Прозрение

Ки ждал Эстер, когда впервые услышал в новой квартире звуки, напоминающие о доме. Пара, живущая этажом выше, куда-то ушла и не забыла выключить телевизор. Он прошел по своим комнатам в приятной тишине, которую нарушало только поскрипывание половиц, и когда за ним захлопнулась дверь кухни, стук показался знакомым. Впервые в квартире было по-настоящему тепло, и не благодаря центральному отоплению. А в тот момент, когда Ки варил кофе, ему вдруг стало интересно, на звучание какого дома походит это жилище.

Запел дверной звонок – тихонько, поскольку Ки убавил громкость. Он прошел через гостиную, мимо книжных шкафов и полок с пластинками, по коридорчику прихожей и впустил Эстер. Пухлые губы коснулись его щеки, длинные ресницы – века, словно обещая еще один поцелуй.

– Извини за опоздание. Записывала мэра, – прошептала она. – Ну что, приступим?

– Я как раз сварил кофе, – сообщил Ки, имея в виду «да».

– Принесу поднос.

– Я сам! – запротестовал он и тут же пожалел о своем сварливом тоне. Так вот как дает о себе знать приближение старости – ты становишься раздражительным. Он одновременно встревожился и удивился из-за того, что повысил голос на Эстер, которая взяла на себя труд ради записи прийти к нему домой. – Не обращай внимания на старого ворчуна, – пробормотал он и был вознагражден прикосновением ее длинных прохладных пальцев к своим губам.

Он сидел у окна, в лучах мартовского солнца, которое то сияло, то пряталось за облаками, чтобы вскоре опять засиять, и перебирал пластинки, которые слушал в этом месяце, сетовал по поводу акустики на записях Брамса, хвалил чистый звук на записях Таллиса. Вернувшись на радиостанцию, Эстер добавит к его обзорам соответствующие отрывки.

– Еще один безупречный монолог без сценария, – сказала она. – Мы на этой неделе пойдем в кинотеатр?

– Если пожелаешь. Да, конечно. Прости, что я такой домосед, – прибавил он, подыскивая оправдание. – Наверное, ко мне подкрадывается второе детство.

– Главное, чтобы ты оставался молодым.

Ки рассмеялся и похлопал ее по руке, но внезапно ему захотелось, чтобы Эстер поскорее ушла, и он смог погрузиться в раздумья. Неужели он невольно сказал правду? Это ведь хорошо, он рос счастливым, и не стоит думать о том, чем все закончилось в том старом доме. Как только Эстер уехала, он поспешил на кухню и несколько раз закрыл и открыл дверь, напряженно прислушиваясь. Чем больше слушал, тем сильнее слабела уверенность в том, что дверь звучит в точности так же, как в доме, где прошло его детство.

Он пересек кухню, которую вычистил и натер до блеска этим утром, и подошел к задней двери. Открыл ее, поскольку ему показалось, что снаружи скребется собака, но животного не было. Ветер пронесся по раскисшим полям и над скрипучими деревьями за маленьким садом, принес запахи ранней весны и бросил в лицо моросящий дождь. Из задней двери дома его детства открывался вид на кладбище, но в те времена это не беспокоило Ки: он выдумывал истории, чтобы пугать друзей. А эти широкие поля воодушевляли! Запах сырого дерева, просочившийся в кухню, наверняка был связан с погодой. Ки запер дверь и некоторое время читал рассказы о Шерлоке Холмсе, пока не начали дрожать руки. Он сказал себе, что просто устал.

Вскоре пара, жившая наверху, вернулась домой. Ки услышал, как они оставили покупки на кухне, а потом поспешили к телевизору. Через минуту уже болтали, перекрывая звуки перестрелки в Абилине, Додж-Сити или у какого-то корраля, как будто не знали, что случайным свидетелям положено скорее покинуть улицу или, по крайней мере, говорить тише. Ужинать они сели почти в то же самое время, что Ки, и двойное звучание столовых приборов заставило его почувствовать себя так, словно он находится одновременно на их кухне и на своей собственной. Наверное, у них из-под линолеума не попахивало влажным деревом.

После ужина он надел наушники и включил компакт-диск с симфонией Брукнера. Музыка выплывала из тьмы, подобно грандиозному горному хребту. В конце концов, он был готов лечь в постель, но, оказавшись там, не смог уснуть. Звук открывшейся двери внезапно показался куда более знакомым, чем на самом деле. Если ему вспомнилась дверь старой спальни, что в этом плохого? Возрождение воспоминаний – часть процесса старения. Но Ки неохотно открыл глаза и уставился в темноту, осознавая, что планировка новой квартиры совпадала с планировкой первого этажа в доме его детства.

Было бы куда более странно, окажись они разными. Неудивительно, что в молодости, испытав близость смерти, он долгие годы чувствовал себя таким уязвимым. Тем не менее, Ки обнаружил, что прислушивается к звукам, которые предпочел бы не слышать, и когда наконец заснул, ему приснился тот день, когда его настигла война.

Это случилось в самом начале авианалета, который почти миновал город. Ки изнывал от нетерпения всякий раз, когда вой сирены вынуждал прятаться под лестницей, и еще от того, что его никак не призывали в армию, где он мог бы присоединиться к тем, кто сражался с нацистами. В тот день он выбрался из укрытия сразу же, едва прозвучал отбой тревоги. Вышел на задний двор, взглянул на чистое голубое небо и обрадовался его непотревоженной безмятежностью, как вдруг над головой раздался гул бомбардировщика, отставшего от эскадрильи. Нацистский самолет сбросил бомбу, которая, скорее всего, предназначалась для верфи выше по течению реки.

Ки застыл как вкопанный до того момента, когда с опозданием взвыла сирена. В последний момент бросился ничком и испортил отцовскую клумбу, о чем пожалел даже в разгар паники. Бомба упала на кладбище. Ки увидел, как взрываются могилы, услышал, как позади разбилось кухонное окно. Ударная волна, состоящая из земли, надгробий, фрагментов гробов и прочего, обрушилась на него, затмив небо и обжигающий свет. Ему потребовалось много времени и усилий, чтобы проснуться в своей квартире, и еще больше – чтобы убедить себя, что он уже не похоронен заживо, как во сне.

Он провел день, оценивая записи и ожидая Эстер. Все время казалось, что в заднюю дверь кто-то скребется, но это, наверное, доносились помехи от телевизора этажом выше, который сегодня звучал тише обычного. Эстер сказала, что вблизи от дома не видела животных, но втянула носом воздух, когда Ки надел пальто.

– Надо бы поговорить с домовладельцем по поводу сырости.

В кинотеатре – переоборудованном складе рядом с верфью – показывали «Гражданина Кейна». Фильм сняли в тот год, когда упала бомба, и Ки когда-то с нетерпением ждал возможности его посмотреть. Теперь же впервые в жизни подумал, что в киноленте слишком много болтовни. Он все время думал о поднявшейся на кладбище волне, стремившейся его поглотить.

Потом были последствия. Пока родители везли его в больницу, сосед заколотил разбитое окно. Вернувшись домой, Ки услышал, как родители спорят из-за этого окна. Лежа в постели, почти беспомощный, он понял: они не знают, откуда взялись доски, прибитые гвоздями поперек рамы.

Сосед клялся, что они остались от ремонта, который он проводил в собственном доме. Дерево казалось достаточно свежим; слабый запах, возможно, доносился с кладбища. Тем не менее Ки при первой же возможности дал фортепианный концерт, чтобы заработать денег на новое стекло. Но даже после того, как его заменили, в кухне по-прежнему неприятно попахивало гнилой древесиной. Возможно, это было связано с хаосом на кладбище, хотя к тому времени там уже все прибрали, но не многовато ли предположений?..

Словоизвержение «Гражданина Кейна» наконец уступило место музыке. Ки пил с Эстер в баре до самого закрытия, а потом понял, что не хочет оставаться наедине со своими воспоминаниями. Пригласив Эстер к себе на чашечку кофе, он только отсрочил их, но не мог рассчитывать на большее, поскольку был уже не в том возрасте.

– Береги себя, – сказала она в дверях, держа его лицо в своих прохладных ладонях и пристально глядя в глаза. Он все еще чувствовал вкус ее губ, наблюдая за удаляющейся машиной. Не хотелось ложиться спать, пока не вернется душевное спокойствие. Он налил себе большую порцию скотча.

Прелюдии Дебюсси, возможно, утешили бы Ки, но наушники не могли заглушить доносившийся сверху шум. Гудели самолеты, стрекотали пулеметы, а затем кто-то сбросил бомбу. Взрыв заставил Ки вздрогнуть. Он снял наушники, отшвырнул их прочь вместе с тихими звуками пианино и уже собирался ринуться наверх, чтобы поскандалить, когда услышал другой звук. Кухонная дверь открылась.

Возможно, это от ударной волны после взрыва бомбы, рассеянно подумал Ки и быстро подошел к двери. Он уже потянулся к дверной ручке, когда на него дохнуло вонью гнилого дерева, и он мельком увидел кухню… родительскую кухню с замененным окном над старой каменной раковиной и треснувшую дверь, за которой, как ему казалось, кто-то скребся. Он захлопнул дверь собственной кухни – звук был до боли знакомым – и, спотыкаясь, добрался до кровати – единственного убежища, которое смог придумать.

Он лежал, пытаясь унять дрожь в собственном теле и окружающей реальности. Теперь, когда телевизор мог бы помочь Ки понять, где он находится, кто-то наверху его выключил. Он не мог видеть того, что как будто увидел, внушал Ки самому себе. Запах и царапанье, возможно, ему не померещились, ну и что? Неужели он снова впадет в то состояние, в котором пребывал после возвращения из больницы, боясь войти в комнату в собственном доме, страшась того, что может его там ждать? Ему не нужно было вставать, чтобы доказать обратное, пока он чувствовал, что способен на это. Пока он лежит в своей кровати, ничего не случится. От растущего убеждения Ки в конце концов заснул.

Его разбудило царапанье. Ки смутно осознал, что не закрыл дверь спальни, а кухонная дверь, похоже, снова приоткрылась, иначе он не услышал бы этот полный нетерпения звук. Он сердито принял сидячее положение, как будто мог силой гнева захлопнуть дверь раньше, чем вернутся тревожные мысли. Затем слипающиеся от сна веки разомкнулись, и Ки застыл, у него перехватило дыхание. Он был в своей спальне – той самой, которую не видел почти пятьдесят лет.

Он уставился на нее – на низкий скошенный потолок, цветочные занавески разной длины, угол, где из-под новых обоев выглядывали старые, – в оцепенелом благоговении, словно от единственного вдоха все могло исчезнуть. Напряженную тишину нарушило царапанье, становясь все громче и настойчивее. Мысль о том, что он увидит, что издает этот звук, привела Ки в ужас, и он потянулся к телефону, стоявшему рядом с кроватью. Если кто-то – Эстер? – окажется рядом, несомненно, старая комната исчезнет. Но в старой комнате не было телефона, и Ки его не нашел.

Он вжался в подушку, задыхаясь от паники, а потом вскочил. Он столько лет не позволял себе поддаваться страху и, господь свидетель, этого не случится и сейчас. Ки пересек спальню и направился в гостиную.

Это по-прежнему был дом его родителей. Вокруг камина сгрудились продавленные стулья. Вспыхнул потрескивающий пепел, и Ки увидел свое отражение в зеркале над каминной полкой. Какой старый…

– У дряхлого пса еще есть в запасе пару трюков, – проворчал он и, распахнув кухонную дверь, прошествовал мимо почерневшей от сажи плиты и каменной раковины, чтобы наконец-то узнать, кто скребется в заднюю дверь.

Ключ, который всегда торчал в замке задней двери, обжег ладонь холодом. Ки повернул его, и внезапно пальцы одеревенели, стали неуклюжими от страха. Благоговение затуманило память, но теперь он вспомнил, на что ему приходилось не обращать внимания, пока они с родителями не переехали после войны. Скреблись вовсе не в дверь. Звук раздавался позади, из-под линолеума.

Ки повернул ключ с такой силой, что тот переломился пополам. Это ловушка. Много лет назад он лишь слышал царапание, но теперь увидит, в чем дело. Настойчивый скрежет сменился звуком треснувшего дерева. Ки вынудил себя повернуться на дрожащих ногах, чтобы его, по крайней мере, не схватили сзади.

Потертый линолеум треснул, как гнилой фрукт, и появилась прореха длиной в человеческий рост, из которой вкривь и вкось торчали сломанные доски. Запахи земли и гнили нахлынули на Ки, и он увидел смутные очертания – рука или то немногое, что от нее осталось, поманило его к себе судорожным жестом.

– Иди к нам, – прошептал голос, звучавший так, словно донесся изо рта, забитого грязью. – Мы так долго тебя ждали.

Ки, пошатываясь, двинулся вперед; видение, овладевшее им с того самого момента, как он проснулся, не отпускало. Затем бросился прочь от зияющей ямы. Если ему и суждено умереть, то не подобным образом. Он промчался через гостиную, едва не споткнувшись о книгу, написанную шрифтом Брайля, и, рванув на себя входную дверь, выскочил наружу. Ночной воздух осыпал лицо осколками льда. Высокий звук наполнил уши, приближаясь. Ки подумал, что это сирена, оповещающая об окончании авианалета. Он снова ослеп – он был слепым с того самого дня, когда бомба упала на кладбище. Он не знал, что приближается грузовик, пока не оказался у него на пути. За мгновение до удара Ки пожалел, что так и не увидел лица Эстер за то время, пока вновь сделался зрячим.