Открытка

Дороти Харрис шагнула с тротуара в свою прихожую. Когда она, кряхтя, наклонилась, чтобы поднять конверты, входная дверь распахнулась настежь, словно рот человека, который не в силах подавить зевок. Дороти с трудом ее закрыла – надо попросить Саймона разобраться, но, конечно, не в преддверии Рождества, – а потом начала просматривать открытки.

Вот Рождественский дед, а вот еще один, но успевший посидеть на диете. Вот малиновка, похожая на розовое яблоко с клювом, а вот конверт, надписанный неровным почерком. Может, от детей Саймона и Марджери?

Внутри оказалась открытка с церковью на холме. Он был заснеженным и пустым, не считая чернильного пятна. Отправитель не подписался, но подправил напечатанный текст, и вместо «Счастливого Рождества и благополучного Нового года» получилось «Несчастливого Рождества и неблагополучного Нового года». Дороти дрожащими руками снова перевернула картонку лицевой стороной. Чернильное пятно оказалось смазанным нарисованным крестом – точнее, могилой.

Имя на конверте расплылось, но адрес точно был ее. Внезапно дом – кухня, гостиная, две спальни, на стенах которых были аккуратно развешены ее воспоминания, – показался слишком большим и сумеречным. Не отходя от входной двери, Дороти позвонила Марджери.

– Это ты, бабуля? – ответила та, прикрикнув на расшумевшихся детей. – Приходи, как только захочешь, мамочка.

Ларк-лейн была пустынна. В дверях магазина стояла непроданная рождественская елка, из полицейского участка выглядывала горгулья. Как только Марджери переехала, близость стражей порядка стала успокаивать – не то чтобы Дороти нервничала, как некоторые старики в последнее время, – но теперь полицейский участок стал всего-навсего общественным центром.

Атмосфера в автобусе уже напоминала паб. На пароме она нашла место на палубе, хотя скамейка на вид и на ощупь больше походила на черный лед. В Мерси плавали огни, словно рыбы, чайки снежинками падали с мутного неба. Какой-то белый предмет зацепился за поручень, но, конечно, это была всего лишь еще одна чайка. Тем не менее, Дороти обрадовалась, когда Саймон встретил ее в Вудсайде на машине.

Как только детей уложили спать, чтобы Рождественский дед смог приступить к работе, Дороти достала открытку. На ощупь та казалась влажной, почти склизкой, хотя раньше такой не была. Саймон подметил деталь, которую она упустила: штемпель на марке.

– В том году мы там даже не жили, – сказала Марджери. – Кто бы мог подумать, что открытку доставят шестьдесят лет спустя.

– Проделки Рождественского духа.

– Лучше бы он так не утруждался, – сказала Марджери.

Но ее мать успокоилась; настоящий адресат, похоже, умер много лет назад. Она перевела разговор на старые времена, на отца Марджери. Позже смотрела из окна своей спальни на дома Бебингтона, спящие парами. По коридору крался мужчина, но это был всего лишь Саймон, нагруженный подарками.

Утром дом наполнился радостными криками, сверкающими новыми игрушками, шарами из оберточной бумаги величиной с кочан капусты. После ужина взрослые, наевшись индейки и пудинга, развалились в креслах. Когда Саймон вез ее домой вечером, Дороти заметила, что непроданная рождественская елка стоит на прежнем месте – тощий блестящий силуэт в дверном проеме магазина. Как только Саймон уехал, Дороти поймала себя на том, что думает о неприятной открытке. Она разорвала ее на мелкие кусочки и решительно отправилась спать.

26 декабря, День подарков, был для нее самым напряженным временем: она готовила рождественский ужин дубль два, следила за тем, чтобы в доме все было безупречно, и прятала маленькие сюрпризы, чтобы дети могли их искать. Ей хотелось бы видеться с ними почаще, но у них и их родителей была своя жизнь.

Жучок полз по елочному шарику. Дороти потянулась раздавить насекомое, но не обнаружила его ни на игрушке, ни на полу. Может, увидела отражение какого-то худого человека за окном? Сейчас там не было ни души.

Ей больше всего нравился дом, когда он наполнялся смехом, и скоро это должно было повториться. «Мы наймем няню, – пообещала Марджери, – и в канун Нового года станем твоими первыми гостями». Это уже вошло в привычку, когда дочь еще жила в родном доме: она ждала снаружи до полуночи и окончания Старого года, чтобы в Новом стать первой, кто переступит мамин порог. От таких мыслей Дороти вспомнила, что нужно угостить детей сладостями в честь праздника. Все как будто шло хорошо, пока они не направились к выходу.

– Бабушка, кто-то оставил тебе подарок! – объявила маленькая Дениз.

Затем она вскрикнула и уронила пакет. Возможно, ветер вырвал его из рук. «Подарок», выглядевший мокрым и заплесневелым, ударился о бордюр и лопнул. Неужели его содержимое действительно бросилось врассыпную и скрылось во тьме? Несомненно, это все ветер, унесший картонку и обертку куда-то вдаль.

Кто-то просто использовал ее крыльцо в качестве мусорного бака, только и всего. Дороти лежала в постели, прислушиваясь к ветру, который шумел за стеной без окон, обращенной в сторону переулка. Ей все время казалось, что она на пароме и пятится от перил, забывая, что позади точно такие же перила. Собственная нервозность раздражала – не хотелось становиться старой каргой, – и потому на следующий день она отправилась погулять на набережную Оттерспул.

Чайки и самолеты проплывали над Мерси, где не было ничего, кроме буйков. На дальнем берегу, у подножия огромного фриза из облаков, виднелись крошечные городки и столбики фабричных труб. Солнечный свет проникал в Биркенхед и Уолласи, окрашивая в яркие цвета микроскопические улочки; поблескивали крапинки окон. Дороти все это не нравилось, плеск воды у набережной пробуждал паранойю: казалось, ее кто-то преследовал. Хуже того, она не смогла заставить себя подойти к перилам и убедиться, что там никого нет.

Ну в самом деле, что за безобразие. Одна дурацкая открытка – и собственный дом стал поводом для беспокойства. Ей казалось, что сквозь рождественские песенки по радио прорывается какой-то голос, подпевающий невнятно и фальшиво. На следующий день она понесла стирку на Ларк-лейн не потому что так было нужно, а чтобы хоть как-то отвлечься.

Прачечная самообслуживания «Вестингауз» была пуста. «000», – сообщали стиральные машины с незагруженными барабанами. Там были только Дороти, ее кружащаяся, как танцующий дервиш, одежда и черный пластиковый пакет почти в человеческий рост. Понятия не имея, что за содержимое заставляет его так бугриться, Дороти не удивилась, что пакет бросили: он подтекал и пованивал стоячей водой. Пластик чуть дрогнул – наверное, из-за сквозняка. Тем не менее, если бы у Дороти была возможность выключить машину раньше времени, она бы сбежала.

Она внушала себе, что не имеет права сделаться неврастеничкой. Ей же еще друзей надо навестить. На следующий день отправилась к подруге, чья квартира выходила окнами на парк Уэйвертри. Они хорошо провели время – чем сильнее лило снаружи, тем вкуснее казались пироги с мясом, и беседа текла весело, словно журчащий виски, – но Дороти то и дело поглядывала на худощавый силуэт в парке: кто-то стоял под деревьями, невзирая на грозу. Наверное, потоки дождевой воды на оконном стекле искажали увиденное, потому что кожа незнакомца казалась того же цвета, что тело улитки.

В конце концов 68-й автобус, петляющий, как монолог пьяницы, доставил ее домой в Эгберт. Ей померещилось, что мужчина в парке выглядел так, будто его одежда и тело слились в единую сероватую массу. Завтра Дороти собиралась повести внуков на прогулку, рассчитывая, что это прочистит ей мозги.

Она отвела их в аквариум. Там плавали пираньи с каменными мордами, их бока поблескивали, как усыпанные блестками рождественские открытки. Жабы напоминали пузырящиеся комки смолы. Сновали туда-сюда светящиеся рыбки и какие-то существа, похожие на полосатые леденцы с плавниками. Не треснул ли один из резервуаров? Попахивало стоячей водой.

В музее все пряталось под стеклом: сморщенные головы, похожие на сшитые вручную кожаные сумочки, мастерская часовщика; за окнами проезжали автобусы, словно это были не окна, а экраны, на которых показывали немое кино. Вот трущобная улица, увешанная фотографиями, запечатлевшими отчаяние, вымощенная настоящим плитняком, освещенная уличными фонарями на кронштейнах. Дороти замерла между решеткой и питьевым фонтанчиком; со всех сторон ее окружали какие-то сумеречные закоулки и тупики, она как будто очутилась в ловушке, из которой не было выхода. Почему ее преследовал запах стоячей воды? Серые, несчастные лица, будто сплюснутые между предметным и покровным стеклом образцы, глядели со стен.

– Давайте быстрее, – сказала Дороти, делая вид, что обстановка заставляет нервничать только ее внуков.

Она обрадовалась, что на Черч-стрит было полно народу, хотя дети то и дело выпускали руки бабушки. Но запах стоячей воды по-прежнему ощущался, и однажды, попытавшись схватить маленькую Дениз за руку, она сжала чью-то чужую ладонь, на ощупь мягкую и влажную. От волнения показалось, что пальцы проткнули плоть.

Ночью Дороти снилось, что она снова в аквариуме, причем взаперти. Если не считать свечения резервуаров, в узком помещении царила гнетущая тьма. В ближайшем стеклянном узилище из водорослей выплыла большая мертвая рыба. Потом Дороти сама оказалась в резервуаре, скребла ногтями по стеклу, а рыба превратилась в руку цвета улитки, которая прильнула к ее собственной руке, как губка. Дороти проснулась от собственного крика, который эхом отозвался в пустом доме.

По крайней мере, наступил канун Нового года. После сегодняшнего вечера она могла перестать беспокоиться. Почему она так решила? От подобных мыслей Дороти лишь еще сильнее разнервничалась. Даже когда Марджери позвонила и подтвердила, что они в первую очередь зайдут в гости к бабуле, это напомнило Дороти о том, сколько часов она будет предоставлена самой себе. По мере того, как ночь проникала в дом, росло ощущение опустошенности.

От стука в дверь Дороти вздрогнула, но это оказались всего лишь соседи, супруги Харви, приглашавшие ее на херес и сэндвичи. Пока Дороти пряталась от внезапно разразившейся грозы, мистер Харви воевал с входной дверью, просунув одну руку в щель почтового ящика; в конце концов щелкнул замок.

Выпив несколько порций хереса, Дороти вспомнила один старый разговор.

– У леди, которая жила в моем доме раньше, не было проблем с сыном?

– У него были проблемы с головой. Он стал таким агрессивным, что кидался на всех подряд, даже на незнакомцев. Она так его боялась, что однажды в канун Нового года не пустила домой. Говорят, он бросился в реку, но тело так и не нашли.

Дороти пожалела, что спросила об этом. Она подумала о теле, гниющем в глубине. Ей нужно вернуться к себе – вдруг Саймон и Марджери приедут. Если что, всегда можно позвать соседей.

От выпитого хереса ее клонило в сон. Только тиканье часов, отсекавших секунды от монолита времени, не давало уснуть. Двадцать минут двенадцатого. Плеск воды в водосточных желобах походил на чьи-то шаги по лужам за окном. Дороти никогда прежде не замечала, что в доме пахнет рекой. Она жалела, что не задержалась у Харви, ведь и там услышала бы шум от машины Саймона.

Без двадцати двенадцать. Они, конечно же, не стали бы ждать до полуночи. Она включила радио, чтобы не было так одиноко. Ведущий смешил людей; какой-то мужчина хохотал так, словно у него был полный рот воды. Может, пьяный прохожий? Звук шел не из эфира. Хватит мрачных мыслей; ох, она не достала бокалы для хереса; ну вот и повод чем-то заняться, отвлечься от невыносимо размеренного тиканья часов, от приглушенного радио, от пустоты, рождавшей собственные звуки…

Хотя стук показался невероятно громким, Дороти не вздрогнула. Наконец-то они приехали, хотя она не услышала машину. Наступил Новый год. Она побежала и уже была у входной двери, когда пронзительно зазвонил телефон. Неимоверно растерянная Дороти сперва распахнула дверь, а потом сняла трубку.

Снаружи никого не было – только отдаленные радостные крики, колокольчики и дуделки, – а в трубке послышался голос Марджери.

– Мы задерживаемся, мамуля. В туннеле авария. Приедем, как только сможем.

Но что это был за звук? Наверное, какой-то пьянчуга плелся мимо ее дома и с грохотом постучался в окно. Пусть убирается, иначе она позовет мистера Харви, чтобы разобрался. Продолжая стоять в дверях, Дороти увидела некий предмет, лежавший на ступеньке.

Боже милостивый, крыса? Нет, просто ботинок, такой старый, что, казалось, плесень заполнила его до краев. Нет, не плесень, а просто старый прогнивший носок. В носке что-то было – что-то, пахнущее стоячей водой и хуже, чем водой. Она наклонилась, чтобы присмотреться, а потом ринулась закрывать дверь, тщетно воюя с защелкой, и у нее перехватило дыхание, так что не было сил вскрикнуть. Первый гость в новом году стоял у порога – и вслед за стопой , целеустремленно ковыляя вдоль стены, скользя по ней полусгнившими руками, приближалось остальное тело.