Примерка

Наверное, я сотни раз проходил мимо этой тропы, прежде чем заметил ее. Направляясь в Кесвик, всегда смотрел на далекие возвышенности, казавшиеся замшелыми из-за полей, лесов и зарослей дрока. В пасмурные дни по холмам пробегали тени; силуэты, взбиравшиеся на горные хребты, выглядели так, словно могли упереться одной рукой в облака. В ясную погоду я восхищался изобилием оттенков зеленого и желтого, которые казались отдельным спектром, и не замечал ничего другого.

Но сегодня небо хмурилось. Пейзаж казался присыпанным пылью, словно из-под колес грузовиков, которые портили дорожное покрытие. Я мог бы остаться дома, но тетя Наоми устроила примерочный день; при виде людей, которые, словно неопытные манекенщицы, крутились перед зеркалом в полный рост, мне становилось не по себе. Я изучил Кесвик вдоль и поперек – мини-гольф, прогулки на лодках по озеру или пешком вокруг него, узкие улочки, забитые машинами и людьми с тяжелыми рюкзаками за спиной, – а тащиться в горы мне не хотелось, даже ради возможности поглядеть на воду с высоты.

Если бы я не смотрел себе под ноги, то пропустил бы тропу. Начинаясь за просветом в живой изгороди примерно в миле от Кесвика, она уводила в сторону от дороги, через поле, заросшее травой и дикими цветами. Уединенные места влекли меня, и я протиснулся в дыру, где с трудом поместилась бы овца.

Едва ступив на тропу, я почувствовал ветерок. Он меня воодушевил: от шума проезжающих грузовиков я наполовину оглох, из-за поблекшего света и стоявшей над дорогой пыли чувствовал себя грязным. Хотя трава была по пояс, я решительно зашагал вперед.

Трава размывала изгибы тропы, но мне удалось проследить ее траекторию до дальнего края поля, а потом я обнаружил, что там она полностью исчезла. Я огляделся, ослепленный полыхающей зеленью. Незримые кузнечики стрекотали с регулярностью звонящих телефонов. В конце концов я добрался до угла поля, где оно соприкасалось с двумя другими. Здесь тропинка, ставшая почти незаметной, ныряла сквозь живую изгородь. Может, ее намеренно сделали такой трудной?

За изгородью она проходила рядом с прудом, чья поверхность зеленела, словно поле; я поскользнулся на краю. Стрекоза с крыльями, похожими на облатки из витражного стекла, зависла над водой. Ветерок понукал меня идти дальше, пока я не добрался до места, которое счел краем поля, но это оказалась впадина глубиной около пятнадцати футов.

Это был не овраг, хотя на каменистом дне виднелась темная расщелина, окруженная зарослями травы. Склоны низины заросли дроком; он скрывал темно-зеленый холмик на дальней стороне. Если бы меня не подгонял ветерок, я бы не подошел достаточно близко и не понял, что на самом деле это небольшой сельский дом.

Он был едва ли больше комнаты. Мох размыл его очертания, он почти сливался со склоном впадины; невозможно было сказать, где заканчивается крыша и начинаются стены. Наконец я рассмотрел окно, и мне не терпелось заглянуть внутрь. Ветерок, ласковый и успокаивающий, вел меня вперед, и я нашел тропу, что вела к домику.

Я как раз спустился по склону низины, когда ветер стал холодным. Может, из-за сырости, бьющей вверх из расщелины в земле? Она была уже, чем я решил поначалу, и, должно быть, именно поэтому я внезапно оказался гораздо ближе к домику – достаточно близко, чтобы понять, что он, похоже, разлагается под воздействием мха; возможно, именно этот запах я и ощутил. В окне маячило что-то светлое, бледное, как болотный газ; это было чье-то лицо.

Домик оказался обитаемым, я вторгся на чужую территорию. Я ринулся прочь из низины, поскальзываясь на тропе, а ветер прижимался ко мне, как огромная мягкая подушка, мешая двигаться вперед. Цепляясь за дрок, я наконец-то выбрался на ровную землю. Меня никто не преследовал, и, пробегая мимо пруда, расщелину в земле я уже не видел.

Я не рассказал тете о случившемся. Хотя она настаивала, чтобы я называл ее Наоми, и разрешала ложиться спать гораздо позже, чем родители, я чувствовал, что она может этого не одобрить. Не хотел, чтобы она думала, будто я все еще ребенок. Если бы я не перестал копаться в себе, то, возможно, пришел бы к выводу, что инцидент не заслуживал таких угрызений совести; в конце концов, я же ничего плохого не сделал.

Вскоре она сама затронула эту тему. Однажды вечером мы сидели, продолжая потягивать вино, которое пили за ужином, – еще одна вещь, которую мои родители осудили бы, узнав о ней. Расслабившись во хмелю, я сказал:

– Ужин был вкусный.

К моему внезапному смятению, которое я замаскировал смехом, мой голос понизился на октаву.

– Ты взрослеешь. – Как будто вспомнив о чем-то, Наоми прибавила: – А давай проверим, что ты скажешь вот об этом.

Она достала из ящика два серых платьица, слишком элегантного покроя для школьной формы. Одна из клиенток принесла их для переделки; две ее маленькие дочери, прижавшись друг к другу, хихикали надо мной. Тетя Наоми протянула мне платья.

– Посмотри на них повнимательнее.

Держа вещицы в руках, я ощутил беспокойство. Они упали мне на колени, раздражая своей миниатюрностью. В ткань были вплетены нити другого оттенка серого. Почему-то мне не хотелось к ним прикасаться.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, – сказала тетя. – Это из-за ткани.

– А что с ней не так?

– Светло-серые нити… я думаю, это волосы.

Я поспешно вернул платья, держа их за плечики двумя пальцами.

– Их сшила старая Фанни Кейв, – продолжила тетя, как будто это все объясняло.

– Кто такая Фанни Кейв?

– Возможно, просто старуха, у которой не все в порядке с головой. Я бы не стала доверять некоторым историям, которые о ней слышала. Учти, ей самой я бы доверяла и того меньше.

Должно быть, я выглядел заинтригованным, потому что она прибавила:

– Она просто неприятная старушенция, Питер. Послушай моего совета и держись от нее подальше.

– Я не смогу держаться подальше, если не узнаю, где она живет, – лукаво заметил я.

– В яме в земле возле пруда, так мне сказали. С дороги не разглядеть, так что и не пытайся.

Тетя приняла мою внезапную нервозность за согласие.

– Лучше бы миссис Гибсон не брала эти платья, – задумчиво прибавила она. – По ее словам, не смогла отказаться, раз уж Фанни Кейв так расстаралась. А еще она сказала, что девочки чувствовали себя в них неуютно. Я ей объясню, что материал вреден для их кожи.

Мне бы хотелось, чтобы у меня было больше времени решить, признаваться ли в том, что я был у жилища Фанни Кейв. И все же я чувствовал себя слишком виноватым, чтобы поднимать эту тему или даже проявлять излишний интерес к старухе. Два дня спустя представился шанс увидеть ее собственными глазами.

Я слонялся по дому, стараясь не попадаться на глаза тете. Внизу не было места, где я чувствовал бы себя комфортно; ее швейная машинка стрекотала в столовой, у стола, на котором были разложены выкройки; манекены замерли в гостиной, как будто ждали, принарядят их или снабдят конечностями. Из окна своей спальни я наблюдал, как дождь превращает поля в грязь, а холмы – в туманные очертания. Я обрадовался, когда в дверь позвонили; хоть какое-то развлечение.

Как только я открыл дверь, в прихожую ворвалась пожилая женщина. Я подумал, что незнакомке не терпится укрыться от дождя, ведь на ней было только серое платье. Отдельные его части блестели от влаги – или это были узоры, какие-то символы, исполненные в другом оттенке серого? Я поймал себя на том, что рассматриваю их, прищурившись, а затем поднял глаза на ее лицо.

Она была выше шести футов ростом. Ее седые волосы ниспадали до талии. Похоже, от них пахло землей; да и не только от них. У нее было слишком маленькое для такого тела личико, а кожа казалась дубленой. Когда она наклонилась, разглядывая меня сквозь седые космы, словно я был товаром на прилавке, мне представился выглядывающий из норы грызун.

Старуха направилась в столовую.

– Ты про меня болтаешь всякое. Говоришь людям, чтобы они не носили мои вещи.

– Уверена, вам никто ничего подобного не рассказывал, – заявила моя тетя.

– А никому и не надо. – Голос старухи звучал сухо и хрипло, как будто она не привыкла разговаривать с людьми. – Я сама чую, когда кто-то сует нос в мои дела.

Как же она поместилась в том крошечном доме? Я стоял в холле, размышляя, нужна ли тете помощь и хватит ли у меня смелости ее оказать. Но тон старухи теперь был скорее раздраженным, чем угрожающим.

– Я старею. Иногда мне нужно, чтобы кто-то за мной присматривал. У меня нет собственных детей.

– Но чужие дети не станут вашими, если дарить им одежду.

Через дверной проем я увидел, что взгляд старухи сделался испепеляющим, словно догадка тети была верна.

– Не суй нос в мои дела, и тогда я не стану совать нос в твои, – сказала Фанни Кейв и удалилась. Наверное, от ее резких движений возник сквознячок, которым выкройки сдуло со стола, и некоторые угодили в камин.

Остаток дня я чувствовал себя не в своей тарелке и почти обрадовался, что завтра возвращаюсь домой. С возвышенностей неторопливо спускались тучи; под пасмурным небом дом объяли колышущиеся завесы дождя. Серость просочилась в комнаты. Когда к этому прибавился стойкий запах земли, я почувствовал себя погребенным заживо.

Я бродил по дому, как зверь в клетке. Однажды, меня занесло в гостиную, и мне показалось, что в полумраке ждали двое, протянув руки, чтобы схватить. Это были манекены, и рукава надетых на них платьев безвольно свисали; я понятия не имел, с чего вдруг мне такое померещилось.

За ужином болтала в основном тетя. Я все время представлял себе Фанни Кейв в домике, поджавшую длинные конечности, как паук в засаде. Наверное, ее жилище было просторнее, чем казалось со стороны, но все равно выходило, что обитала она под землей – а если учесть погоду, в грязи.

После ужина мы решили поиграть в карты. Когда я начал сонно клевать носом, тетя продолжила игру, хотя и знала, что утром мне предстоит долгая поездка в автобусе; возможно, она нуждалась в компании. К тому времени, когда я лег спать, дождь прекратился; на небе сияла луна, похожая на головку сыра и окруженная гало. Раздеваясь, я услышал, как тетя развешивает стирку на веревке под моим окном.

Собрав чемодан, я раздвинул занавески, чтобы напоследок полюбоваться видом. Холмы походили на залитое лунным светом черно-белое лоскутное одеяло. Почему тетя так долго возится со стиркой? Я пригляделся как следует. Ее нигде не было. Одежда двигалась сама по себе, танцуя и покачиваясь в лунном свете, медленно приближаясь к дому по бельевой веревке.

Когда я поднял оконную раму, ночь показалась мне совершенно тихой, ни малейшего намека на ветерок. На лужайке ничего не двигалось, кроме теней от одежды, которые чуть-чуть надвигались и отступали, как будто совершая некий ритуал. Парящие платья колыхали отверстиями на концах рукавов и покачивали вырезами горловины.

Неужели они и впрямь продвигались к дому? Не успел я толком разобраться в происходящем, как веревка оборвалась, и стирка упала в грязь на лужайке. Услыхав раздосадованный возглас тети, я тихонько закрыл окно и забрался в постель; почему-то мне не хотелось признаваться в том, что я все видел, что бы это ни было. Сон пришел так быстро, что на следующий день я внушил себе, будто мне все померещилось.

Я ничего не рассказал родителям; научился скрывать детали, которые могли бы их встревожить. Их отношения с тетей не ладились – она чересчур пренебрегала правилами приличия, и в тот раз, когда взяла моих мать и отца погулять в холмах, высмеяла за то, что они нарядились как на ужин в ресторане. Кажется, мне разрешали жить у нее, только чтобы я на некоторое время избавился от загрязненного воздуха Бирмингема.

Ко времени следующей поездки я уже не думал ни о чем другом. Мой голос переломался, тело стало непривычным, я чувствовал себя неуклюжим, нескладным – еще не мужчина, уже не мальчик. Родители все усложняли. Они затосковали, как только у меня начал меняться голос; мать показывала гостям мои детские фотографии. Они с отцом постоянно советовали мне сосредоточиться на учебе и рассматривали учебники, как будто под обложками могла скрываться порнография. Их вроде бы радовал тот факт, что я посещал школу для мальчиков, но однажды отец начал нервно интересоваться, не сложилось ли у меня с кем-нибудь из них «особой дружбы». После девяти месяцев в таком духе я был весьма рад куда-нибудь удрать на Пасху.

Как только автобус тронулся, мне полегчало. Через полчаса позади остались похожие на рифы холмы Мидлендса, застроенные террасными домами из красного кирпича. Ланкашир показался таким плоским, что видневшиеся вдали возвышенности смахивали на мираж. Через пару часов я увидел горы: огромные, обманчиво спокойные чудища дремали вокруг озер, синих словно лед; мне открылись два вида неподвижности. По крайней мере, думал я, впереди целая неделя свободы.

Но вышло иначе, потому что я приехал с иными чувствами. Я это понял, когда увидел, как тетя поднимается по лестнице. Она всегда казалась намного моложе моей матери, хотя разница между ними составляла всего два года, и я смутно осознавал, что она часто носила узкие джинсы; теперь же разглядел, какая у нее круглая попка. От угрызений совести перехватило дыхание, ведь она могла догадаться, о чем я думал, но отвести взгляд было выше моих сил.

За ужином, когда она прикасалась ко мне, я испытывал прилив возбуждения, слишком странного и неконтролируемого, чтобы быть приятным. Юбка на ней была значительно короче, чем те, которые носила моя мать. Чувства овладели мною, как вино, которое, казалось, распаляло их. Каждая вторая моя реплика в разговоре была двусмысленной. Наконец я нашел, как мне показалось, нейтральную тему.

– Ты встречалась с Фанни Кейв?

– Только один раз. – Тетя не очень-то хотела говорить о ней. – Она раздала еще несколько платьев, и миссис Гибсон направила мать ко мне. Они были отвратительнее предыдущих – уверена, эта женщина бы их выбросила, даже если бы я ничего не сказала. Но всего пару недель назад старушенция Фанни примчалась сюда. Я ее не впустила, и она, стоя под проливным дождем, наобещала мне всяких гадостей.

– Каких гадостей?

– Ой, да так, ерунда. В прежние времена ее бы сожгли на костре, так уж было заведено. В любом случае… – прибавила тетя, нахмурившись, чтобы закрыть тему, – ее больше нет.

– Хочешь сказать, она умерла? – Я терпеть не мог эвфемизмов.

– Никто не знает наверняка. Большинство думает, что она утонула в пруду. По правде говоря, сомневаюсь, что кто-то горит желанием ее искать.

Что ж, я горел. Я лежал в постели и представлял себе, как исследую пруд, куда никто другой не смеет сунуться, и подобные грезы казались предпочтительнее тех мыслей, которые в последнее время мучили меня перед сном. На следующий день, идя к тропинке, я подобрал упавшую ветку.

Обойдя пруд, первым делом направился к домику. Из низины доносился звук, похожий на жужжание полчища мух. Неужели домик еще сильнее врос в землю с тех пор, как я увидел его в прошлый раз?

Не потому ли он выглядел таким усохшим и обветшалым, готовым рухнуть в любой момент? Единственное покрытое пылью и наполовину поглощенное мхом окошко походило на глаз с бельмом; фасад был мертвым, провалившимся вовнутрь лицом. Конечно, мух привлекали полевые цветы… но я понял, что спускаться в низину не хочу, и поспешил назад, к пруду.

Там тоже роились мухи, тяжело летая над тиной. Когда я приблизился, они ринулись ко мне. Из-за них сам воздух перед лицом потемнел, стал гнетущим и болезнетворным. Так или иначе, я потыкал палкой зеленую пленку, попытался исследовать пруд, держась как можно дальше от скользкого края.

Глубины были мутными, мягкими и липкими. Я тыкал и тыкал, пока воображение не начало подсказывать, чего я могу коснуться. Внезапно я испугался: вдруг что-то ухватится за ветку, собьет меня с ног, затащит в непрозрачные воды? Уж не от пота ли одежда вдруг потяжелела, мешая двигаться? Я попятился, и тут же подул сильный ветер, не давая мне отступить. Я сбежал, поскальзываясь в грязи, а ветка медленно утонула. Стоило ей исчезнуть, как на слизистой поверхности не осталось никаких следов.

В тот вечер я рассказал тете Наоми, где побывал. Я не думал, что она будет ругаться; в конце концов, Фанни Кейв уже не жила в том домике. Но тетя согнулась над шитьем усерднее обычного, явно не обрадованная услышанным.

– Пожалуйста, больше так не делай, – попросила она. – Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Почему? – В том возрасте я был напрочь лишен чувства такта.

– О господи. Потому что я думаю, что она, скорее всего, умерла по дороге домой после того, как побывала здесь. Это был последний раз, когда ее кто-то видел. Она, наверное, была в такой ярости, что поскользнулась и упала в пруд… как я тебе уже говорила, шел проливной дождь. Ну откуда мне было знать, что так случится?

Возможно, ее обиженный тон указывал на потребность в утешении, но из меня получился никудышный помощник: мысль о том, что тетя Наоми отчасти виновна в чьей-то смерти, шокировала. Неужели в моей жизни не было человека, достойного доверия? Я так погрузился в мрачные размышления, что толком не взглянул на тетю, когда она вскрикнула.

Вероятно, игла соскользнула с наперстка и вонзилась ей под ноготь. И все же, когда Наоми поспешила прочь из комнаты, яростно посасывая палец, я растерянно уставился на платье, которое она шила. В тот миг, когда она вскрикнула – конечно, увиденное мною краем глаза случилось одновременно с этим, а не раньше, – платье, словно действуя по собственной воле, дернулось в ее руках, и игла угодила не туда.

Лежа в постели, я не мог заснуть. В комнате слегка пахло землей; было ли это как-то связано с весной? Дверца гардероба то и дело открывалась, хотя раньше она никогда так себя не вела, и моя смутно видимая во тьме одежда напоминала скопище летучих мышей. Каждый раз, когда я вставал, чтобы закрыть шкаф, очертания казались все менее знакомыми, все более неприятными. В конце концов, мне удалось заснуть, но во сне я увидел, как безрукие манекены неуклюже ковыляют через дверной проем моей комнаты к кровати.

На следующий день, в воскресенье, тетя предложила прогуляться по горам. Я бы согласился на Скиддо, самую доступную из возвышенностей, но там уже кишели пешие туристы, словно блохи.

– Давай отправимся куда-нибудь, где мы будем одни, – предложила тетя Наоми, что привело меня в ту разновидность возбуждения, которая начинала мне нравиться, но я предпочитал не называть ее конкретным словом, чтобы не лишить себя приятных ощущений.

Мы поднялись на Гриздейл-Пайк. Большая часть маршрута была пологой, пока чуть ниже вершины мы не достигли почти вертикального подъема на узкий остроконечный гребень. Я вцепился в этот подъем всеми конечностями, застигнутый врасплох на высоте тысяч футов над сельской местностью, не в силах ни подняться, ни спуститься. Я был почти в истерике от отвращения к себе; позволил своим наполовину осознанным фантазиям заманить меня сюда, в то время как тетя хотела всего-навсего насладиться прогулкой без толпы туристов. В конце концов, когда мне удалось взобраться на вершину, мое лицо пылало.

Пока мы спускались, начался дождь. Добравшись до дома, мы промокли насквозь. Я задыхался от запаха мокрой земли, вода стекала по лицу, пряди мокрых волос назойливо липли к коже. Я поспешил наверх переодеться.

Я уже почти закончил – раздеваться было все равно что отклеивать обои, за исключением того, что я был стеной, – когда меня окликнула тетя. Хотя она находилась в соседней комнате, ее голос звучал приглушенно. Прежде чем я успел подойти, она снова позвала, и тон теперь был на грани паники. Я поспешил через лестничную площадку в ее комнату.

По стенам метались тени. Воздух был темным, как грязь, в которой она отчаянно барахталась. Что-то бесформенное поглотило ее голову и руки. Когда я включил свет, то увидел, что ничего страшного не произошло; она запуталась в джемпере, который пыталась снять, вот и все.

– Помоги мне, – закричала тетя.

У нее был такой голос, словно она задыхалась, но мне не хотелось прикасаться к ней; если не считать лифчика, ее торс был обнажен. Господи, да что это с ней случилось? Неужели она не могла сама снять свой джемпер? В конце концов, я помог ей, как мог, не притрагиваясь к телу. Джемпер как будто приклеился к коже, и я решил, что всему виной дождь. Наконец она освободилась, покраснев и тяжело дыша.

За ужином мы почти не разговаривали. Я подумал, что ее беспокойство связано со мной, с тем, что я не спешил помочь ей в битве с джемпером. Или же тетя начала осознавать мои новые чувства? Той ночью, когда я засыпал, мне показалось, что я слышу постукивание вешалок в шкафу. Возможно, так начинался сон.

Утро было пасмурным. Вершины холмов скрылись за тучами. Тетя разожгла камин на первом этаже. Я некоторое время слонялся по дому, надеясь подсмотреть, как раздеваются клиентки, пока полумрак не вызвал у меня приступ клаустрофобии. В свете камина тени портновских манекенов судорожно плясали на стенах; когда я стоял спиной, эти тени как будто поднимали руки.

От нечего делать я сел на автобус до Кесвика. Он уже миновал тропинку, ведущую к домику Фанни Кейв, прежде чем я додумался оглянуться. Я тотчас же так и поступил, но мне помешал поворот дороги. Не стояло ли у пруда пугало с развевающимися рукавами? Нечто, увиденное мною, как будто поднялось на дыбы: наверное, это была взлетающая птица.

В Кесвике я ходил за длинноногими девушками по узким улочкам, идущим то вверх, то вниз, нервно слонялся возле пабов и задавался вопросом, достаточно ли взросло выгляжу, чтобы рискнуть купить выпивку. Забрел в библиотеку, где наугад полистал потрепанные книги в мягкой обложке, а потом отправился домой. У пруда, насколько я мог разглядеть, ничего не было, хотя ближе к дому тети Наоми в траве трепыхалось что-то серое – я предположил, что это мусор.

Дом казался еще более гнетущим, чем когда-либо. Хотя тетя обычно использовала для шитья любую комнату, в которой находилась, в целом она оставалась аккуратной; теперь же дом был забит незаконченными вещами – они распростерлись в каждом кресле, разевая вырез горловины. Когда за ужином я попытался завести светскую беседу, мой голос звучал приглушенно – слишком уж много тряпок было в столовой.

Тетя пила больше обычного, а сколько пил я, ее как будто не заботило. Во хмелю свет показался мне желтоватым, удушливым. Скоро мне ужасно захотелось спать.

– Посиди еще немного, – пробормотала тетя, встрепенувшись, когда я засобирался в постель.

Я никак не мог взять в толк, почему она сама не идет спать. Механически болтал о всевозможной ерунде, не касаясь опасных тем. В свете камина недошитые платья склонялись, подслушивая.

Наконец Наоми пробормотала:

– Пора в кроватку.

Разумеется, она не имела в виду одну и ту же кровать, однако я занервничал. Поспешно раздеваясь, услышал, как внизу, на кухне, она приоткрывает окно, чтобы впустить свежий воздух. Мгновение спустя луч света из кухни погас. Я пожалел, что он не продержался еще хотя бы секунду, потому что успел заметить что-то, лежащее под пустой бельевой веревкой.

Была ли это ночная рубашка? Но я никогда не видел, чтобы тетя стирала ночную рубашку, да и пижаму тоже. Мне пришло в голову, что она, наверное, спит голой. Это так меня взбудоражило, что я забрался в постель и попытался заснуть сразу, ни о чем не думая.

Мне снилось, что я похоронен и не могу дышать, а когда проснулся, так оно и было. Одеяло, тяжелое, как обвалившаяся земля, легло мне на лицо. Я сбросил его с себя и лежал, пытаясь успокоиться, чтобы снова погрузиться в сон, но к тому времени, когда дыхание замедлилось, я понял, что прислушиваюсь.

Тишина окутала комнату слоем войлока. Полумрак задрапировал стул и комод, размывая их очертания; возможно, дверца гардероба была приоткрыта, так как мне показалось, что я вижу смутные очертания, застывшие в зловещей неподвижности. Я изо всех сил пытался заснуть, прежде чем окончательно осознаю, что мне мешает это сделать. Стал дышать медленно, чтобы успокоиться, но это было бесполезно. В паузах между вдохом и выдохом слышал, как что-то мокрое крадется по лестнице.

Я лежал, внушая себе, что мне мерещится. Возможно, это завывал ветер или скрипел сам дом, а не что-то влажное тайком преодолевало ступеньку за ступенькой. Если бы я не шевелился, не шумел, то услышал бы, что это на самом деле… но в любом случае я был не в силах пошелохнуться, так как что-то с чавканьем шлепнулось на лестничную площадку за моей дверью.

На какое-то время воцарилась полнейшая тишина, затем я услышал, как рядом открывается дверь в спальню тети. Я подумал, вот-вот раздастся ее крик. Если бы она закричала, я бы пришел к ней. У меня бы не было другого выхода. Но крика так и не последовало; только звук, с которым она подняла что-то мокрое с пола. Вскоре Наоми прошлепала босиком вниз по лестнице, и щелкнул замок.

Выходит, все в порядке. Что бы это ни было, она разобралась. Вероятно, на лестнице отвалились обои, и она вышла из дома, чтобы их выкинуть. Теперь я мог заснуть – так почему же сон никак не шел? Через несколько минут до меня дошло, что она не вернулась к себе.

Я нехотя встал. Бояться было нечего, за дверью никто не ждал, но я одевался медленно, оттягивая выход на лестничную площадку. Та пустовала, как и дом. За открытой входной дверью виднелись отпечатки босых ног тети Наоми, которые вели через влажную лужайку к дороге.

Облака застили луну. Выйдя на дорогу, я уже не мог разглядеть следов тети, но инстинктивно понял, в какую сторону она пошла, и со всех ног бросился к тропинке, ведущей к домику Фанни Кейв. Меня окружали живые изгороди, сгустки застывшей ночной тьмы. Единственным звуком, который я мог слышать, был стук моих быстрых шагов по асфальту.

Я как раз добрался до просвета в изгороди, когда луна выплыла из облачной темницы. По тропинке к пруду шла женщина, но была ли это моя тетя? Даже несмотря на поле, которое нас разделяло, я узнал надетое на ней серое платье, одно из творений Фанни Кейв.

Я страшился ступить на тропинку, пока силуэт впереди не повернул, и я не увидел профиль тети. Я бросился через поле, продираясь сквозь траву. Возможно, было бы быстрее идти по тропинке, потому что к тому времени, как я добрался до прохода во второе поле, Наоми была уже почти у самого пруда.

В лунном свете его поверхность казалась молочно-белой, заросшей грибком. Недалеко от того края, к которому направлялась тетя, сквозь тину прорывался камень, облепленный пучками травы. Я кинулся вперед, и трава секла мои ноги.

Когда я поравнялся с Наоми, то увидел ее глаза – пустые, если не считать двух уменьшенных отражений луны. Я знал, что нельзя будить лунатика, и поэтому осторожно взял ее за плечи, превозмогая дрожь в руках, и попытался отвернуть от пруда.

Она не поддавалась. Ее неудержимо влекло к мутной воде – наверное, туда стремилось платье Фанни Кейв, потому что намокший материал как будто извивался под моими ладонями. Эта тряпка тянулась к камню, чьи глаза сверкали прямо над тиной сквозь блестящие пряди, которые были не травой, а волосами.

Вариантов не осталось. Я схватился за ворот платья и рванул его. Гнилая ткань поддалась легко. Я стащил ее с тела тети Наоми и швырнул в пруд. Возможно, тряпки упали на край пруда, а потом сами уползли в воду… Наверняка я знаю лишь одно: когда осмелился туда взглянуть, поверхность тины выглядела нетронутой.

Тетя стояла голая и ничего вокруг не замечала, пока я не накинул на нее свою куртку. Это как будто привело ее в чувство. Она огляделась по сторонам, затем опустила взгляд на себя.

– Все в порядке, Наоми, – неловко проговорил я.

Она всхлипнула всего раз, прежде чем взяла себя в руки, но я видел, что ей пришлось нелегко.

– Пойдем, быстрее, – сказала она голосом более старым и резким, чем я когда-либо слышал, и зашагала домой, не глядя в мою сторону.

На следующий день мы не вспоминали о событиях прошедшей ночи; на самом деле, мы почти не разговаривали. Без сомнения, она, как и я, до утра лежала без сна, и мы оба ощущали одинаковую неловкость в присутствии друг друга. После завтрака она сказала, что хочет побыть одна, и попросила меня отправиться домой пораньше. Я никогда больше не навещал ее; она всегда находила причину, по которой я не мог у нее пожить. Подозреваю, что эти отговорки преследовали единственную цель: чтобы родители не задавали мне лишних вопросов.

Перед тем как уехать, я нашел длинную ветку и пошел к пруду. Мне не пришлось долго шарить по дну, чтобы обнаружить нечто плотное, но омерзительно податливое. Я снова и снова тыкал веткой, пока не почувствовал, как оно сломалось. Мое отвращение было неимоверно сильным, не описать словами. Возможно, в глубине души я уже понял, что ночь, когда я раздел свою тетю, фатальным образом скажется на моих отношениях с женщинами.