин и двух немногословных амбалов в серых костюмах, чтобы проводить его домой в Англию, а за сценарий взялись два члена Гильдии сценаристов.

Он написал две другие книги, которые встретились с уважением и продавались с умеренным успехом, а еще как-то раз провел ночь в корнуолльском отеле с двумя близняшками, но все это не имело значения: он постепенно обо всем забывал, однако все более отчетливо помнил тот день в лесу, пятьдесят лет назад.

Сегодня несколько машин были припаркованы вдоль обочины лесной дороги, а стоянки пустовали.

Он отыскал местечко недалеко от обозначенного указателем начала пешеходной дорожки и некоторое время продолжал сидеть за рулем. Он никогда раньше по-настоящему не разглядывал дорогу, не замечал, какая она выпуклая – похожая на огромную трубу, почти целиком зарытую в землю; ее поверхность была нагой, как деревья, и в обозримом пространстве он не видел ни людей, ни машин. Холодный воздух, проникнув в салон, заставил его задрожать. Ощущая, как золото оттягивает карманы зимнего пальто, он вынудил себя выйти наружу и ступить на дорожку, вымощенную песчаником.

Она сразу пошла под уклон. С дерева шумно слетела птица, затем вновь наступила тишина. Ветви поблескивали на фоне бледно-голубого безоблачного неба, на траве, окаймлявшей дорожку, мерцали капли, оставшиеся после недавнего дождя. С возвышенности донесся приглушенный грохот проехавшего мимо грузовика. Он оглянулся, но своей машины уже не увидел.

Дорожка повернула – раз, другой. Слитки оттягивали карманы, больно ударяли по бедрам. Он и не подозревал, что золото такое тяжелое и, как ему подумалось с иронией, что его так сложно купить. Он мог только положиться на свою догадку, что это поможет.

У него болели ноги от ступней до колен. Голливуд и та корнуолльская ночь казались пустяками, не стоившими слов. Солнечный свет пробивался сквозь блистающие ветви и высекал радуги из капель дождя, заставлял сиять лужи на раскисших туристических тропах среди деревьев. Ему нужно придется пройти по одной из этих троп – вспомнить бы, по какой, – но как он устоит на ногах в такой грязи? Он заставил себя ковылять дальше, высматривая ориентиры.

Вскоре он углубился в лес. Если по шоссе и ездили какие-нибудь машины, ничего не было слышно. Повсюду тропинки уводили в темноту, которая казалась лабиринтом из деревьев. Шум ветра в кронах походил на сон. Теперь он брел в поисках места, где можно было бы присесть, и чуть не пропустил дерево, похожее на арку.

Вероятно, когда ему было десять лет и он мог спрятаться в изогнутой полости внутри ствола, оно больше походило на арку. На миг показалось, что узнавание окажется непосильным бременем для его сердца. Он наклонился и заглянул внутрь, затем протиснулся в полость, скрипя суставами.

Там было скользко, пахло мхом и влажной древесиной. Слитки раскачивались у него в карманах и стучали по деревянной оболочке. Он не мог ни выпрямиться, ни повернуться. Тогда он тоже не повернулся – стоял, обратив лицо к прохладному древесному полумраку, и слушал, как мимо проходят родители. Свирепо внушал самому себе, что ничего не пожелал, а просто притворился, что попал в лес один; пусть бы прогулка на несколько минут обернулась настоящим приключением. Теперь, когда он наклонился, чтобы выбраться из полости в стволе, до него донеслись их голоса.

– Не отставай, Иэн! – крикнул отец так громко, что в лесу кто-то ответил: «Чего?»

– Мы не хотим, чтобы ты заблудился, – прибавила мать чуть мягче.

Была середина лета. Как бы ни изгибалась дорожка, солнце всегда оказывалось прямо над ней; пахло разогретым песчаником. Листва сияла так ярко, что разные деревья слились в одну ослепительную зеленую массу однородного оттенка. В тот раз, как и сейчас, у него разболелись ноги.

– А мы можем устроить пикник здесь? – заныл он, подбегая к родителям. Каждый шаг отдавался болью в подошвах. – Можно мне попить?

– Мы все хотим пить, не ты один. – Отец нахмурился, предупреждая, что спорить не стоит; на его жестких усах поблескивали капли пота. – Я не буду распаковывать вещи, пока мы не доберемся до места для пикника. Твоя мама хочет присесть.

Мать Иэна, чтобы остудить себя, обмахивалась краешком летнего платья, и он мельком увидел краешек ее кружевного нижнего белья.

– Я не против посидеть на траве, если хочешь отдохнуть, Иэн, – сказала она.

– Господи, если вас послушать, мы шли пешком весь день, – проворчал отец, а Иэн подумал, что так оно и было. – Отдохнете и попьете, когда доберемся до столиков. Я никогда не просил об отдыхе в его возрасте, я знал, что получил бы в противном случае.

– Сейчас каникулы, – в голосе мамы прорезались резкие нотки. – Не веди себя, как учитель перед классом.

– Попрошу не забывать, что я остаюсь учителем даже во время каникул.

Иэн гадал, кому предназначались эти слова, особенно когда его мать прошептала:

– Как бы я хотела, чтобы его нормально воспитывали, ах, как бы хотела…

Он взял родителей за руки и прошагал вместе с ними несколько сотен ярдов. Стало ли ему тогда скучно, или он почувствовал, как их напряжение передается по нему взад и вперед? Помнил только, как бежал вперед, пока отец не окликнул:

– Погоди, дружок. Давай найдем для твоей мамы какую-нибудь тень.

Иэн свернул с тропинки, которая как будто все время стремилась увести их куда-то не туда. Отец указывал на деревья.

– Столы должны быть вон там, – сказал он.

– Не хочу, чтобы из-за меня мы заблудились, – запротестовала мать Иэна.

Отец подтянул лямки рюкзака и дернул подбородком, указывая на свою ношу.

– Я бы и сам не отказался от тени.

– Если хочешь, я что-нибудь понесу. Это ведь я приготовила все для пикника, как-никак.

В ответ на это отец повернулся спиной и зашагал по тропинке между деревьями, шурша шортами. На границе света и тени последний солнечный луч скользнул по его ногам, заставив черные волоски заблестеть. Как только Иэн последовал за матерью в заросли, он понял, что слышит шум ручья.

Сейчас он его тоже слышал. Дорожка из песчаника, которая должна была вести к истоку, впереди изгибалась, уводя в сторону и исчезая из вида, а влево вела та самая тропинка, по которой когда-то прошел его отец. Она казалась темной, холодной и коварной, полной беспокойных, зыбких теней. Он стоял и прислушивался, пока ветер не стих и деревья не перестали колыхаться. В лесу не слышалось ни единого звука – ни птичьего пения, ни чьих-то шагов. Ему пришлось сделать глубокий вдох, от которого закружилась голова, прежде чем ступить под сень деревьев.

– Мы не заблудимся, пока слышим ручей, – сказал отец с таким видом, словно это был очевидный факт.

Дорожка из песчаника окончательно скрылась за деревьями, а тропа шла вдоль потока, пока не превратилась в хаотичный лабиринт, и каждое его ответвление выглядело как проторенный путь достаточно долго, чтобы сбить с толку. Иэн почувствовал нервозность матери, которая росла по мере того, как они удалялись от ручья, продолжая блуждать среди деревьев, где, похоже, настоящих тропинок вовсе не было.

– Разве это не то самое место? – спросил он внезапно и побежал вперед, виляя между деревьями и кустами. Приглушенный свет под сенью листвы становился все более тусклым, и потому он оказался на поляне – возле того, что там стояло, – гораздо быстрее, чем понял, что это никакой не стол для пикника.

– Осторожнее, Иэн! – крикнула мама.

Он слышал ее голос и сейчас, сквозь собственное сбивчивое дыхание. Сомневался, что это та самая поляна. Хоть деревья и стояли нагие, когда он ступил под фрагмент голубого неба, местечко показалось тенистым, прохладным. Он сильно дрожал, хотя поляна ничем не отличалась от других таких же: слегка углубленная, усыпанная опавшими листьями, сквозь которые кое-где проглядывали мелкие камни… а потом он увидел надпись, грубо высеченную на поверхности покрупнее и почти скрытую разросшимся влажным мхом: ДАЙ.

Этого хватило – и даже с избытком. Остальные слова, наверное, затерялись под камешками, которыми засыпали дыру. Он торопливо сунул руки в карманы и швырнул слитки рядом со словом, а потом зажмурился и загадал желание. Он держал глаза закрытыми так долго, как только посмел, пока ему не пришлось взглянуть на деревья. Они казались еще тоньше, чем ему запомнилось: как же что-то могло за ними скрываться? Он через силу посмотрел вниз, надеясь, и почти поддался искушению рискнуть, загадать второе желание. Слитки лежали там, куда он их бросил.

Он сделал все, что мог. Ему не следовало ожидать доказательств, по крайней мере, пока он жив. Скрипнула ветка или послышался чей-то шаг, один из многих, но единственный, который произвел звук. Он в панике огляделся и поспешил обратно тем же путем, каким пришел, пока еще помнил, что это за путь. Теперь нельзя колебаться, нельзя ни о чем думать, пока не окажешься на дорожке, вымощенной песчаником.

Когда он достиг края поляны, то не понял, что заставило его оглянуться: он определенно ничего не услышал. Моргнул, судорожно втянул воздух, ухватился за дерево вдвое шире собственной ладони и вгляделся так пристально, что заслезились глаза. Он видел камешки, слово, поросшее мхом, и даже поблескивающие на нем капельки воды, но золото исчезло.

Он вцепился в дерево обеими руками, чтобы не упасть. Значит, все было правдой – все то, что он на протяжении пятидесяти лет пренебрежительно называл ночным кошмаром и детской интерпретацией реальных событий, случилось на самом деле. Ожидая, пока вернутся силы и получится отступить, он изо всех сил старался не гадать, что скрывалось под листьями, в темной глубине.

Колодец. Иэн это понял еще до того, как мать схватила его за руку, чтобы он не упал – как будто был совсем малышом. Он прочитал слова, выбитые на камнях, составлявших часть осыпающегося круглого бортика: ДАЙ ЖЕЛАНИЕ.

– Наверное, имелось в виду «загадай желание», – предположила мама, хотя Иэн сомневался, что на бортике хватило бы места для еще каких-то букв. – Ты должен бросить туда монетку.

Он перегнулся через край, пока мама держала его за руку. Наверное, кто-то уже загадал желание, потому что далеко внизу, во тьме, пахнущей холодом и гнилью, слишком глубокой, чтобы туда добрался солнечный свет, пробивающийся сквозь листву над головой, поблескивало несколько кругляшей. Мама потянула его назад и достала свой вязаный кошелек.

– Вот, держи. – Она протянула потускневший пенни. – Загадывай.

– Я с тобой рассчитаюсь, когда вернемся к машине, – сказал отец, приблизившись в тот самый момент, когда Иэн склонился над краем. Блестящих кругляшей уже не было видно. Мама схватила его сзади за штаны, а он вытянул руку и выпустил монетку, одновременно закрыв глаза.

Для себя он ничего не хотел, только чтобы родители перестали ссориться, но не знал, как правильно пожелать, чтобы это воплотилось в жизнь. Может, стоило попросить, чтобы их заветные мечты исполнились, но это бы означало не одно желание, а по меньшей мере два? Он попытался сообразить, кто больше заслуживает исполнения желаний или чье желание окажется полезнее, а потом спросил себя, не загадал ли собственное желание, пока размышлял. Он открыл глаза, как будто это могло помочь, и ему почудилось, что монета все еще падает, и до нее можно дотянуться, если перегнуться через край, ее все еще можно забрать. Мама потянула его назад, и монета исчезла. Он услышал тихий всплеск, как будто пузырек воздуха поднялся на поверхность воды или жидкой грязи.

– Ну же, мы почти на месте. – Отец взял мать за руку и хмуро посмотрел на Иэна. – Я уже говорил тебе однажды о том, что случится, если ты будешь нас задерживать. Ради собственного блага, не испытывай мое терпение.

Иэн побежал следом за родителями, не успев даже проверить, так ли свободно лежат камни с надписями, как кажется, и нельзя ли их расположить вдоль бортика в другом порядке. Он и сейчас, покинув поляну, где уже не было слитков, в этом сомневался, но не спешил обрести уверенность. Его вдруг охватил ужас, что он уже сбился с пути и будет блуждать по зимнему лесу, пока не выйдет на тропинку, по которой шел со своими родителями; пока в сумерках на исходе темного дня не окажется там, куда она однажды привела. Он не смог избавиться от ужаса, даже когда, спотыкаясь, вернулся на выложенную песчаником дорожку, сел в машину и сжал руль трясущимися руками; сидел там и молился, чтобы хватило сил совладать с собой и успеть выехать из леса до наступления темноты. Он не должен гадать, исполнилось ли его желание благодаря золоту. Возможно, он не узнает об этом до самой смерти, а то и после нее.

Отец ни разу не оглянулся, даже когда тропинка, по которой он шел с поляны, раздвоилась. Он выбрал левый рукав, пошире. Путь оставался таким же свободным, и в конце концов мать Иэна начала оглядываться по сторонам, как будто увидела – или хотела увидеть – что-то за деревьями.

– Быстрее, – резко сказала она Иэну и его отцу, – мне холодно.

– Это наверняка из-за ручья, который где-то рядом.

Отец говорил так, словно видел ручей среди древесных зарослей, которые теперь так надвинулись со всех сторон, что казалось, будто кто-то шел следом за ними, перескакивая от дерева к дереву. Иэн оглянулся и подумал, что тропинка вовсе не кажется широкой. Ему не хотелось, чтобы мама это заметила; она бы еще сильнее разнервничалась и затеяла новую перепалку. Он продрался сквозь кусты и побежал вперед.

– Ты куда собра… – начал отец. – А, ладно. Там и оставайся.

Его изменившийся тон заставил Иэна присмотреться к тому, что маячило впереди. Он почти добрался до еще одной поляны, но с чего вдруг отец заговорил так, будто с самого начала вел их именно сюда? На поляне не было ничего, кроме нескольких куч сухих веток. Иэн шагнул вперед, заслонил глаза от яркого солнца и понял свою ошибку. Это были не ветки, а столы и скамейки для пикника.

Иэн вскрикнул, потому что отец догнал его и больно впился пальцами в плечо.

– Я же велел тебе оставаться на месте.

Мама вздрогнула и, взяв сына за руку, повела его к одному из столов.

– Я больше не позволю ему так себя вести, – пробормотала она. – С учениками в школе пусть делает, что хочет, но я больше ему не позволю так поступать с тобой.

Иэн не очень-то поверил, что она сумеет остановить отца, особенно когда тот бросил рюкзак на стол перед ней и сел, скрестив руки на груди. Назревала ссора. Иэн отошел, чтобы исследовать окрестности.

Было еще одно место для пикника. В некотором отдалении он увидел семью за столом; мальчик, девочка и, наверное, родители. Возможно, позже удастся поиграть. Он как раз недоумевал, почему чужой столик для пикника больше похож на таковой, чем их собственный, когда отец крикнул:

– Вернись сюда и сядь. Ты и так поднял много шума из-за того, что хотел пить.

Иэн медленно подошел к нему; надвигалась ссора, и поляна как будто уменьшилась.

– Ждешь, чтобы тебе прислуживали? – говорила мама.

– Ну а кто это все сюда принес? – возразил отец.

Оба уставились на рюкзак, и в конце концов мама вздохнула, расстегнула лямки, чтобы достать чашки и бутылку лимонада. Она потягивала свою порцию не спеша, пока отец опустошил чашку четырьмя размеренными глотками, делая глубокие вдохи между ними. Йен залпом выпил свою и ахнул.

– Можно еще?

Мама разлила оставшееся в бутылке по трем чашкам, полезла в рюкзак и замерла, уставившись в его недра.

– Боюсь, других напитков у нас нет, – проговорила она, как будто сама с трудом в это верила.

– Ты шутишь? – Отец демонстративно подвигал уставшими плечами. – Что, черт возьми, я тащил сюда на своем горбу?

Она начала распаковывать пакеты с едой: холодной курицей, винегретом и капустным салатом. Иэн понял, что было странным в этом столе: он казался слишком чистым для уличного; он больше походил на…

Мама опять уставилась в рюкзак.

– Придется есть руками, – сказала она. – Я не захватила тарелки и столовые приборы.

– Мы что, дикари какие-то? – Отец обвел взглядом деревья, как будто кто-то мог подсмотреть, как он ест. – Как можно есть капустный салат руками? Я никогда в жизни не слышала подобной чепухи.

– Скажи спасибо, что я вообще что-то взяла с собой! – вспылила она. – Ты не дал мне нормально собраться!

Иэн подумал, что столик выглядит так, словно они находятся в кафе, и краем глаза заметил, что на поляне появились посторонние. По крайней мере, теперь родители не смогут поругаться; они никогда не ссорились при свидетелях. Иэн моргнул и сдвинулся так, чтобы солнце не светило в лицо; на мгновение ему показалось, что у двоих вновь прибывших идеально круглые глаза.

Они целенаправленно шли к столику, одетые в черное с ног до головы. Сперва Иэн подумал, что это какие-то полицейские, которые собираются сказать его родителям, что здесь сидеть нельзя, а потом чуть не рассмеялся, сообразив, что за черная униформа на них надета. Его отец это тоже понял.

– Боюсь, мы пришли со своей едой, – резким тоном заявил он.

Первый официант пожал плечами и улыбнулся. Его губы на бледном худом лице были почти белыми и очень широкими. Он взмахом руки указал на стол, и второй официант куда-то ушел, но быстро вернулся со столовыми приборами и тарелками. Он приближался со стороны колодца, где деревья росли гуще всего, и случайный луч солнца ослепил Иэна. Интересно, что еще могло ускользнуть от его внимания?..

Тот официант, который пожимал плечами, открыл контейнеры с едой и разложил ее по тарелкам. Иэн заметил на фарфоре какой-то рисунок, но разглядеть его как следует не успел – тот скрылся под едой.

– Вот это уже близко к истине, – одобрил отец, а мать поджала губы.

Когда Иэн потянулся за куриной ножкой, отец шлепнул его по руке.

– У тебя есть нож и вилка. Пользуйся ими.

– Ой, да ладно… – начала мать Иэна.

– Что? – спросил отец таким тоном, словно разговаривал с ребенком в школе.

Она уставилась на него, и в конце концов он перевел взгляд на пищу, которую успел наколоть на вилку. Они не могли спорить в присутствии официантов, подумал Иэн, но чувствовать их молчаливую вражду было еще хуже. Он принялся резать курятину. Нож прошел сквозь мясо и оцарапал кость.

– Этот нож для него слишком острый, – заметила мать. – Другого не найдется?

Официант покачал головой и развел руками. Его ладони были очень гладкими и бледными.

– Тогда просто будь осторожен, Иэн, – с тревогой попросила мать.

Отец запрокинул голову, чтобы допить последнюю каплю лимонада, и тут подошел второй официант. Иэн и не заметил, как он ускользнул, не говоря уже о том, куда. В руках у официанта была откупоренная бутылка вина, из которой он без спроса наполнил отцовскую чашку.

– Ну, раз уж вы ее открыли… – проговорил отец, явно собираясь поспорить о цене.

Официант наполнил чашку матери и подошел к самому Иэну.

– Ему чуть-чуть, – предупредила мать.

– Ей тоже, – заметил отец, успевший набрать в рот немного вина, подержать его, не глотая, нахмуриться и одобрительно пожать плечами, – поскольку она за рулем.

Иэн попробовал вино, чтобы отвлечься от происходящего. Ему это удалось: у вина был привкус ржавчины, и еще оно оказалось слишком густым. Он не смог проглотить. Отвернулся от отца и выплюнул жидкость на траву, заодно увидев, что официанты босые.

– Маленький дикарь, – сказал отец тихим, полным ненависти голосом.

– Оставь его в покое. Ему вообще не следовало наливать.

Смятение Иэна возросло, когда оба официанта закивали, соглашаясь с ней. Их ступни казались тонкими, словно пучки веток, и как будто впивались в землю; он видел, как трава и почва пробиваются между длинными узловатыми пальцами. Ему не хотелось оставаться рядом с ними или с родителями, чьи ссоры походили на внезапные грозы.

– Я хочу настоящий пикник, – заныл он. – Я хочу побегать, как раньше…

– Только не заблудись, – попросила мать за миг до того, как отец сказал:

– Делай, что велено: сиди на месте.

Мать повернулась к официантам.

– Вы же не возражаете, если он разомнет ноги?

Они улыбнулись и развели руками. Их рты стали еще шире, а губы – бледнее, и Иэн заметил, что у них на ладонях нет линий.

– Только попробуй встать из-за стола прежде, чем тебе разрешат, – сказал отец, – и отведаешь ремня, когда вернемся домой.

Но мама же сказала, что можно. Он быстро доел салат, который не мог унести куда-то, и уставился на проступивший фрагмент рисунка на тарелке.

– Ты его и пальцем не тронешь, – прошептала мать.

Отец сделал глоток, от которого его губы еще сильнее покраснели, и стукнул чашкой по столу. Луч света падал на обнаженное предплечье и лежавший рядом нож; лезвие и жесткие волосы блестели.

– Благодаря тебе он получит пару дополнительных порций ремня, если не подчинится.

– Мамочка разрешила, – парировал Иэн и, вставая, цапнул куриную ножку со своей тарелки.

Отец попытался его схватить, но, наверное, от выпитого его клонило в сон, потому что он облокотился о стол и тряхнул головой.

– А ну-ка иди сюда, – невнятно пробурчал он, и одновременно Иэн увернулся, едва успев заметить еще один фрагмент рисунка на тарелке. Судя по всему, там было изображено что-то большое: его резали на части, а оно пыталось удрать. Иэн понял, что ему не хочется находиться вблизи от этого рисунка, своих родителей и молчаливых улыбчивых официантов. Похоже, они не говорили по-английски. Он откусил кусочек куриной ножки и побежал к детям, которые отошли от дальнего стола и играли с полосатым мячом.

Оглянулся всего разок. За спиной отца стоял один официант, позади матери – другой. Они ждали оплаты или возможности убрать со стола? Скребли землю пальцами ног – вероятно, в нетерпении. Отец уронил голову на руки, а мать смотрела на него через стол, который теперь выглядел странно ветхим, как будто сделанным из хвороста.

Иэн выбежал на поляну, где играли дети.

– Можно мне с вами поиграть?

Девочка тихонько вскрикнула от неожиданности.

– Откуда ты взялся? – спросил мальчик.

– Оттуда. – Иэн повернулся, указывая пальцем, и обнаружил, что не видит своих родителей. На миг ему захотелось рассмеяться над тем, как он, судя по всему, застал врасплох этих детей, но он тут же почувствовал себя одиноким, покинутым, и испугался за мать, да и за отца тоже. Он попятился под пристальными взглядами мальчика и девочки, потом повернулся и побежал.

Мальчика звали Невилл, а его сестру – Аннет. Их родители были самыми добрыми людьми, которых Иэн когда-либо знал… но он их не желал, неистово вертелась в голове одна и та же мысль, пока он заводил машину, совладав с дрожью в руках; на самом деле, Иэн понятия не имел, какое желание загадал у колодца. Наверняка его мать просто была пьяна; они с отцом некоторое время плутали по лесу, прежде чем вернуться к припаркованной на дороге машине и отправиться за помощью в поисках Иэна, и вышло так, что она потеряла управление почти сразу же после того, как села за руль.

Если бы машина и все ее содержимое не выгорели полностью, кто-нибудь смог бы точнее определить, как умерли его родители! Возможно, тогда бы ему не пришлось платить золотом за возможность пожелать, чтобы якобы увиденного никогда не случалось: Иэн побежал, и деревья впереди расступились, чтобы миг спустя сойтись, скрывая из вида маму, с усиливающейся поспешностью расчищавшую рисунок на тарелке, и ужас на ее лице, и то, как она вскочила, прижав одну руку к губам, а другой отчаянно трясла отца, схватив за плечо, безуспешно пытаясь разбудить, а также тощих существ, чьи колоссальные пасти распахнулись и сомкнулись вместе с деревьями.