Рука провидения

Трент вскоре пожалел, что не остался в зале ожидания, пусть даже двухчасовое вынужденное пребывание в обществе трезвенников могло послужить той самой соломинкой, что ломает спину верблюду. Он рассчитывал попасть в Лондон как раз ко времени открытия пабов, но где-то сошел с рельсов поезд, и Трент очутился в городке, о котором раньше не слыхал и не смог бы отыскать его на карте, имея при себе лишь портфель, набитый книжными суперобложками. Неужели это холмы Кента вдалеке, окутанные дымкой приближающейся грозы? Трент мог бы спросить билетера, только вот успел с ним поскандалить, добиваясь возможности прогуляться по окрестностям вокзала.

Зря утруждался. Вокруг был сплошной бетон; грязно-белые туннели, похожие на метро, забитые магазинами, винтовые лестницы там, где проще было бы соорудить пандусы, высокие, гнетущие стены без окон, на которых даже граффити выглядели украшением. Он подумывал разыскать книжную лавку в надежде втюхать кому-нибудь подписку на одну-две книжные серии, которые представлял, но в этот день все закрывалось раньше обычного, и в бетонном лабиринте шевелились только клонированные карлики в пунктах проката телевизоров. К тому времени, когда Трент нашел вмурованный в бетонную стену паб, на который указывала лишь потухшая пластиковая вывеска, тот уже закрывался. Вскоре Трент заблудился, потому что его опять окружили клоны: розоволицый, оранжевый и даже черно-белый… или это другое заведение? Неужели все местные пункты проката не выключают свои телевизоры? Он поразмыслил, не вернуться ли к пабу, чтобы спросить дорогу, с раздражением понял, что теперь там уж точно никого не осталось, и вдруг увидел церковь.

По крайней мере, на доске объявлений было написано, что это именно церковь. Она стояла посреди вымощенного пространства, окруженного газоном. Возможно, бетонные контрфорсы должны были символизировать крылья, но здание отчетливо напоминало длинную и тонкую булочку с глазурью, подпертую двумя кусочками торта и поданную на треснувшей тарелке. Так или иначе, тут была первая открытая дверь, которая ему попалась во всем городке, и начинался дождь. Трент предпочел бы укрыться здесь, чем среди обезлюдевших магазинов.

Шагая по каменным плитам, на которых проступали темные пятнышки, он осознал, что не бывал в церкви с детства. В былые времена он не осмелился бы войти туда с такими суперобложками в портфеле: длинные ноги в чулках, уходящие во тьму, голова мужчины, лопающаяся, как арбуз, полицейский, пригвождающий чернокожую девушку к кресту. Он бы не осмелился подумать о церкви, как всего лишь о месте, где можно укрыться от дождя. Господи, а на что бы он осмелился? Хвала небесам, Трент перерос такие страхи. Он распахнул дверь своим портфелем.

Когда он вошел в притвор, изнутри появилась монахиня. В притворе было темно, повсюду трепетали объявления и брошюры, так что Трент на нее едва взглянул. Возможно, именно поэтому у него сложилось впечатление, что она что-то жует. «Христова жевательница», – подумал он и не смог сдержать смешок. Но тут же замолчал, потому что увидел нечто огромное и сияющее в дальнем конце церкви.

Это было витражное окно. Когда солнечный луч проник внутрь, показалось, что фигура в самом центре витража ловит свет пылающими распростертыми руками. Кончики пальцев блестели – возможно, из-за того, под каким углом падал свет. Трент ступил в проход между скамейками, желая все рассмотреть, и тут из полумрака нахлынули воспоминания: коленопреклоненные мальчики в длинных белых одеждах, священники вдалеке, что-то неразборчиво поющие. Однажды, когда он спросил, где находится Бог, отец сказал ему, что Бог живет «вон там», указав на алтарь. Трент представил, как раздвигает занавеси за алтарем, чтобы увидеть Бога, и испугался, что Бог узнает, о чем он думает.

Трент тихонько улыбался, размахивая портфелем и идя по проходу между тускло освещенными скамьями, когда фигура с пылающими руками погасла. Внезапно в церкви стало очень темно, хотя, конечно, на алтаре должны были гореть светильники. Он подумал, что церкви больше ничего для него не значат, но ни одна из них не должна казаться такой холодной и пустой, как эта. И он точно ни разу не бывал в церкви, где бы так сильно пахло пылью.

Трепыхание в притворе сделалось громче, словно в пещере, полной летучих мышей, – если вдуматься, разве некоторые объявления не были разорванными? – а затем хлопнула входная дверь. Он чуть не запаниковал, хотя и не мог бы сказать почему, когда увидел тонкую вертикальную линию в темноте слева от себя. Там была боковая дверь.

Когда Трент на ощупь пробирался к боковому проходу, его портфель ударился о скамью. Раздался такой грохот, что он с ужасом подумал, как бы дверь не закрыли на замок. Но она легко поддалась и вывела в узкий переулок, ведущий обратно в торговый центр городка. В конце переулка маячил указатель, подсказывающий дорогу к вокзалу.

Он промчался по переулку с такой скоростью, что не почувствовал дождя. Тем не менее, тот усиливался; в самом конце тротуар выглядел так, словно превращался в гудрон, с указателя капало, как из простуженного носа. Указатель направил Трента на широкую прямую улицу, из чего следовало, что спешить на вокзал нет нужды, и он не стал огибать даму с планшетом, когда она преградила путь.

Ему сразу стало ее жаль. Ее темный костюм был слишком велик, и у нее была какая-то проблема со ртом: при разговоре сомкнутые губы едва шевелились.

– Вы не могли бы… – начала дама, и Трент догадался, о чем речь: уделить несколько минут. – Это проверка вашего осознания. Много времени не займет.

Наверное, она открывала рот, когда никто ее не видел. Ее карандаш был изгрызен до самого грифеля – может, губы изнутри серые от свинца? Несомненно, он первый прохожий за несколько часов; если откажется, она не выполнит свою миссию. Трент рискнул предположить, что эта женщина связана с религиозным книжным магазином, чья витрина виднелась неподалеку от крыльца, возле которого она обреталась. Ну ладно, поделом ему – в следующий раз поостережется давать монахиням издевательские прозвища.

– Уговорили, – сказал Трент.

Она завела его в здание так быстро, что он бы и не успел передумать. Мог лишь следовать за ней по тускло-зеленому коридору, потом второму такому же, и третьему. Один раз наткнулся на книжный шкаф со стеклянными дверцами, в котором было всего несколько побуревших страниц, потом пришлось протискиваться мимо картотечного шкафа, с которого осыпались хлопья ржавчины; в остальном не было ничего, кроме закрытых дверей, выкрашенных в тот же тюремно-зеленый цвет, что и стены. Вокруг не было никаких признаков жизни, только где-то позади хлопнула дверь. Он уже начал жалеть, что оказался таким сговорчивым; если надоест проверка, он не сможет просто уйти – придется у кого-то спрашивать дорогу.

Женщина завернула за угол, и там оказалась открытая комната. Внутри на полу виднелось пятно солнечного света, похожее на коврик с приветственной надписью, хотя снаружи, как слышал Трент, по окну барабанил дождь. Он последовал за незнакомкой в ярко-зеленое помещение и остановился, удивленный, потому что, как выяснилось, был не один; несколько дам с планшетами наблюдали за людьми, сидевшими за слишком маленькими для них школьными партами. Возможно, их отловили в близлежащем пабе.

Его проводница остановилась у единственной пустой парты, на которой лежала брошюра. Ее пальцы были переплетены, как будто она молилась, но в то же время они как-то беспокойно дергались. В конце концов, Трент спросил:

– Начнем?

Возможно, ее неподвижное лицо все-таки было связано с каким-то физическим изъяном, потому что с самой их встречи на нем не дрогнул ни один мускул.

– Вы уже начали, – сказала она.

Трент ее пожалел, а она обвела его вокруг пальца. Так и подмывало потребовать, чтобы ему показали выход, но он боялся выглядеть по-дурацки. Втискиваясь на свободное место, он пылал негодованием. Даже пожалел, что одет не так небрежно, как все остальные, собравшиеся в комнате.

Наверное, это из-за тесноты он нервничал; из-за тесноты, а еще из-за того, что целый день не пил, и утро потратил впустую на книготорговца, который сдвинул назначенную встречу на целый час, заставил его ждать, чтобы в итоге заказать всего-навсего лишь две штуки из всех книг, которые предлагал Трент. И, конечно, именно из-за своей нервозности он чувствовал, что все ждут, пока он откроет брошюру на парте – потому что с чего бы ему отличаться от товарищей по несчастью, которые уже читали выданную им ерунду? Раздраженно раскрыв брошюру, он наткнулся на самую омерзительную сцену насилия, какую только мог себе представить.

Комната погрузилась в темноту так быстро, что Трент подумал, что потерял сознание от шока. Но это оказалась грозовая туча, закрывшая солнце – другого источника света не было. Возможно, он на самом деле и не увидел никакой иллюстрации. Трент предпочел бы поверить, что это была одна из тех вещей, которые иногда мерещились, если он выпивал слишком много или слишком мало. Почему так долго не включают лампы? Когда он поднял взгляд, дама с планшетом сказала:

– Поднесите брошюру к окну.

Трент слышал о религиозных группах, которые вечно нуждались в новичках, но, конечно, это уже перебор – хотя он понятия не имел, почему кажется, что происходящее имеет какое-то отношение к религии. Несмотря на свои сомнения, он направился к окну, потому что тогда мог бы заявить, что ничего не видит, и воспользоваться этим предлогом, чтобы сбежать.

За окном Трент с трудом различил мрачный двор, где по стенам струился дождь, и были эти стены до того близко, что он не сумел разглядеть небо. Водосточные трубы, черные, как слизняки, тянулись между грязными окнами и, по-видимому, задней дверью религиозного книжного магазина. Он смутно видел себя в оконном стекле – себя и остальных, сложивших руки, будто на молитвенном собрании. Люди вставали из-за парт, к Тренту приближались дамы с планшетами. Он уронил портфель и нервно оглянулся, но не понял, шевельнулся ли хоть кто-то из них на самом деле.

Так или иначе, картинка в брошюре была именно такой отвратительной, как ему показалось. Трент перевернул страницу; следующая иллюстрация оказалась еще хуже. По сравнению с ними суперобложки в его портфеле казались надуманными и легкомысленными, заурядными… кстати, с чего он взял, что в этих изображениях было что-то знакомое? Тут же до Трен-та дошло: да, мертвый младенец, которого впихивали обратно в утробу, из Библии; мужчина, насаженный на вертел, сошел с картины, изображающей ад, как и другой, со стрелой в анусе. Видимо, именно это он и должен был узреть, этого от него и ждали. Несомненно, он должен был подумать, что происходящее имеет какой-то религиозный смысл. Наверное, если высказать догадку вслух, ему позволят уйти – ведь он, ко всему прочему, загородил скудный свет из окна. Почему другие испытуемые не рвались занять его место? Неужели в этой комнате только ему не хватало света, чтобы все разглядеть как следует?

Дождь стучал в окно с таким звуком, будто на стекло сыпали гравий, и на этом фоне тишина за спиной делалась все выразительнее. Трент неуклюже повернулся, опять уронив портфель, и понял, в чем дело. Он был в комнате один.

Пришлось подавить приступ паники. Итак, вот что за испытание ему устроили? Да пошли они все к чертям вместе со своими проверками – он бы не пошел следом за бормочущей женщиной, если бы его не одолевали угрызения совести, но с какой стати они вообще появились? Направляясь к двери со скомканной брошюрой в руке, напоминающей о глупом поступке, он бросил взгляд на бумаги на одном из столов. Страницы были пусты.

Ему пришлось остановиться на пороге и закрыть глаза. В коридоре было темнее, чем в комнате, куда свет проникал лишь через окно. Здание оказалось еще более заброшенным, чем выглядело на первый взгляд. Возможно, торговый центр городка разросся вокруг него. Все это не имело значения; Трент открыл глаза и кое-как вспомнил, в какую сторону нужно идти.

Он повернул направо, затем сразу налево. Коридор вел во тьму, и где-то там ждал еще один поворот налево. Из-за зеленоватого оттенка гнетущего полумрака он чувствовал себя так, словно угодил в аквариум; иллюзию нарушали только приглушенный шум дождя и грохот его собственных каблуков по голым половицам. Наконец Трент завернул за угол, в очередной отрезок тьмы, где на неосвещенных стенах проглядывали контуры дверей, искажавших звук шагов, когда он проходил мимо, и было этих дверей так много, что не сосчитать. Еще один поворот, и почти сразу должен был быть другой – он не помнил, в какую сторону. Если не ошибся, то следующий участок пути вел к выходу. Теперь Трент шел уверенно, и потому вскрикнул, когда его портфель столкнулся с тьмой. Он напоролся на дверь.

Она не поддавалась. С тем же успехом можно было пытаться пробить плечом стену. Он не нащупал ни ручки, ни замочной скважины там, где им полагалось быть. Наверное, свернул не туда или пропустил нужный поворот. Возможно, стоило вернуться в комнату с партами.

Трент ощупью пробрался в коридор, где, как ему раньше показалось, было множество дверей. Теперь жалел, что не помнит их точного количества; по ощущениям коридор удлинился. Несомненно, это все из-за раздражения. Восемь дверей, девять; но почему гулкость, которую они придавали шагам, вдруг заставила его ощутить такую же гулкую пустоту внутри самого себя? Трент подумал, что почти добрался до нужного угла, и стоит повернуть налево, как комната с партами окажется прямо в конце другого коридора. Да, вот и поворот; звук его шагов менялся по мере приближения к стене. Однако дороги налево не было.

Трент побрел направо, потому что именно туда повела его тьма, и тут воспоминания вынудили его резко остановиться. Он был уверен, что свернул в этом месте, когда шел к выходу. Коридор не мог просто исчезнуть. Но его могли отгородить – и когда Трент подался туда, где, как он помнил, должна была быть пустота, сразу же наткнулся на дверь и ушиб плечо, безуспешно пытаясь ее распахнуть.

Значит, проверка еще не закончилась. Это был единственный способ объяснить происходящее: выходит, кто-то закрывал перед ним двери во тьме. Трент слишком сильно разозлился, чтобы поддаться панике. Он ринулся по коридору, ведущему направо, мимо все новых дверей, рождавших приглушенное, замогильное эхо. На зубах скрипела пыль, и от этого ярость усиливалась. Господь свидетель, он заставит кого-нибудь показать выход, и неважно, что для этого понадобится сделать.

Затем он сжал кулаки так, что ручка портфеля впилась в ладонь одной руки, а в другой громко зашуршала смятая брошюра: впереди кто-то отпирал дверь. Просочившийся из проема тусклый сероватый свет озарил белый воротничок, жесткий, словно ошейник. Неудивительно, что священник открывал дверь с таким трудом – он пытался одновременно натянуть перчатки.

– Прошу прощения, святой отец, – позвал Трент. – Вы не подскажете, как отсюда выбраться?

Священник его как будто не услышал. Перед тем, как закрылась дверь, Трент заметил, что перчаток на нем вообще-то не было. Вероятно, из-за полумрака его руки казались плоскими и вялыми. Миг спустя он скрылся из вида, и Трент услышал, как повернулся ключ в замке.

Трент постучался достаточно робко, а потом вспомнил, как в детстве боялся побеспокоить святого отца по какой бы то ни было причине. Он принялся стучать как можно громче, не обращая внимания на боль в костяшках пальцев. Если за дверью был коридор, возможно, священник оказался вне пределов слышимости. Из-за присутствия другого человека где-то рядом Трент почувствовал себя в безопасности и в то же время разозлился еще больше. В конце концов, он бросился прочь, колотя во все двери подряд.

Казалось, от гнева рухнул некий барьер в его сознании, потому что он вспомнил многое из того, о чем не думал годами. Всю юность Трент прожил в страхе, потому что именно тогда начал подозревать, что не все сказанное – правда, и одновременно старался выкинуть такие мысли из головы на случай, если Господь их слышит. Бог наблюдал за ним повсюду – даже в туалете, как вуайерист. Он чувствовал себя так, словно находился в клетке. В конце концов преисполнился обидой до такой степени, что бросил Господу вызов – пусть бы тот следил за ним, сидящим на унитазе и обдумывающим кое-какие идеи… да, теперь он их вспомнил… например, о том, что если брак очищает секс от греха, схожим образом религия воздействует на всевозможные виды пыток и жестокостей. Ну да, брошюра извлекла эти мысли из небытия. Трент запнулся, поскольку память приглушила окружающую действительность сильнее, чем полумрак. Где-то впереди раздавались поющие голоса.

Возможно, пели гимн. Он не мог сказать наверняка, потому что звук был такой, словно пели с набитым ртом. Наверное, стены все искажали. Продвигаясь сквозь зеленоватый полумрак, Трент пытался ступать бесшумно. В какой-то момент ему показалось, что он видит дверь – она поблескивала и выделялась на фоне стены, – но пришлось протянуть руку и потрогать, чтобы убедиться. И с чего вдруг он так засомневался? Трент постучался громче, чем хотел, и голоса тотчас же смолкли.

Он ждал, не подойдет ли кто-нибудь с той стороны, но не было слышно ни звука. Неужели там все замерли и вытаращили глаза, или кто-то осторожно подкрадывался к порогу? Возможно, они все именно так и поступили. Внезапно тьма показалась Тренту необъятной, и он признался самому себе, что понятия не имеет, где находится. Кто-то должен знать, что он один во мраке. Он почувствовал себя ребенком, за исключением того, что в подобной ситуации ребенок мог бы проснуться.

Господь свидетель, им его не испугать, все это в прошлом. Конечно, руки дрожали – Трент слышал, как шуршат суперобложки в портфеле, – но от ярости, а не от страха. Люди в комнате, должно быть, ждали, когда он уйдет, чтобы они смогли продолжить свой гимн, ждали, когда он, неверующий, побредет во тьму внешнюю, скрежеща зубами. Им не удастся так легко от него избавиться. Возможно, по их меркам, он растрачивал свою жизнь впустую, пропивал ее, но, ради всего святого, приносил меньше вреда, чем многие религиозные люди, о которых доводилось слышать. Он был доволен своей жизнью, вот что главное. Хотел стать писателем, но даже если не получится, он сумеет доказать самому себе, что не все в книгах правда. По крайней мере, работа приучила Трента относиться к разнообразным писаниям неуважительно – возможно, это было как раз то, в чем он нуждался.

Он смятенно посмеялся над собой, и смешок затерялся во тьме. Ну с чего вдруг такие мысли лезут в голову? Как в той старой байке, дескать, перед смертью вся жизнь проходит перед глазами – можно подумать, кто-то может о таком знать. Ему нужно было выпить, вот почему разум вышел из-под контроля. Надоело терпеть. Он схватился за ручку и подергал дверь, но впустую – она не поддавалась.

Ему следовало бы искать выход, а не тратить время. Вот почему Трент поспешил уйти, а не потому, что боялся, что кто-нибудь распахнет дверь. Он дергал за всякую ручку, которая попадалась, хотя едва мог разглядеть двери во мраке. Возможно, гроза усиливалась, хотя он не слышал шума дождя и с каждой минутой видел все меньше. Тьма была такой мягкой, теплой и похожей на сон, что он почти вообразил, будто снова стал ребенком, лежащим в постели в тот момент, когда темнота комнаты сливается с темнотой сна, – но воображать такое было опасно, хотя Трент и не понимал почему. В любом случае, все явно происходило не во сне, потому что следующая дверь, которую он попробовал открыть, распахнулась и с жутким грохотом ударилась о стену комнаты.

Он долго не мог заставить себя шагнуть через порог, потому что боялся, что разбудил нечто, забившееся в дальний угол. Когда глаза привыкли к скудному свету, сочившемуся сквозь грязное окно в потолке, Трент увидел, что очертания были слишком запутанными и плоскими для людей. Ну разумеется, это оказалась всего лишь груда старой одежды… тогда почему же она шевелилась? Когда Трент непроизвольно подался вперед, изнутри выскочила крыса, волоча за собой что-то длинное, похожее на коричневые нити. Прежде чем крыса скрылась под половицами, Трент выскочил за дверь и закрыл ее так быстро, как только смог.

Он стоял во тьме, тяжело дыша. Что бы он ни увидел, к нему это не имело никакого отношения. Возможно, фрагменты одежды были связаны воедино, однако что с того, если догадка верна? Выбравшись из комнаты, он кое-как начал соображать, но оказался во власти страха и нерешительности. Понимал, что если поддастся панике, то не рискнет открыть ни одну из множества дверей.

Надо продолжать попытки. За какой-то из них могло притаиться спасение. Если снаружи по-прежнему дождь, он услышит, какой коридор ведет в нужную сторону. Трент вынудил себя пойти дальше на цыпочках. Он мог отыскивать двери только ощупью и поворачивал ручки робко, хоть это и замедляло продвижение. Вопреки всем ожиданиям, одна из дверей поддалась. Рука Трента дрогнула, и он засомневался, что сможет по-настоящему открыть ее.

В конце концов ему удалось собраться и справиться с задачей, стараясь действовать как можно незаметнее. Однако он недостаточно старался, и когда выглянул из-за двери, люди за столом повернулись к нему. В комнате было темно, и, наверное, потому они ели стоя, да к тому же во тьме казалось, что большой кусок мяса на столе сопротивляется. Но как вообще вышло, что они собрались поесть при таком скудном освещении? Не успели глаза Трента привыкнуть, они разом отошли от стола и направились к нему.

Он захлопнул дверь и побежал по коридору, не разбирая дороги, хватаясь за все ручки подряд. Что конкретно он увидел? Собравшиеся ели голыми руками, но почему-то единственной мыслью, за которую он мог зацепиться, была болезненная благодарность за то, что он не смог разглядеть их лиц. Полумрак превратился в настоящую тьму, звук его торопливых шагов заглушал все прочее, расстояние между дверьми как будто увеличивалось, от одной до другой он ковылял во мраке минутами, и все они были заперты. Три запертые двери, четыре, а пятая открылась так легко, что он едва удержался от падения в подвал.

Если бы было темнее, Трент, возможно, успел бы отвернуться, прежде чем увидел, что там визжит. Когда же заглянул вниз, отчаянно желая закрыть дверь, но поневоле пытаясь определить источник высокого, рваного звука, Трент различил смутные очертания четырех людей, стоявших на большом расстоянии друг от друга на полу подвала. Они отдалялись еще сильнее, не выпуская из рук то, что сжимали, – вытянутое тело пятого человека, которого тянули в четырех направлениях за конечности. Должно быть, это надувная кукла, должно быть, в ней дырка, и писк издает выходящий воздух. Но «кукла» не только пищала, она еще и рыдала.

Трент сбежал, потому что это место вовсе не было подвалом. Это оказалась бескрайняя тьма, в которой он начал различать вещи и похуже. Ему хотелось верить, что это сон, как утешаются персонажи в книгах… но он не только знал, что это не сон, но и боялся даже подумать, что спит. В детстве ему снились подобные кошмары, когда он боялся, что упустил свой единственный шанс. Он отверг истину, и теперь его ждал только ад. Даже если он не уверовал, ад все равно мог его настичь – возможно, как раз за отказ от веры. Тренту понадобилось много времени, чтобы убедить себя, что у ада нет над ним власти, раз в нем нет веры в ад. Возможно, на самом деле фокус с убеждением не удался.

Тренту удалось подавить эти мысли, но они сбили его с толку; даже заставив себя остановиться и прислушаться, он не смог определить, где находится. Пришлось коснуться холодной скользкой стены, прежде чем он услышал звуки: шаги, шаги нескольких человек, крадущихся следом.

У него не было времени понять, что не так с шагами, потому что впереди послышался другой звук – стук дождя по стеклу. Он бросился бежать, на ходу нащупывая дверные ручки. Первая дверь была заперта, как и вторая. Дождь все еще шел впереди, где-то во тьме. Или позади, там же, где его преследователи? Трент ухватился за следующую ручку и чуть не влетел кубарем в комнату.

Пришлось продолжить путь, потому что в дальней стене этой комнаты была еще одна дверь, за которой раздавался шум дождя. Неважно, что в помещении воняло, как в лавке мясника. Ему не нужно было смотреть на лохмотья, разбросанные по полу, он мог лавировать между ними, хотя и рискуя поскользнуться на мокром. Задержал дыхание, пока не добрался до дальней двери, и уже чувствовал, как выдохнет с облегчением, когда сбежит. Но дверь оказалась заперта, а проем, ведущий обратно в коридор, заполнили его преследователи, неторопливо входившие в комнату.

Трент уже готов был замкнуться в себе – миг спустя ему предстояло осознать, что было разбросано по полу, – когда заметил, что рядом с дверью есть окно, такое грязное, что он принял его за бледное пятно на стене. Не видя, что находится за стеклом, он разбил стекло своим портфелем и, выбираясь наружу, швырнул осколки обратно в комнату.

Приземлился в тесном внутреннем дворе. Со всех четырех сторон его окружали высокие стены с водосточными трубами. В стене напротив была дверь со стеклянной панелью, за которой виднелись груды религиозных книг. Это оказалась задняя дверь книжного магазина, который он заметил по пути.

Трент услышал, как скрежещут осколки в оконной раме, и не осмелился оглянуться. Хотя двор был шириной всего в несколько футов, казалось, что он никогда не добежит до двери магазина. Капли дождя стекали с бровей в глаза. Он бессвязно молился: да, он уверовал, уверовал во все, что могло его спасти, во все, что могло услышать. Он поднял руку, чтобы открыть дверь, и обнаружил, что до сих пор комкает в кулаке брошюру. Да, пронеслась в голове отчаянная мысль, во все это он тоже уверовал, если такие вещи должны существовать во имя его грядущего спасения.

Трент заколотил в дверь своим портфелем, дергая ручку, которая внезапно поддалась без труда, впуская его. Он захлопнул за собой дверь и пожелал, чтобы та оказалась достаточной преградой. Ну почему она не закрывалась на ключ? Возможно, кое-что могло сослужить не худшую службу – картонные коробки с книгами, сложенные в коридоре, ведущем в сам магазин.

Протиснувшись мимо коробок, Трент сразу же начал их переворачивать. Он опрокинул три, создав баррикаду, казавшуюся на удивление непреодолимой, а потом замер, одновременно снедаемый угрызениями совести и изнемогающий от облегчения. В помещении магазина кто-то двигался.

Он вышел из коридора, чихая от пыли, поднятой коробками, и понял, что не имеет ни малейшего представления о том, как объяснить случившееся. Может, просто попросить убежища? Почему бы и нет, ведь хозяйка магазина была монахиней. Она проверяла дверь на улицу – слава богу, запертую. Из-за полумрака казалось, что витрины и их содержимое покрыты толстым слоем пыли. Возможно, для начала стоит попросить ее включить свет.

Направившись к монахине, Трент коснулся полки и осознал, что серый налет – действительно пыль. Он оцепенел, когда женщина повернулась к нему. Это была та самая монахиня, которую он видел в притворе, но теперь ее губы были вымазаны алой помадой – а когда она приблизилась, он увидел, что это вовсе не помада. Он услышал, как баррикада в коридоре рассыпалась, и в тот же миг монахиня сняла перчатки телесного цвета, потянув за ногти.

– Ты потерпел неудачу, – сказала она.