Глубины

Когда Майлз вышел, мимо в сопровождении собаки с розовыми глазами как раз ковыляла женщина. Она посмотрела на дом, а затем, немелодично мурлыча себе под нос какой-то мотивчик, нацелила столь же презрительный взгляд на самого Майлза. Псина зарычала, словно ей передали команду через поводок. Обе считали, что Майлз и дом – единое целое.

Ему даже захотелось, чтобы это было правдой; по крайней мере, так сложился бы своего рода контакт. Он прогуливался по Уэст-Дерби и подыскивал какую-нибудь идею. Пастельная палитра вечернего неба постепенно бледнела. На обсаженной деревьями лужайке копошились лесные голуби. Какая-то мать кричала ребенку: «Не смей опять выходить из сада!» Какая-то женщина чистила дорожку у своего дома, напевая, как она рада быть Багзом Банни. За вереницей припаркованных машин, в гостиной, где виднелась барная стойка с помпой для разлива пива, супружеская пара слушала «Величайшие хиты Бетховена».

Майлз сидел и пил пиво за столиком позади «Короны», на краю площадки для игры в боулз. Если не считать стука шаров, летний вечер казался таким же пустым, как и его разум. И все же идея обещала стать именно тем, что было нужно ему и его издателю: больше не нужно целыми днями пить чай, пока не закружится голова, и смотреть на лист бумаги, заправленный в пишущую машинку и сияющий белизной, словно бросающий вызов, на который он не в силах ответить. До сих пор он не осознавал, насколько ненадежным бывает вдохновение.

Возможно, ему следовало предвидеть эту проблему. Владельцы сказали, что с домом все в порядке – если не считать отчужденность и молчаливое отвращение соседей. Если бы они знали, что там произошло, то никогда не купили бы этот дом; почему к ним относятся так, будто они, поселившись там, взяли вину на себя?

Тем не менее, такое поведение казалось не более неразумным, чем само преступление. Предыдущий хозяин был банкиром и вел жизнь настолько роскошную, насколько это возможно при таком роде деятельности; его жене принадлежал небольшой бутик. Казалось, они жили в полном согласии друг с другом. Никто из знакомых не мог поверить в то, что он с ней сделал. Все, к кому обращался Майлз, отказывались обсуждать случившееся, как будто, храня молчание, могли изменить прошлое.

Сумерки окутали пустынную лужайку.

– Мы уже закрываемся, – сообщила барменша, удивленная, что на террасе все еще кто-то сидит.

Майлз поднял едва видимую пивную кружку и, поморщившись, сделал большой глоток пива. Чем больше он обдумывал книгу, тем слабее она ему казалась.

Ко всему прочему он умудрился сообщить телевизионному интервьюеру, что работа близка к завершению. По крайней мере, программа не выйдет в эфир несколько месяцев, а к тому времени он, возможно, уже вплотную займется книгой о местах убийств – но это был не тот замысел, который он обещал своему издателю, и Майлз сомневался, что она покажется столь же привлекательной.

Длинные темные дома дремали за аркой между коттеджами, освещенные окна как будто парили в проеме. Табличка на шесте сообщала, что заросший сорняками участок отведен под библиотеку. Серое изваяние сидело между столбами Деревенского креста , словно в клетке. На крыше пристройки к пабу залаяли горгульи, оказавшиеся собаками. Некий коттедж провозглашал себя лесопилкой, но пахло, похоже, навозом. Майлз подмечал детали окружающей действительности, но его внутренний голос не переставал ворчать.

Он посмотрел через земли лорда Сефтона на башни Кантрил-Фарм. Их окна казались неровными рядами маленьких ярких отверстий в ночи. На миг, когда его разум был на грани изнеможения, переменчивые световые узоры показались кодом, который он должен взломать, чтобы решить все свои проблемы. Но какая между ними связь? Такое убийство в Кантрил-Фарм, в бетонных бараках, где обитали многие сообщества Ливерпуля, он мог бы понять; здесь, в Уэст-Дерби, оно казалось бессмысленным.

Выйдя на пустынную лужайку, он услышал под карнизом какой-то шум. Наверное, копошилась птица в гнезде, но ему показалось, что сонный дом о чем-то тайком размышлял. Майлз с ухмылкой толкнул калитку – и отдернул руку. Белая калитка оказалась красной и липкой.

Это была краска. Кто-то неуклюже намалевал САДЮГА, и слово сочилось красными струйками. Что ж, пусть соседи сами вытирают – он здесь не задержится. Майлз вошел в дом.

Немного помедлил, вслушиваясь во тьму. Когда включил свет, ничто не шелохнулось. Холл остался просто холлом, увенчанным гармошкой ступенек; металл и винил кухни блистали, словно на картинке с подписью «Идеальный дом»; пухлый вельветовый мебельный гарнитур самодовольно расположился на темно-зеленой шкуре в гостиной. Майлз как будто обитал в выставочном зале, пусть ему и не хватало полки со своими книгами.

Как ни крути, именно здесь, в пространстве от кухни до гостиной, все и случилось – банкир целеустремленно превратил свою жену в нечто, совершенно не похожее на человека. Майлз стоял в пустой комнате и пытался представить себе эту сцену.

Помутился ли ее рассудок, или она оказалась не в состоянии отрешиться от того, что с ней делали? Понимал ли ее муж, что творит, вплоть до момента, когда вонзил себе в горло разделочный нож и бросился очертя голову на стену?

Все впустую: пребывая на месте преступления, Майлз обнаружил, что случившееся буквально невообразимо. На какой-то тревожный момент он заподозрил, что убийца и жертва тоже ничегошеньки не понимали. Поднимаясь наверх, Майлз обдумывал, какой компромисс предложить своему издателю: «Дома убийц»? «Темные уголки мира»? Возможно, его идея для другой книги не так уж и плоха.

Когда он выключил свет, из холла на второй этаж поднялась темнота. Он лежал в постели и наблюдал, как тени от занавесок сворачиваются и разворачиваются на потолке. Он дотронулся до калитки, которая на ощупь была как плоть; она распахнулись, и его рука нырнула внутрь. Хотя образ был неприятным, он казался далеким, и Майлз глубже погрузился в сон.

В комнате как будто стало намного темнее, когда он проснулся в состоянии крайней паники.

Он не смел пошевелиться, пока не понял, в чем дело. Тени застыли над ним, занавески висели, как свинцовые листы. Во рту стоял металлический привкус, и он подумал о крови. Майлз был уверен, что не один в темноте. И что самое плохое, существовало нечто, чего он ни в коем случае не должен был делать, но он понятия не имел, что именно.

Майлз принялся отчаянно копаться в своих мыслях и внезапно осознал, что как раз этого делать не следовало. Мысль, которая пришла ему на ум, была настолько ужасной, что голова затряслась. Он пытался избавиться от нее, отрицая, что она принадлежала ему. Он схватил шнур от лампы, чтобы прогнать мысль обратно в темноту.

Проблемы с электричеством? Комната казалась погруженной в полумрак, в какую-то грязную жидкость, чей осадок залеплял глаза. Во всяком случае, от света ему стало только хуже, потому что еще одна мысль нахлынула, как желчь, и следом – еще одна. Они были еще хуже, чем зверства, которые совершили в доме. Ему надо было отсюда уйти.

Он захлопнул чемодан – слава богу, не переложил вещи в шкаф! – и вытащил на лестничную площадку. Он был уже на полпути вниз, и от стука чемодана по ступенькам у него шевелились волосы на затылке, как вдруг вспомнилось, что блокнот остался в гостиной.

Майлз застыл посреди коридора. Наверное, он еще не совсем проснулся: ковер под ногами казался влажным. Собственный череп ощущался мягким и пористым; никакой защиты для разума. Надо забрать свои записи. Толкнув плечом дверь, он вслепую вошел в комнату.

Люстра, пауком свисающая с гипсового цветка в центре потолка, высветила блокнот, лежащий на массивном кресле. Интересно, кресла впитали то, что здесь случилось? Если он прикоснется к ним, что может всплыть? Но в голове метались идеи похуже, она бурлила от идей. Майлз схватил блокнот и выбежал в коридор, хватая ртом воздух.

Его машина проехала мимо спящих домов, рассекая тишину, как пила. Аккуратные, чистенькие фасады как будто отторгли его. В конце концов ему удалось сосредоточиться на вождении и отрешиться от всего остального. Дорога через Ливерпуль была неестественно яркой, как будто он ехал по футбольному полю. Когда над автомобилем навис туннель Мерси, ему показалось, что на макушку давит какое-то нематериальное, но удушающее бремя. Выехав из туннеля, он погрузился во тьму.

Хотя кошмары ему не снились, они подстерегали всякий раз, когда он внезапно просыпался. Как будто Майлз снова и снова пытался выбраться из темной ямы, постоянно забывая, что находится наверху. Солнечный свет струился сквозь занавески, как будто они были из папиросной бумаги, но не мог проникнуть ему в голову. В конце концов, не в силах вынести еще одно подобное пробуждение, он побрел в ванную.

Умылся и побрился, но все равно чувствовал себя грязным. Наверное, потому что не выспался. Он сидел за столом и смотрел в пустоту. Облицованные галечной штукатуркой дома Нестона сверкали, как безоблачное небо; их силуэты были отточенными, как лезвие ножа. В соседнем доме шумела канализация, словно кто-то высасывал остатки напитка через соломинку. Все это казалось не таким отчетливым, как его мысли, но разве могло быть иначе?

Час спустя он так и не написал ни слова. Ночные кошмары вытеснили из головы все остальное. Даже для того, чтобы думать, требовалось усилие, от которого Майлз чувствовал себя так, словно по коже ползали паразиты.

Его спасло случайное озарение. Нельзя ли решить обе проблемы разом, если записать свои кошмары? Поскольку они снились в доме в Уэст-Дерби – и похоже, дом их каким-то образом спровоцировал, – не мог бы он рассказать о них в своей книге?

Он торопливо записывал все подряд, пока от изнеможения веки не начали слипаться. Когда перечитал написанное, нахлынул ужасный стыд. Как он мог такое вообразить? Подлинный образчик непристойности. Ничто не могло заставить его записать идею, оставленную напоследок. Так и подмывало порвать блокнот, и все же он запихнул его подальше в ящик стола, с глаз долой, да поспешил о нем забыть.

Он сидел на краю прогулочной набережной и смотрел на болота Ди. Из-за жары холмы Уэльса казались клубами дыма. Мимо неторопливо шли семьи, как будто в этих местах еще можно было купаться; дети осторожно играли под присмотром родителей. Дети как будто опасались Майлза; возможно, заметили, как он напряжен, как его пальцы впиваются в бедра. Он должен как можно скорее написать книгу и доказать, что это ему все еще по силам.

Он шел домой по улицам из домов, облицованных галечной штукатуркой, напоминавших то ли сиамских близнецов, то ли клетки огромного организма. Если он бросит писать, от голода не умрет – по крайней мере, не сразу, – но ему делалось не по себе всякий раз, когда приходилось тратить сбережения; их незаметный рост вселял уверенность, был символом успеха. Он пропустил свою улицу и был вынужден вернуться. На нужном перекрестке дважды вглядывался в табличку с названием, убеждаясь, что не перепутал.

Майлз сидел в гостиной, слишком уставший, чтобы приготовить себе ужин. Пейзажи Ван Гога, на волосок подобравшиеся к тому моменту, когда краски стали бы невыносимо яркими, пульсировали на стенах. Полки с романами Майлза напоминали, что он потерял форму. Последний ночной кошмар все еще требовал, чтобы его записали, но Майлз запихнул его в глубины разума. Чем такие идеи, лучше никаких.

Когда же проснулся, ночной кошмар куда-то исчез. Он почувствовал себя слабым, но чистым. Поднес запястье к лицу и обнаружил, что проспал несколько часов. Передача о книгах уже началась. Он включил телевизор и как раз зажигал свет, когда услышал собственный голос в дальнем конце комнаты, во тьме.

Его показывали по телевизору, но это ничуть не радовало: единственное интервью должно было выйти в эфир через несколько месяцев. Как будто он проспал все это время. Майлз сел, чертыхаясь, и увидел свое лицо, выплывшее из серости экрана. К тому времени, когда книгу опубликуют, об этом интервью никто даже не вспомнит.

Ведущий и редактор телепрограммы обратились к другому автору. Господи, и это все, что они использовали из отснятого материала? Он вспомнил, как камеры следили за ним в доме в Уэст-Дерби, как таращились и качали головами соседи. Выходит, на монтаже большую часть все-таки выкинули.

Нет, речь вновь зашла о нем. «Джонатан Майлз – автор детективов, который чувствует, что больше не может полагаться на воображение. Усиленный поиск новых идей вынудил его прожить несколько недель в доме, где в прошлом году было совершено убийство». Майлз уже начал выходить из себя, но худшее ждало впереди: они не использовали его откровения по поводу творческого процесса, за исключением эпизода, в котором оператор следовал за ним по дому, как за Хичкоком в трейлере «Психо». «Зрители, которым эта история кажется неприятной, – вкрадчиво сообщил ведущий, – могут быть спокойны: означенное убийство не так актуально или популярно, как, судя по всему, думает мистер Майлз».

Майлз сверлил экран взглядом, пока передача «Откуда вы берете идеи?» не подошла к концу, и диктор напоследок объяснил, что эту серию выпустили в эфир раньше запланированного срока из-за внутренних разногласий. Дальше были новости, и все оказались такими же отвратительными, как настроение Майлза. В сюжете об убийстве младенца шеф полиции сказал, что это дело – самое страшное за всю его карьеру. Майлз испытал смесь возмущения и угрызений совести: несомненно, подобное известие отвлечет зрителей от его книги.

Затем он подался вперед с разинутым ртом. Он, наверное, ослышался, или сказалась бессонница. Диктор выглядел нереальным, как говорящий бюст, но его голос звучал размеренно, озабоченно, неумолимо. «Младенец был найден в микроволновой печи. Соседи, услышав крики, вломились в дом, но не смогли вовремя обнаружить источник звука». Жуткая сцена, которую он описывал, сделалась еще хуже, когда Майлз узнал в ней свой последний ночной кошмар – тот самый, который отказался запечатлеть на бумаге.

Неужели совпадение? Совпадение, совпадение, грохотал поезд, и, похоже, собирался это повторять до самого Лондона. Если Майлз сумел каким-то образом предсказать случившееся, он не хотел вникать в детали – особенно ощущая, как близятся новые ночные кошмары.

Он гнал их прочь, не давая стать отчетливыми. Надо очистить разум перед встречей с издателем; он выглянул в окно, чтобы расслабиться. Деревья взмахивали ветвями, когда поезд ехал мимо, как будто открывая нечто, спрятанное в листве. На платформе пассажиры, словно танцоры кордебалета, один за другим склонялись к багажу. Поезд тянул солнце за собой сквозь облака, как воздушный шарик на веревочке.

Покинув вокзал Юстон с его хаотичными толпами, Майлз направился к издательству. Здания сверкали, как глыбы соли, которые будто высосали из воздуха всю влагу. Ему было жарко, он чувствовал себя грязным, хотел отсрочить худшее и одновременно столкнуться с ним лицом к лицу. Хьюго Берджесс был настроен зловеще небрежно: «Если ты скоро окажешься в Лондоне, мы могли бы кое о чем поболтать…»

Секретарша за стойкой, откуда ей открывался вид на вестибюль, заставила Майлза ждать, пока он не вспотел. Наконец лифт доставил Хьюго, тот виновато улыбался. Заранее извинялся за то, что хотел сказать?

– Полагаю, ты видел себя по телевизору, – проговорил он, когда они вошли в кабинет.

– Да, боюсь, что так.

– Я бы на твоем месте выкинул это из головы. Телевизионщики – завистливые гады. Из них каждую секунду, потраченную на обсуждение книг, надо клещами выдирать. Иногда мне кажется, что своим покровительственным тоном они выражают обиду на конкурентов и тем самым отыгрываются на них. – Роясь в груде книг и бумаг на своем столе, очевидно, в поисках телефона, он прибавил вполголоса: – Но я все же подумал, что неплохо было бы опубликовать книгу как можно скорее.

Майлз и не подозревал, что пот может прошибать в стольких местах одновременно.

– У меня возникли кое-какие проблемы.

Берджесс разглядывал предметы, обнаруженные в ходе раскопок.

– Да? – спросил он, не поднимая глаз.

Майлз неуклюже изложил свою новую идею. Может, зря он не написал Берджессу заранее?

– Я обнаружил, что в деле Уэст-Дерби просто недостаточно материалов, – заявил он.

– Ну, мы, конечно, не хотим переливать из пустого в порожнее. – Когда Берджесс, наконец, поднял взгляд, вид у него был ободряющий. – Чем больше конкретных фактов получится собрать, тем лучше. Я думаю, что сейчас, когда мы живем в век науки, общественность уже переросла вымысел. Люди хотят чувствовать себя информированными. Литература должна быть такой же точной, как и любая другая наука – согласен? – Он вытащил глянцевую брошюру из одной из стопок. – Да, вот оно. Я бы назвал это лебединой песней вымысла.

«Этим» оказалась иллюстрация, с любовно проработанными и фотографически реалистичными деталями изображавшая девушку, которую одновременно калечили и насиловали. Так выглядела обложка нового журнала под названием «Жуть». В брошюре редактор обещал «ежеквартальный выпуск, который превзойдет все старые ужастики, став тем, чем они не осмелились стать».

– Это ненадолго, – предсказал Берджесс. – Большинство людей сейчас стесняются признаться, что читают фантастику, и это только усугубляет их зависимость. Книга, которую ты планируешь, больше соответствует их ожиданиям – они знают, что она основана на реальных событиях. Им не придется осознавать, что они потакают своим прихотям. – Наконец он извлек телефон из-под завалов. – Давай я вызову машину, и мы поедем в Вест-Энд пообедать.

После этого они продолжили выпивать в клубе Хьюго. Майлз подумал, что Хьюго пытается выступить повитухой в процессе рождения книги. Позже он поужинал в одиночестве, а затем ненадолго задержался в баре отеля; в безукоризненно чистом номере было одиноко. Сквозь неустанную фоновую музыку он продолжал слышать Берджесса: «Интересно, как скоро ты сможешь предоставить мне несколько глав в качестве примера…»

На следующее утро он с изумлением почувствовал себя весьма отдохнувшим, особенно после душа. За ланчем излил душу агенту.

– Я просто не знаю, когда смогу дописать книгу. Я понятия не имею, какой объем исследований может потребоваться.

– Послушай, не переживай из-за Хьюго. Я поговорю с ним. Я знаю, он без возражений согласится подождать, если поймет, что это пойдет книге на пользу. – Сьюзи Баркер похлопала его по руке; ее браслеты зазвенели, как серебряные кастаньеты. – И у меня есть предложение. Почему бы тебе не написать пару ознакомительных глав о деле Уэст-Дерби? Мы порадуем Хьюго, а я сделаю все возможное, чтобы продать их в виде отдельной статьи.

Когда они поцеловались на прощание, Майлз отправился гулять по Чаринг-Кросс-роуд, мысленно сочиняя главу и выискивая свою фамилию в книжных магазинах. «Майлз, Майлз!» – зазывали книги в витрине, посвященной криминальным романам. «Ночь немыслимого зверства!» – кричали заголовки на соседнем газетном киоске.

Он нырнул в магазин «Фойлз». Так-то лучше: его книги занимали половину полки, хотя ранние издания выглядели выцветшими и пыльными. Выйдя оттуда, он был рад затеряться в толпе в час пик – пока его не остановил рекламный плакат продавца газет. «Британская ночь ужасов», – провозглашал этот самый плакат.

Совершенно неважно и с ним никак не связано. Что ж, он ведь в таком случае может узнать, что случилось? Для этого не нужно покупать газету, достаточно прочитать заметку, пока продавец снова и снова забирает верхний экземпляр, открывая лежащую ниже копию. «Прошлой ночью в Британии произошли самые жуткие убийства на памяти нынешнего поколения…»

Не успел Майлз добраться до середины текста, как шум толпы, казалось, стал нарастать, делаясь невнятным и угрожающим. Верхняя газета снова и снова исчезала, как в жутком карточном розыгрыше. Он отошел от газетного киоска бочком, словно с места преступления, но успел запомнить каждую деталь. Если бы он не подавил воспоминания по дороге в Лондон, то мог бы написать репортажи сам. Он даже знал, о чем умолчала газета: о том, что одну из жертв заставили съесть часть собственного тела.

Несколько недель спустя газеты все еще неистовствовали. Хотя трезвомыслящие люди подчеркивали, что убийства не связаны между собой и не имели мотивов, а совершили их субъекты, ранее не замеченные в применении насилия и не совершавшие каких-либо преступлений, с точки зрения большинства газет это только усугубляло ситуацию. Они использовали самые неприятные фотографии преступников, которые только смогли разыскать, и выставляли преступления свидетельством бессилия закона, полного краха стандартов. Опросы общественного мнения показали, что большинство выступает за немедленное возвращение смертной казни. «Такие люди, как они, не должны оставаться безнаказанными», – гласил заголовок, притворяясь, что это цитата. Майлза бросило в жар от досады и угрызений совести, поскольку он чувствовал, что мог бы предотвратить случившееся.

Не успел он вернуться из Лондона, ночные кошмары вернулись. Его разум уже был измучен тяжелыми размышлениями, и он не мог сопротивляться; знал только, что должен как-то избавиться от них. Они были хуже, чем предыдущие: назойливее, омерзительнее.

Он все записал, как будто в порыве вдохновения, а потом слепо уставился на испачканную чернилами страницу. Этого было недостаточно. Кишащая в черепе мерзость, ползающие по коже головы паразиты – все эти ощущения ни на йоту не ослабели. На этот раз ему надо было развить идеи, представить их как следует, иначе они врастут в сознание и загноятся.

Он провел за работой весь день и полночи, попивая чай, до той поры, пока не стало трудно соображать. Он придумывал персонажа за персонажем, создавал их, как Франкенштейн, из фрагментов реальных людей только для того, чтобы подвергнуть как жертв, так и исполнителей неимоверно длительным зверствам.

Когда же закончил, его голова походила на пустую ржавую консервную банку. Его бы вырвало, окажись он в состоянии встать. Взгляд упал на написанный абзац, и он смахнул страницы на пол, рыча от отвращения. «На следующее утро он не мог вспомнить, что сделал, но когда сунул руку в карман и коснулся чего-то мягкого, пальцы испачкала кровь…»

Он, спотыкаясь, побрел через лестничную площадку в свою спальню, отчаянно пытаясь забыть все, что написал в бреду. Проснувшись на следующее утро, с удивлением обнаружил, что отключился, едва лег в постель. Пока лежал, чувствуя себя очищенным, на него снизошло озарение такой силы, что невозможно было усомниться. Если бы он не записал все эти мерзости, они произошли бы на самом деле.

Но он это сделал и избавился от них: они больше не были его частью. На самом деле они никогда не были его частью, пусть даже казалось иначе. Это помогло ему почувствовать себя чище, сняло всю ответственность. Он выбросил газеты с кричащими заголовками в мусорную корзину и приготовил стол к работе.

Господи, нет ничего приятнее, чем чувствовать, что готов писать. Пока заваривался чай, он бродил по дому и наслаждался солнечным светом, избавлением от ночных кошмаров, приливом энергии. В окне по соседству мужчина с бородой из пены для бритья скрылся из виду, как робкий Санта-Клаус.

Майлз сочинил первый абзац еще до того, как сел за работу, – этот прием всегда помогал ему писать более непринужденно, – но неделю спустя продолжал мучиться с тем, чтобы привести главу в форму, пригодную для публикации. Все, что он считал ключевым в своих исследованиях, – мысль о том, что, оставаясь в доме в Уэст-Дерби, он прикоснулся к источнику абсолютного безумия, который, вероятно, и стал причиной первого убийства, – пришлось подавить. Если бы что-то подобное попало в печать, все бы решили, что он сам сошел с ума. Действительно, как только ему пришло в голову об этом написать, идея перестала казаться убедительной.

Когда сам вид статьи начал вызывать невыносимое отвращение, он напечатал чистый экземпляр и отправил его Сьюзи. Она позвонила на следующий день, что показалось ему обнадеживающе быстрым. Неужели он настолько зациклился на том, что у него не получается написать, что не заметил, чего достиг?

– Ну, Джонатан, я должна сказать вот что, – проговорила она, как только поздоровалась с ним. – Ты способен на большее. Честно говоря, я думаю, тебе следует все забыть и начать заново.

– О… – После затянувшейся паузы он выдавил из себя лишь одно слово: – Ладно.

– Судя по голосу, ты вымотался. Возможно, в этом-то и проблема. – Когда он не ответил, она добавила: – Послушай тетю Сьюзи. Забудь обо всем на две недели и поезжай в отпуск. Ты слишком изнуряешь себя – когда мы встречались в последний раз, у тебя был усталый вид. Я объясню Хьюго и посмотрим, что сумею выторговать по поводу статьи, которую ты напишешь, когда вернешься.

Какое-то время она успокаивающе болтала, а потом оставила его пялиться на телефон. Он осознал, как сильно рассчитывал на то, что статью удастся продать. Не считая роялти, которые вечно не соответствовали ожиданиям, когда Майлз в последний раз получал чек? Он не мог поехать в отпуск, так как чувствовал бы, что не заслужил его; если тратить время, беспокоясь о своей расточительности, от такого отпуска никакого толка не будет.

Но, может, он несправедлив к себе? Разве нет историй, которые он способен продать?

Майлз осторожно повертел идею в голове, как будто она была камнем, из-под которого что-то могло выползти, и не нашел ни единого довода против. Описание ночных кошмаров лишило их силы; теперь это были просто рассказы. Набирая номер Хьюго, чтобы узнать у него адрес журнала «Жуть», он уже придумывал себе псевдоним.

В течение двух недель Майлз бродил по острову Англси. Все казалось невероятно ярким: за трещинами в травянистой береговой линии море сверкало, словно кристаллизуясь и разбиваясь вдребезги; за морем валлийские холмы и туман, казалось, творили друг друга. Пляжи были сложены из камней, похожих на коричневые буханки с хрустящей корочкой, украшенные ракушками. В глубине зеркальных прудов распускались анемоны. Когда наступала ночь, он ложился на каменную плиту и наблюдал, как появляются первые звезды.

Прогуливаясь, он мысленно совершенствовал написанное; первый черновик прояснил, какие темы ему хотелось бы затронуть. Он написал статью за три дня и был уверен, что ее опубликуют. Она стала не только самым полным описанием убийства в Уэст-Дерби из всех существующих, но и попыткой объяснить поведение соседей: им нужно было придать должную степень драматизма своему неприятию всего, что случилось в доме, они использовали его как козла отпущения, чтобы выставить вон и заявить о собственной непричастности к преступлению.

Отправив рукопись Сьюзи, он почувствовал приятную усталость. По вечерам дома Нестона становились серебристыми, горизонт – пепельным. Когда в комнате так стемнело, что стало невозможно читать, он отправился спать. Уже засыпая, услышал, как в соседнем доме булькает канализация.

Но что заставляло пузырьки образовываться в сероватой субстанции, которая больше походила на плоть, чем на жидкость? Она была гуще дегтя и двигалась медленнее, пузырьки в ней образовывались дольше. Их источник стремился вверх, чтобы встретиться с Майлзом лицом к лицу. Он почти достиг поверхности, почти сумел прорваться сквозь нее, когда Майлз проснулся.

Ему было жарко и грязно, и почему-то стыдно. Сон казался искажением последнего, что он услышал, вот и все; конечно, такое не помешало бы ему заснуть. Мгновение спустя он уже отчаянно цеплялся за этот образ; его схожесть со сновидением успокаивала и была намного предпочтительнее тех мыслей, которые теснились в голове. Теперь Майлз понимал, откуда взялось ощущение грязи.

Он уже не смог заснуть; во сне поджидали кошмары, неимоверно детальные и омерзительные. Когда он включил свет, то как будто оказался в коконе. Ночь заложила окна кирпичами. Ему было невыносимо оставаться наедине с кошмарами, но существовал только один способ избавиться от них.

Следующей ночью Майлз проснулся за рабочим столом. Последняя написанная строчка попалась на глаза: «Несколько часов спустя он выпрямился, сидя корточках и продолжая целеустремленно жевать…» Когда Майлз глотнул чуть теплый чай, тот отдавал то ли ржавчиной, то ли кровью.

Реальность казалась далекой, и он мог восстановить ее, только очистив разум. Задача не была выполнена и наполовину. Глазные яблоки как будто превратились в пыльные каменные шарики. Ручка дернулась в руке, посадив кляксу на странице.

На следующее утро позвонила Сьюзи и разбудила его вновь за письменным столом.

– Статья просто потрясающая. Уверена, мы ее удачно пристроим. А теперь скажи-ка, ты можешь дать мне план остальной части книги, чтобы показать Хьюго?

Майлз окончательно проснулся и был потрясен тем, что произошло в его сознании, пока он спал.

– Нет, – пробормотал он.

– Есть какие-нибудь проблемы, о которых ты хотел бы мне рассказать?

Если бы только он мог! Но Майлз не мог признаться, что, пока спал, почти дописав задуманное, в его сознании собралась новая толпа кошмаров, которые требовали, чтобы их тоже записали. Возможно, это уже никогда не закончится.

– Можем повидаться, если это поможет, – предложила Сьюзи.

Разве он мог так поступить, когда разум требовал очищения? Однако Майлз понимал, что если не заставит себя встать из-за стола, то, возможно, вообще не встанет.

– Ладно, – уныло ответил он. – Я приду завтра.

Завтрашний день принес с собой единственную перемену: Майлз смог выключить настольную лампу, но к финалу даже не приблизился. Он с трудом втиснулся в поезд, забитый футбольными болельщиками. Они открывали жестянки с пивом, орошая брызгами все вокруг; пахло ржавчиной. Поезд с ревом вынырнул из туннеля, а Майлз остался в собственном, куда более темном и гнетущем. Вокруг него распевали футбольные песни, которые словно приносило радиоволной издалека, сквозь помехи. Майлз писал, прикрываясь открытым портфелем, чтобы никто не понял, чем он занимается.

Добравшись до Лондона, он все еще не закончил, но ему было уже наплевать. Стук колес, неустанное пение, гул крови в ушах и ночные кошмары под сводами черепа его оглушили. Он немного посидел в Юстоне. Белый кафель сверкал, словно лед, и гулкий голос звучал над головой.

Сьюзи, едва увидев его, спросила:

– Ты у врача был?

Ему и психиатр не поможет.

– Со мной все будет хорошо, – ответил он, заслоняясь широкой фальшивой улыбкой.

– Я тут подумала о кое-каких вариантах для твоей книги, – сообщила она за обедом. – Как насчет того дома в Эдинбурге, где дважды с разницей в пятьдесят лет случились почти одинаковые преступления? Человек, совершивший второе, все твердил, что не знал о первом…

Она явно надеялась взбодрить его своими идеями, но ночной комар, который повторялся снова и снова, как заевшая кинопленка, не позволял ничему другому проникнуть в разум Майлза. Жертва сумела высвободить одну руку и пыталась защититься.

– А как насчет той женщины из Саттона, которая собирала кирпичи с мест преступлений? Она хотела использовать их для создания миниатюрного Черного музея. Ее стоит разыскать, – сказала Сьюзи, когда убийца схватил дергающуюся руку за запястье. – И еще, если хочешь в книге охватить побольше историй, есть мать жертв убийства в Митхуке, которая до сих пор получает письма, якобы от своих детей.

Мужчина сжал запястье мертвой хваткой. Медленно и осмотрительно, со слабой улыбкой на бледном, точно глиняном лице, он… Майлз с трудом сглотнул; в голове у него стучало, и каждый звук в ресторане пробуждал эхо.

– Да, неплохие идеи, – пробормотал он, чтобы заставить Сьюзи заткнуться.

Когда они вернулись в ее кабинет, оказалось, что ему положен гонорар. Сьюзи сразу же выписала чек, как будто выдала лекарство. Пока он убирал его в портфель, она заметила блокноты, исписанные в поезде, и спросила:

– Можно посмотреть?

Охватившие Майлза угрызения совести больше смахивали на панику.

– Нет, это ерунда, пустяки, нет-нет, – забормотал он.

Несколько часов спустя он куда-то шел. Мужчины слонялись позади мальчиков, игравших в пинбол; автоматы вспыхивали, как фейерверки, и блики пятнами краски ложились на личины наблюдателей. Наркоманы собирались у круглосуточной аптеки на Пикадилли; в подземном мужском туалете тощий как скелет юноша смывал кровь со шприца. Рядом с Риджент-стрит сверкал Сохо, точно зал игровых автоматов. На Оксфорд-стрит манекены в дорогих платьях, с блестящими лысыми головами, жестикулировали в витринах сломанными запястьями.

Майлз понятия не имел, зачем и куда идет. Надеялся, что толпа отвлечет? Не потому ли вглядывался в лица прохожих все более и более отчаянно? Увиденное не обнадеживало. Женщины были совершенны, как трупы, мужчины излучали скрытую агрессию; некоторые были драконами и выдыхали дым.

Он прошел мимо девушки быстрее, чем успел среагировать. Задыхаясь, протиснулся сквозь толпу людей на углу Дин-стрит и бросился через улицу, вопреки светофору. За мгновение до того, как она поняла, что он обогнал ее и пристально смотрит, он увидел ее яркие, живые глаза, тонкую паутинку вен под ними, веснушки, усыпавшие переносицу, пульсирующую на шее жилку. Девушка была поразительно настоящей, и Майлз этому ужаснулся.

Затем она отступила в сторону, раздраженная, не понимающая, чего от нее хотят. Майлз потянулся, но не смог схватить ее за руку. Он должен был как-то ее остановить.

– Не надо! – крикнул он.

При этих словах она убежала. Он бросился за ней, но двое полицейских преградили ему путь. Возможно, они ничего не заметили, возможно, не стали бы его хватать, но было уже слишком поздно; она затерялась в толпе на Оксфорд-стрит. Он повернулся и побежал обратно в свой отель.

Едва добравшись до своего номера, Майлз начал писать. Голова была набита горячим пеплом. Он писал так быстро, что едва успевал осознать смысл слов. Сколько у него осталось времени? Дрожащую руку свело судорогой, непросохшие чернила размазывались.

Майлз добрался до середины предложения, когда, совершенно неожиданно, голова опустела. Он судорожно водил пером по странице, но спешка исчезла;

кошмар оставил его. Он лежал в темноте на безымянной кровати, надеясь, что ошибся.

Утром спустился в вестибюль так поздно, как только мог. С газетной страницы на него смотрело лицо девушки, которую он встретил на Оксфорд-стрит. На фотографии ее глаза были тусклыми и укоризненными, хотя, возможно, такими они казались только ему. Он сбежал наверх, не прочитав колонку. Он и так знал больше, чем могла бы рассказать газета.

В конце концов, Майлз вернулся домой, в Не-стон. Куда бы он ни пошел, ночные кошмары все равно настигали. Он сделался изгоем в окружающей реальности. Был сосредоточен на своей незаживающей душевной ране, постоянно ожидая, когда на него обрушится следующая волна ужасов.

На следующий день он сидел за письменным столом. Залитые солнцем дома напротив таращились, как пустые страницы. Мысль о том, чтобы что-то написать, вызывала мурашки по коже. Он пошел прогуляться, но ничего хорошего из этого не вышло: за болотами фабричные трубы измарали небо своим кашлем; стебли травы рассекали воздух, как бритвенные лезвия; птицы пикировали вопящими крылатыми ножами. Солнечный свет казался яростным и безжалостным, светило высасывало жизнь из пейзажа.

Казалось, не было никакой причины, по которой кошмары могли бы когда-нибудь прекратиться.

Либо ему придется описывать их, все глубже и глубже погружаясь, либо они станут реальностью. В любом случае, он находился в их власти; он ничего не мог поделать.

Но разве он не избегал правды? Шанс, упущенный на Оксфорд-стрит, не был совпадением. Возможно, он с самого начала мог вмешаться, если бы только знал. Какой бы ужасающей ни казалась ответственность, она, безусловно, была предпочтительнее беспомощности. Встреча на Оксфорд-стрит сделала всех жертв невыносимо похожими на людей.

Он сидел и ждал. По поверхности травы змеились бледные волны; в мареве они казались водой, просачивающейся из болота. Голова у Майлза словно съежилась, но это было всего лишь из-за нервозности и грозы, которая сгущалась в вышине. Когда, наконец, тучи разошлись, не пролившись, они оставили после себя сумеречный осадок, который потащился за Майлзом, когда он побрел домой.

Нет, дело не только в этом. Его кожа казалась грязной, оскверненной. Кошмары приближались. Он поспешил вывести машину из гаража, а затем, словно частный детектив, уселся на водительское сиденье. Стиснул руль. В голове кишели черви, роились мухи.

Нельзя зацикливаться на отвращении к самому себе. Надо помнить, что ночные кошмары исходят не от него, надо заставить разум осознать их, руководствоваться ими. От стыда он почувствовал себя покрытым горячим жиром. Когда, наконец, машина сорвалась с места, было ли это проявлением его желания сбежать? Куда ему свернуть на следующем перекрестке?

Как только знаки стали бессмысленными из-за того, что Майлз слишком долго смотрел на них, он понял, в какую сторону ехать. Интуиция ждала своего часа, чтобы взять верх, и теперь была настойчива. Он проехал по улицам без фонарей, где освещенные занавески вырезали прямоугольники из ночи, и погрузился в густую тьму.

Как выяснилось, он направлялся в Честер. Деревья у дороги напоминали гигантские пугала, размахивающие листвой, как лохмотьями. По небу ползли серые облака, похожие на личинок; он с трудом мог отличить их от тех, что ползали у него в голове, и отчаянно пытался очистить свой разум.

Римские стены Честера вырисовывались между деревянными зданиями, черно-белыми, как луна. Несколько пар рассматривали витрины, бродя по расположенным на уровне второго этажа галереям с перилами. На мосту, пересекавшем главную улицу, примостились часы, похожие на луноликую птицу. Майлз вспомнил день, когда гулял по берегу реки, лодки проплывали медленно, как облака, а духовой оркестр на маленькой эстраде играл «Подуй, южный ветер». Как новый кошмар мог случиться здесь?

Ошибки быть не могло, потому что чутье требовало поскорее ехать дальше. Он так мчался по безукоризненно чистым улицам, что чуть не пропустил полицейский участок. Синяя вывеска привлекла внимание. Именно туда он и должен направиться.

Каким-то образом он должен убедить их, что знает, где происходит преступление.

Он был в нескольких ярдах от полицейского участка, когда нога соскочила с педали газа. Машина содрогнулась и попыталась рвануться вперед, но бесполезно. Чем ближе он подъезжал к полицейскому участку, тем слабее становился инстинкт. Неужели это вызвано его нервозностью? Какой бы ни была причина, он не мог направить никого, кроме самого себя.

Как только Майлз свернул прочь от участка, им овладело нетерпение. Теперь оно стало мучительным. Интуиция требовала покинуть центр Честера и отправиться на улицы с домиками и магазинчиками, которые выглядели пыльными, как мебель, отправленная с глаз долой на чердак. Тротуары пустовали, если не считать мужчины в пальто до щиколоток, который проковылял мимо, прихрамывая, похожий на мешок с торчащей из него головой.

Майлз нажал на тормоз, когда машина проезжала мимо входа в переулок. Схватив ключи, захлопнул дверь и побежал в переулок, между двумя магазинами, чьи вывески выглядели древними и выцветшими, как фотографии викторианской эпохи. Стены переулка казались острыми осколками тьмы, из-за которых выглядывали узкие окна, но ему не нужно было видеть дорогу, чтобы знать, куда идти.

Майлз понял, что совершенно выдохся, и потому бежать ему удавалось лишь очень медленно – неприятный сюрприз. Его легкие как будто заполнились хлопьями ржавчины, а горло саднило. Он даже не бежал, а ковылял. В смятении чувств не сразу понял, что опоздал.

Он затормозил, насколько мог. Поскользнулся на неровных каменных плитах, вцепился в стену растопыренными пальцами. Едва прислушавшись, сразу об этом пожалел. Во тьме впереди раздавался непрерывный тихий крик, который как будто издавали несколько глоток. Но Майлз знал, что жертва только одна.

Вскоре он различил дальше в переулке нечто темное. На самом деле, очертания принадлежали двум людям: один лежал на каменных плитах, другой как раз встал, и что-то тускло поблескивало в его руке. Миг спустя второй незнакомец бросился бежать со всех ног, унося блестящий предмет, и эхо его шагов заметалось в узком проходе, как попавшая в западню птица.

Пронзительный вопль стих. Нечто темное застыло. Майлз вынудил себя шагнуть вперед и увидеть, что ему не удалось предотвратить. Едва это случилось, он попятился, подавив крик.

Он ничего не добился, лишь отложил перенос прочих ужасов на бумагу. Они стремительно размножались в его черепе, который по ощущениям должен был треснуть с минуты на минуту. Майлз ехал домой вслепую. Живые изгороди и ночь слились в темную массу, которая надвигалась на дорогу, смазывая ее края. Он мог разбиться, но ему не был дарован столь легкий выход из затруднительного положения, ибо кошмары гнали его обратно, за письменный стол.

Компанию ему составляли поскрипывающая по бумаге ручка и тихие нечленораздельные стоны, которые, как иногда осознавал Майлз, издавал он сам. На следующий день от щелчка почтового ящика он выронил ручку. Возможно, он бы иначе не смог заставить себя встать из-за стола.

В посылке был первый номер «Жути». «Надеюсь, вам понравится, – восторженно писал редактор. – Его уже запретили кое-где, и это подстегнуло продажи. Вы увидите, что мы подаем ваши истории как грядущие сенсации и с нетерпением ждем возможности их опубликовать». На обложке была уже знакомая Майлзу девушка, жертва истязаний, но содержание оказалось гораздо хуже. Он прочитал всего один абзац и разорвал глянцевые страницы в клочья.

Как мог кто-то получать удовольствие от такого чтения? Дома Нестона, облицованные галечной штукатуркой, невинно поблескивали за окном. Кто знает, что читают соседи за закрытыми дверями? Возможно, однажды кто-то из них будет упиваться его порнографическими ужасами, убеждая себя, что это всего лишь хоррор, а никакая не порнография; точно так же, как он сам себя убеждал, что теперь это все просто вымысел, не связанный с реальностью, и уж подавно не имеющий к нему никакого отношения – на то и псевдоним…

Дома Нестона глядели на него самодовольно и равнодушно; они были настолько уверены в своей невиновности, насколько он пытался казаться таковым. И внезапно Майлз понял, откуда берутся ночные кошмары.

Он не понимал, как это ему поможет. До мучительного творческого кризиса случалось, что история выплывала из подсознания и требовала, чтобы ее написали. Такие сюжеты были плодом его собственного воображения, и все же он не мог избавиться от них иначе, как перенеся на бумагу, – однако теперь его мучили кошмары, рожденные всем миром.

Неудивительно, что они были такими ужасными и становились все хуже. Если нечто, вытесненное в подсознание, неизбежно должно прорваться наружу в какой-то менее управляемой форме, насколько все усугублялось в случае коллективного бессознательного? Именно потому, что люди не могли смириться с преступлениями, отвергали их как совершенно бесчеловечные или попросту невообразимые, ужасы появлялись вновь в худшей форме и овладевали всеми, кем заблагорассудится. Он вспомнил свои размышления о том, что образ жизни в многоквартирных домах был как-то связан с убийством в Уэст-Дерби. Ну да, конечно. Все взаимосвязано.

И теперь вытесненное в глубины коллективного бессознательного сосредоточилось на нем. Не было никаких причин, по которым кошмары могли бы однажды оставить его в покое; напротив, они делались все более многочисленными и настойчивыми. Освобождался ли он от них, излагая в письменной форме, или это было еще одной формой отрицания?

Один все еще оставался в мозгу. Как будто в черепе образовался нарыв. Внезапно он понял, что ни при каких обстоятельствах не сумеет это записать. Неужели его воображение наконец-то иссякло? Он был бы рад, если бы больше ни единого слова не перешло от него на бумагу. Ему пришло в голову, что книга, которую он обсуждал с Хьюго, была просто еще одной формой отчуждения: зная, что речь идет о реальных людях, читатель убеждался, что они не такие, как он сам.

Майлз рухнул на стол. Он был тяжелым мешком из плоти, которая, казалось, покрылась коркой грязи. Ничто не шевелилось, кроме гноящегося кошмара в его сознании. Он знал, что если каким-то образом не избавится от этой дряни, она никуда не уйдет. Он дважды потерпел неудачу, пытаясь изменить реальность, но значит ли это, что у него вновь ничего не получится? Если он добьется успеха, сумеет ли изменить мир к лучшему?

Майлз был у входной двери, когда зазвонил телефон. Неужели Сьюзи? Если бы она знала, что творится у него в голове, она бы не захотела иметь с ним ничего общего. Он оставил телефон звонить в темном доме и бросился к своей машине.

Боль в черепе гнала его через темнеющие поля и деревни в Биркенхед, где ему как будто полегчало. Не то чтобы боль прошла совсем – сознание напоминало нарывающий зуб, – но больше она не могла его направлять. Что-то мешало ему достичь цели?

Голые улицы со складами, фабриками и террасными домами тянулись на многие мили, в кирпично-красных плоскостях слишком редко попадались окна. В час пик центр города почернел от толп, по туннелю Мерси лениво ползла бесконечная сегментированная змея из автомобилей. Майлз ехал рывками, вглядываясь в лица.

В конце концов он оставил машину на Гамильтон-сквер, над которой возвышались страховые конторы с коваными балконами, и побрел к докам. Лишь звук его шагов тревожил покой безлюдных улиц. Возможно, мучения пройдут до того, как он доберется туда, куда направлялся. Ему было все равно, что это значит.

Уже стемнело. Там, где оканчивались ряды домов, двери которых выходили на потрескавшиеся тротуары, он увидел пришвартованные корабли, сверкающие металлические дворцы. Под чугунной сеткой подвесных мостов на маслянистой воде плавали грязные отблески неонового света. Он спотыкался на старых рельсах. В пабах на углах улиц обретались докеры, и их угрюмый, бессловесный рев звучал угрожающе. Единственным голосом, который он услышал, оказался стон корабля где-то в Ирландском море.

В конце концов Майлз остановился, не имея ни малейшего представления, куда его занесло. Тротуар, по которому он шел, превратился в землю, на которой местами раскинулся щебень; пахло руинами. Дом без крыши стоял, как гнилой зуб, освещенный единственным уличным фонарем, ярким, словно молния. Улицы по-прежнему уводили куда-то с противоположной стороны тротуара, и, несмотря на боль, мешавшую думать, Майлз понял, что должен свернуть на ту, что была напротив.

Воцарилась тишина. Еще ничего не случилось. Затишье, казалось, дало ему короткую возможность сосредоточиться. Предположим, ему удастся предотвратить грядущие события? Подавление преступлений в форме идей только усугубляло их проявления – насколько хуже все может обернуться, если помешать самому преступнику?

Так или иначе, Майлз шагнул вперед. Что-то должно избавить его от страданий. На примыкающей улице он продолжил идти по ненадежному тротуару, потому что проезжая часть была вся изломана и представляла собой скопище кирпичей и грязи. Дома подступали, почти выталкивая его на дорогу. Там, где должны были зиять двери и окна, виднелись стены из нового кирпича. В дальнем конце улицы простиралась чернейшая тьма.

Добравшись туда, он понял, в чем дело. Стена высотой не менее десяти футов была возведена вплотную к последним домам. Взглянув вверх, он различил блеск битого стекла. Он был в тупике из стены и заколоченных домов, посреди запустения.

Внезапно – и как будто совершенно не к месту – он вспомнил, как много лет назад, готовясь к написанию романа, читал про Моисеев ритуал Дня искупления. О том, как козла отпущения, обремененного всеми грехами народа, изгоняли в пустыню. Очередного козла принесли в жертву. Образы смешались в его голове; он не мог уловить их смысла, а потом понял, почему в его сознании для них было так много места. Мучительный кошмар рассеивался.

И тотчас же он оцепенел, вперив взгляд в стену, потому что ужасно испугался при мысли о том, чтобы повернуться. Он понял, почему этот кошмар не мог воплотиться без него. На замурованной улице звучали приближающиеся шаги.

Когда он рискнул бросить взгляд через плечо, то увидел двоих. Их лица были скрыты в темноте, но в руках блестело что-то острое. Он пытался карабкаться вверх по стене, хотя легкие уже работали с трудом. Все было позади – бессонные ночи, яд в мозгу, кошмарная ответственность, – но он знал, что, хотя скоро не сможет кричать, потребуется гораздо больше времени, чтобы умереть.