Сеанс продолжается

Гвозди не просто проржавели, они сломались. Под несколькими слоями краски сгнили и дверь, и рама. Когда Ли потянул, все рухнуло на него со звуком, похожим на тот, с которым старая пробка вылетает из бутылки.

Он не пользовался кладовой с тех пор, как отец заколотил дверь, преграждая крысам путь в магазин. И полки, и те немногие предметы, которые там еще оставались, – открытая банка с краской, сломанная кисть – выглядели единой массой грязи и пыли.

Ли уже отворачивался, машинально отметив темное пятно, занимавшее большую часть смутно различимой дальней стены кладовки, как вдруг до него дошло, что это не сырость. Внутри пятна маячили очертания ровных рядов, похожих на зубы в разинутой пасти: сиденья в старом кинотеатре.

Он уже много лет не вспоминал про это заведение. Воскрешенные старые фильмы, втиснутые в маленький экран телевизора, казались усохшими, утратившими всякую прелесть, и память не бередили. Дело не только в том, что Кэгни, Богарт и прочие были гигантами, чьи колоссальные лица парили над зрителями, словно древние идолы; кинотеатр сам по себе обладал индивидуальностью. Экран, обрамленный парными театральными ложами, оставшимися с мюзик-холльной поры, слабый запах и шипение газовых ламп на стенах, жена и дочь директора, прислуживающие зрителям в зале и подпевающие мюзиклам… В послевоенные годы на сеансы пускали за сетку с бутылками из-под лимонада, а владельцев близлежащих огородов – за пакет овощей, для чего в билетной кассе имелись древние весы, позаимствованные из лавки зеленщика. А теперь кино смотрели в бетонных бункерах, если вообще могли себе это позволить.

Увы, не было смысла тосковать по ушедшим временам, ибо старый кинотеатр превратился в черный ход для воров. Вот, значит, как они грабили других лавочников в квартале. Время от времени он слышал по соседству звуки, слишком громкие для крыс. А теперь, судя по тому, что случилось со стеной, злоумышленники проделали потайной лаз в его магазин.

Миссис Энтвистл ждала у прилавка. В последнее время она приходила за покупками не столько по нужде, сколько из преданности, вспоминая те времена, когда его мать пекла хлеб дома, чтобы продавать в магазине.

– Один нарезанный батон, – извиняющимся тоном сказала она.

– Вы пройдете мимо мастерской Фрэнка? – Батон под скользким целлофаном был податливым, совсем не похожим на хлеб его матери. – Вы не могли бы передать ему, что мне нужно срочно починить стену? Я не могу надолго оставить магазин.

Автобусы везли припозднившихся людей на работу или в школу. Прошло девяносто минут – он определял время по пассажирам, не нуждаясь в починке часов, – и настал черед покупателей, направлявшихся в центр Ливерпуля, но Фрэнк так и не появился. Ворча себе под нос, Ли закрыл магазин на десять минут.

Пронизывающий февральский ветер с Мерси дул вверх по склону, волоча за собой клубы дыма, похожие на призраков фабричных труб. Там, где улица пошла под уклон, желтая машина рушила остатки очередного дома. Громада Лайвер-билдинг казалась монументом посреди кладбища из бетона и камня.

Расположенная за магазинами детской одежды и натуральной еды мастерская Фрэнка походила на лабиринт, выстроенный из свежей древесины. Хозяин лабиринта был занят тем, что прижимал дверь к визжащей круглой пиле. Он уставился на Ли с таким видом, словно ему никто ничего не сказал.

Когда Ли сдержал вспышку гнева и объяснил, в чем проблема, Фрэнк пообещал:

– Нет проблем. Просто свистни, когда будешь готов.

– Так я готов.

– Что ж. Как только закончу с этим делом, заскочу к тебе. – Ли уже направился к выходу, когда Фрэнк крикнул вслед: – Хотел рассказать один анекдот…

Через четверть часа запыхавшийся Ли вернулся в свой магазин. Там все было в порядке. Он быстро обошел кинотеатр снаружи, но все двери казались закрытыми, и он не увидел потайного входа. Тем не менее он был уверен, что воры – вероятно, малолетки – каким-то образом пробрались внутрь.

Автобусы были забиты пенсионерами, сидевшими неподвижно, как фарфоровые куклы. В магазин просачивались обычные для обеденного времени клиенты: мужчины, не нашедшие любимую марку сигарет в пабе через дорогу, дети, отправленные с поручениями, пока их обеды остывали на столе или подсыхали в духовке. Пустой автобус промчался по безлюдной улице, и в магазин вошел худощавый юноша в кожаной куртке, в то время как его спутник остался топтаться в дверях. Будет ли у Ли шанс защитить себя или хотя бы позвать на помощь? Но они не планировали кражу, а просто хотели убедиться, что не пропустят свой маршрут. Ли ощущал себя одновременно готовым дать отпор и уязвимым. С тех пор, как начались ограбления, он слишком часто испытывал такие смешанные чувства.

Магазин все еще стоил того. «Не держись за него, если не хочешь», – сказал его отец, но сменить род занятий означало бы признать поражение. Кроме того, здесь он и его родители сблизились еще сильнее, чем дома. После их смерти ему пришлось свести ассортимент к товарам, которые люди хотели приобрести в спешке или после закрытия других магазинчиков: фонарики, консервы, электрические лампочки, сигареты. «Домашний хлеб Ли» ушел в прошлое, но это по-прежнему был семейный бизнес.

Настал час пик, и вереницы автобусов поднимались на холм, развозя по домам толпы пассажиров. Когда фургон с газетами вывалил на крыльцо пачку вечерних выпусков «Эха Ливерпуля», Ли понял, что Фрэнк не придет. Он бросился к мастерской, но там было заперто и пусто.

Что ж, тогда он останется в магазине на ночь, все равно дома никто не ждет. Чего уж там, он собственными руками облегчил ворам труд, выломав дверь кладовки. Его присутствие в освещенном магазине должно их отпугнуть, ради их же блага.

Ли купил в пабе два пирога со свининой и несколько бутылок пива. Пустые автобусы отъезжали от остановки, как машинки в парке развлечений. Он пил из маминой кружки, выпущенной в честь коронации, которая всегда стояла рядом с электрическим чайником.

С таким же успехом Ли мог в восемь часов закрыть магазин; кроме пожилой дамы, которой не понравился ассортимент кошачьего корма, никто не пришел. В конце концов он запер дверь и сел читать газету, которая казалась написанной на каком-то новоязе: «ХРЯСЬ И ВСЁ! ДИРЕКТОР ОСУЖДАЕТ» – гласил заголовок статьи о внезапном закрытии какой-то школы.

Не подпереть ли дверь кладовой на случай, если он уснет? Нет, его должно быть видно со стороны кинотеатра, ведь тогда сохраняется надежда спугнуть воров. Когда Ли был маленьким, они вряд ли осмелились бы забраться в сам кинотеатр, не говоря уже о том, чтобы что-то украсть – но в последние дни его существования, когда старик бродил по проходам, все изменилось.

Все, возможно, даже директор, боялись старика. Никто из знакомых Ли никогда не видел его лица. Обычно он возился с тусклыми газовыми лампами, чтобы еще больше убавить пламя, а потом в темноте начинал издавать такие звуки, словно одновременно бормотал себе под нос и жевал что-то мягкое. Он подкрадывался к болтливым детям и светил им фонариком в глаза. Когда же шикал на них, из его рта вытекала какая-то белесая жидкость.

Но сейчас настали времена, когда никто никого не боялся, и уж подавно никто не испугался бы Ли, сидящего ночью в магазине, как болван. Он уже был раздражен и расстроен. Насколько хуже ему станет в итоге, после стольких часов безделья, на протяжении которых он еще и потратит электричество на освещение и обогрев?

Размышления завели в тупик. Он сказал себе, что все-таки не беспомощен. Допил пиво, выключил свет и попытался как можно удобнее устроиться на стуле. Не исключено, придется долго сидеть, не шевелясь.

Он надеялся лишь, что грабители подойдут достаточно близко, чтобы удалось разглядеть их лица. Рядом лежал наготове фонарик. Несомненно, они струсят и убегут, как только поймут, что хозяин магазина их не боится. Возможно, он сумеет, погнавшись за ними, отыскать потайной вход.

Долгое время Ли ничего не слышал. Автобусы проезжали под уклон все реже, пассажиров становилось все меньше. Сквозь шум двигателей он слышал слабые голоса, которые удалялись от закрывающегося паба. Улицы опустели, звуки слились в усталый городской гул. Оконное стекло дребезжало от ветра. Отблеск фар последних автобусов лениво проплыл по проему кладовки, от чего очертания кресел в зрительном зале кинотеатра как будто всколыхнулись. Когда наступала тишина, Ли напрягал слух. Вскоре ушел последний автобус.

Он с трудом различал сидения. Если долго смотрел на них, казалось, они колышутся, как и проем кладовой. Всякий раз, когда Ли закрывал глаза, чтобы дать им отдохнуть, он слышал тихие робкие звуки: скрип, дребезжание. Возможно, магазин всегда звучал так, когда все вокруг затихало.

Ли вскинул голову. Он был уверен, что не дремал: до него донесся звук, похожий на быстро оборвавшийся шепот. Он подался вперед, в ушах звенело от напряжения. Спинки кресел в кинотеатре – расплывчатые силуэты походили на наброски углем на черном фоне – казалось, кивали ему.

Был ли он виден в свете электрического камина? Ли тихонько выключил обогреватель и сидел, прислушиваясь, крепко зажмурившись. Быстро нагрянувший холод не давал ему задремать.

Да, в большом закрытом помещении что-то украдкой шевелилось. Ворюги подкрадывались ближе? Ли резко открыл глаза, чтобы застать их врасплох, и ему показалось, что он заметил какое-то движение – нечто метнулось в сторону от дыры в стене.

Ли сидел совершенно неподвижно, хотя от холода правую ногу уже начало сводить судорогой. Он не мог определить, сколько времени прошло, прежде чем снова заметил движение. Хотя оно оказалось таким смутным, что он не мог оценить его скорость, возникло тягостное ощущение, что кто-то наблюдает за ним из тьмы зрительного зала. Кажется, раздался скрип половиц.

Воры, наверное, издевались над ним? Забавлялись, дурача его, наблюдая, как он тупо таращится в дыру в стене, которую они же и проделали. Ярость заставила Ли вскочить на ноги. Схватив фонарик, он шагнул в кладовую. Там пришлось умерить пыл, потому что он не хотел прикасаться к полкам, покрытым толстым слоем грязи. Дойдя до стены, разделяющей кладовую и кинотеатр, он включил фонарик и направил луч в зрительный зал.

Свет едва коснулся стен. Вокруг не было ни души. По обе стороны экрана, который выглядел прямоугольником из тумана, виднелись театральные ложи, погруженные во тьму. Было трудно отличить тени от окутанных мраком предметов, и, возможно, именно поэтому стоящие рядами кресла казались раздувшимися.

Воры, наверное, отступили в один из коридоров, к своему потайному входу; Ли слышал отдаленные приглушенные звуки. Без сомнения, они ждали, что он сдастся, но он хотел застать их врасплох.

Он перешагнул через груду щебня сразу за стеной. Скорее всего, у них не было времени убрать его, когда они проделывали брешь. Фонарь был тяжелым, что обнадеживало; пусть не вздумают приближаться. Добравшись до ближнего конца одного из рядов кресел и увидев, что они подняты и не препятствуют проходу, Ли выключил свет.

Пройдя половину ряда, он коснулся откидного сиденья, которое показалось влажным и пухлым – толще, чем можно было предположить на вид. Он не включил свет, чтобы не выдать свое присутствие больше, чем это было абсолютно необходимо. Кроме того, через магазин в зрительный зал проникал слабый отблеск уличных фонарей. По крайней мере, Ли легко найдет дорогу обратно – и будь он проклят, если кто-то воспользуется этим путем раньше него.

Дойдя до центрального прохода, он рискнул еще раз ненадолго включить фонарик, убеждаясь, что путь свободен. На всех ближайших местах восседали тени. Кое-где пружины сломались, и сиденья упали, вывалив внутренности. Ковер под ногами напоминал испорченную резину; даже хлюпал время от времени.

В конце прохода Ли остановился, стараясь не шуметь. Через некоторое время услышал, как что-то движется в коридоре слева. Тотчас же – господи, совсем забыл! – порадовался, что звуки раздались не справа, где когда-то находился и, по-видимому, оставался мужской туалет. Конечно, даже воры предпочли бы избегать двора за тем окном, особенно ночью.

Короткой вспышкой фонарика осветив пол, Ли двинулся влево. Над головой нависла тьма, казавшаяся беспредельной, заглушавшая тихий звук его шагов. У Ли возникло странное ощущение, что экран над ним стал видимой, чуть более светлой плоскостью во мраке. Он невольно вспомнил последние дни кинотеатра, особенно тот вечер, когда киномеханик, кажется, напился или заснул: кинопленка замедлилась, изображение медленно тускнело, мерцало; огромные, почти неразличимые актеры дергались и беззвучно разевали рты, не в силах остановиться совсем – казалось, что кинотеатр впал в маразм, но не хочет или не может умереть.

Еще раз ненадолго включив фонарик, Ли увидел выход: темную арку на голову выше его самого. В коридоре с низким потолком сквозь остатки линолеума просвечивал каменный пол. Ли помнил дорогу: через несколько ярдов коридор разветвлялся, один короткий рукав вел к двустворчатым уличным дверям, а другой, огибая экран, – к лабиринту старых гримерок.

Добравшись до уличных дверей, он проверил створки, на этот раз изнутри здания. В тусклом свете их контуры казались едва различимыми. Механизм, который должен был размыкаться, позволяя распахнуть двери, превратился в сплошной брус, покрытый жесткими чешуйками. Ли отряхнул руки; пальцы, испачканные в ржавчине, стали шершавыми. Ветер кидался на створки, но тоже не мог их распахнуть.

Ли вернулся к перекрестку, нащупывая путь мысками ботинок. В дальнем конце другого коридорного ответвления послышался тихий звук. Возможно, воры прятались у своего потайного входа, готовые удрать. Но, включив на секунду фонарик, он увидел, что на полу нет никаких следов.

В коридоре пахло сыростью и плесенью. Чем сильнее Ли приближался к стенам, тем более промозглым делался воздух. Казалось, темнота впитывает звуки, которые он не мог не издавать – хруст осыпавшейся лепнины под ногами, шуршание оторвавшегося куска линолеума, о который Ли споткнулся и едва не упал, от чего сердце учащенно забилось. По ощущениям прошло очень много времени, прежде чем он добрался до поворота, преодолел его на ощупь, идя вдоль стены, покрытой отсыревшей, крошащейся штукатуркой. Затем еще дольше брел в затхлой тьме, и в конце концов впереди замаячило нечто высокое.

Опять двустворчатые двери. Их запирающий механизм заржавел в приоткрытом положении, однако Ли не спешил входить. Нервная вспышка света озарила прислоненную к стене лопату – возможно, когда-то ею убирали обвалившуюся штукатурку. Раздвинув створки с помощью лопаты, он протиснулся в щель, стараясь не шуметь.

Он не смог заставить себя выключить фонарик. Казалось, в этом не было необходимости. В правой стене виднелось несколько дверей; Ли был уверен, что одна из них ведет к потайному входу. Если воры убегут, он услышит, какой они воспользовались.

Ли крался по коридору. Тени от болтающихся кусков лепнины шевелились вместе с ним. Первая комната была пустой, окрашенной в цвет пыли. Наверное, она когда-то служила гримеркой, и, возможно, валявшийся в углу бесформенный предмет, ставший еще более расплывчатым под толстым слоем пыли, был костюмом. Во второй пустой комнате еще один такой же обмяк, скрестив бескостные руки. У Ли возникло сюрреалистическое ощущение, что это спящие бомжи, которые ворочались во сне, когда на них падал луч его фонаря.

Лишь один звук заслуживал внимания: тихое, тревожное шуршание где-то впереди. Да, оно раздавалось за последней дверью, откуда – чтобы не сомневаться, он выключил фонарик – исходило слабое свечение. Вероятно, там и находился потайной вход.

Ли замер перед дверью. А вдруг они там в засаде? Когда звук повторился – шорох, как будто кто-то, обутый в ботинки, нервно переминался с ноги на ногу, – он понял, что тот доносится по меньшей мере из дальнего конца комнаты. Ли осторожно подался вперед, рискнув заглянуть внутрь.

Комната выглядела так, словно ее заполнял густой туман, и все-таки Ли сумел разглядеть, что она пуста: ни пыльных старых тряпок, на полу ничего. Слабый свет исходил из зарешеченного окна, за которым слышался шорох, теперь затихающий. Воры ждали снаружи, чтобы открыть решетку, как только он уйдет? Держа фонарик наготове, Ли приблизился.

Выглянув наружу, сперва подумал, что смотреть не на что, кроме тесного пустого двора: серые стены, в полумраке казавшиеся покрытыми каким-то налетом, серые каменные плиты и небо, чуть менее тусклое. В противоположной стене зияло такое же зарешеченное окно.

Затем от нахлынувших воспоминаний у него все внутри сжалось. Он узнал этот двор.

Когда-то в детстве Ли должен был пробраться в мужской туалет и открыть окно, чтобы его друзья пролезли в кинотеатр, не заплатив. Чтобы дотянуться, ему пришлось встать на сиденье унитаза. Промежутки между прутьями решетки были не толще спички, и он едва разглядел тесное унылое пространство, окруженное стенами, словно вымазанными грязью. Даже если бы он мог сдвинуть решетку, то не осмелился бы этого сделать, поскольку что-то таращилось на него, сидя в углу дворика.

Конечно, на самом деле оно не могло смотреть. Возможно, это был наполовину сдувшийся футбольный мяч; по крайней мере, предмет выглядел кожаным. Скорее всего, он пролежал там долгое время, потому что две вмятины в верхней части, похожие на глазницы, затянуло паутиной. Ли сбежал, не заботясь о том, что с ним сделают друзья, но, как выяснилось, они и не сумели отыскать дорогу во дворик. Долгие годы ему не хотелось выглядывать в это окно, особенно после того, как приснилось – и сон слишком походил на воспоминание, – что под слоем паутины что-то шевелилось и поблескивало. Когда Ли достаточно вырос, чтобы выглядывать из окна, не забираясь наверх, выяснилось, что предмет лежал на прежнем месте и покрылся еще более толстым слоем пыли. Теперь в нижней части появилась щель, которая с годами делалась все шире. Она напоминала ухмыляющийся рот, забитый грязью.

Ли снова услышал какое-то шевеление за решеткой. Он не смог как следует разглядеть тот угол двора и отступил, стараясь не шуметь, не желая ничего видеть. Возвращаясь в коридор, заметил, что дверь в комнату распахнута настежь. Выйдя, захлопнул ее за собой – чтобы задержать воров, только и всего; если они засели во дворе, это послужит им уроком. Он бы точно струсил, будучи ребенком.

Затем Ли остановился, размышляя, что еще услышал.

Скрип двери по голому камню почти заглушил другой звук, донесшийся со стороны зрительного зала. Неужели воры перехитрили его? А вдруг они закрыли двустворчатые двери? Он выхватил фонарик и включил его, едва не уронив, но поначалу ничего не понял: возможно, двери оставались приоткрытыми, но не исключено, из-за нервозности он вообразил, что щель между створками сделалась шире.

Пока Ли бежал, уже совершенно не думая о том, слышит ли его кто-нибудь, тени от мертвых газовых ламп расползались по стенам, увеличиваясь в размерах. Их покрытые пылью трубки смутно напоминали те, которые вставляют в трахею. Обмякшие пыльные груды в пустых гримерках шевелились, когда он приближался.

Двери были по-прежнему приоткрыты – их, судя по всему, никто не трогал. Когда Ли протиснулся в щель, от пляски теней потолок качнулся; пока он не поднял взгляд, казалось, что тот опускается. Ли сделал все, что в его силах, пришла пора возвращаться в магазин… но, если ему захочется углубиться в недра кинотеатра, надо сперва поразмыслить. Если двери не двигались, то тихий звук, не ускользнувший от его ушей, должен был исходить откуда-то еще; вероятно, из неосвещенного зрительного зала.

Не успев ничего с собой поделать, Ли начал вспоминать. Последние недели работы кинотеатра не стоили того, чтобы о них помнить: казалось, половина зрителей приходила лишь потому, что больше некуда было идти; старики пытались согреться, прислонившись к бормочущим батареям; иногда с глухим стуком падала пустая бутылка или чья-то трость. Потертая кинопленка перескакивала от сцены к сцене, и фильм на экране превращался в бессвязный сон. В последний вечер, когда Ли там побывал, газовое освещение погасло в середине сеанса и не включилось в конце. Он услышал, как какой-то старик упал и вскрикнул, словно решив, что тьма пришла за ним, а маленькая девочка заверещала, будто ей приснился ночной кошмар. Возможно, она решила, что только свет помогает кинотеатру сохранить форму, не дает ему превратиться во что-то ужасное. Затем Ли услышал кое-что еще: ворчание, смешанное с тихим чавкающим звуком. В темноте это звучало очень естественно.

Но если кто-то и прятался сейчас в зрительном зале, то это могли быть только воры. Следовало поторопиться, пока они не добрались до его магазина. Ли поспешил к тому ответвлению коридора, которое вело к уличным дверям. Можно ли таким образом помешать ворам? Он быстрее выберется из здания, вот что главное – и неважно, по какой причине.

Двери не поддались. Он дергал их, пока не рассадил ладони о ржавую поверхность, но засов не сдвинулся ни на йоту. Ветер завывал снаружи, как собака, от чего сильнее ощущалось, какой в коридоре спертый, затхлый воздух.

Внезапно Ли осознал, сколько шума производит. Он сразу же отказался от задуманного, потому что оно лишь усложняло возвращение в зрительный зал. И он уже не мог притворяться, будто не понимает, в чем дело.

Однажды он уже пробирался к этому выходу, чтобы впустить друзей, не сумевших найти дорогу во двор. Кто-то рассказал билетерше, которая прошлась по центральному проходу, светя людям фонариком в лицо. Чем ближе подбирался свет, тем сильнее он цепенел; казалось, сиденье взяло его в заложники, рот и горло забились пылью. И все же паника, которую Ли испытал тогда, была ничтожной по сравнению с нынешней, потому что, если кинотеатр все еще охраняли от незваных гостей, этим явно занималась не дочь директора.

Он почувствовал, что дрожит, и впился в стену пальцами. Большой кусок штукатурки откололся, хрустнул у него в руке. Акт насилия, каким бы незначительным он ни был, в какой-то мере успокоил. Он уже не ребенок, он хозяин магазина, которому удалось выжить, несмотря ни на что; он не имел права паниковать, как девчонка, испугавшаяся темноты. Чувство, от которого его внутренности сжимались все сильнее – было ли оно возобновившейся паникой или отвращением к самому себе? Надеясь на второе, Ли заставил себя поспешить в зрительный зал.

Увидев то, что заметил раньше, но успешно игнорировал, Ли запнулся. В коридор из зрительного зала проникло слабое свечение. Может, его глаза привыкли к тьме? Нет, свечение было чем-то большим. Ухватившись за край арки с такой силой, что заболели пальцы, он заглянул внутрь.

Горели газовые лампы.

По крайней мере, на стенах над форсунками виднелись размытые овалы. Их свет и раньше не достигал центрального прохода; теперь свечение произвело на свет полосу полумрака, вдвое уже зрительного зала, который она рассекала. Если экран и был слабо освещен, если на нем в самом деле дергались огромные нечеткие плоские фигуры, а не просто трепетали пятна на холсте, от этого в зале не становилось светлей. У Ли не было времени разглядывать экран, потому что он увидел, что не все места пустуют.

Возможно, это были всего кучи мусора – того, который он не разглядел, когда впервые сюда попал. Ли уже начал убеждать себя, что так и есть и что в любом случае это не имеет значения, когда заметил, что полумрак не совсем неподвижен.

Часть его шевелилась.

Нет, это был не полумрак. Это было тусклое свечение, которое рывками ползло по рядам кресел, приближаясь к первому из предметов, занимавших некоторые места. Перемещалось ли свечение по центральному проходу? Слава богу, Ли не мог точно определить его источник. Возможно, оттуда же исходил тихий звук – влажное, в некотором роде ритмичное бормотание, звучавшее хуже старческого… или, не исключено, это был всего лишь ветер.

Ли начал красться вдоль стены кинотеатра, прямо под экраном. Ноги казались хрупкими, почти бескостными, но он надеялся, что они не подведут. Добравшись до бокового прохода, он будет в безопасности и сможет поспешить, а газовые лампы укажут ему путь к пролому в стене. Но разве они не сделают его более заметным? Неважно, поскольку – разум от такой мысли едва не отключился – если что-то и бродило по центральному проходу, оно никак не могло его опередить.

Ли как раз добрался до стены, когда в театральной ложе наверху что-то шевельнулось. Звук был сухой, словно его издавало насекомое, но весьма крупное. Не выглядывало ли оно из-за края балкона, не таращилось ли на незваного гостя? Ли не мог поднять глаз, только топал по голым доскам пола под газовыми рожками, на которых совсем не было видно пламени.

Оставалось несколько ярдов до дыры в стене, когда блуждающее свечение коснулось одной из бесформенных груд на сиденье.

Если бы Ли мог повернуться и побежать, сломя голову, его бы ничто не остановило; однако тошнота и паника сковали внутренности, и он оцепенел, не в силах отвести взгляда. Казалось бы, он увидел всего лишь старое пальто, то ли набитое пыльным войлоком, то ли надетое на мешок щебня, поднятый на сиденье; не было повода для того, чтобы фонарик в его руке задрожал и начал постукивать по стене. Однако в горловине между лацканами пальто утопало нечто вроде старой маски для Хэллоуина, покрытой толстым слоем пыли. Конечно, это пыль клубилась в пустых глазницах… но, когда фонарик особенно громко ударился о стену, маска медленно и неуверенно повернулась к Ли.

Паника ослепила его. Он забыл, кто такой и куда направляется. Знал только, что очень мал и беззащитен в полной темноте, сквозь которую некто направляет на него свет. За светом он почти разглядел лицо и нечто белесое, свисающее. Это была не борода – оно прорастало корнями в разинутый рот.

Он стукнул по стене фонариком, как бы напоминая себе, что то и другое существует. Да, существовала стена, и он пятился вдоль нее: куда пятился? К магазину, теперь его магазину, где не нужно пользоваться фонариком, он ни в коем случае не должен светить фонариком на того, кто идет по пятам, он не должен видеть, поскольку тогда оцепенеет навеки. Осталось пройти совсем чуть-чуть и недолго потерпеть тьму – должно быть, Ли уже почти у пролома в стене, ведь из-за его спины струился свет. Да, он на месте, и все, нужно было сделать – повернуться спиной к кинотеатру, повернуться как можно быстрее, просто повернуться…

Он успел повернуться наполовину, стараясь ничего не видеть вокруг, но не закрывая глаз, как вдруг свободная рука коснулась чего-то на ближайшем сиденье. И пальто, и его содержимое оказались комковатыми, испещренными пятнами сырости и заросшими пылью. Тем не менее рукав пальто шевельнулся; предмет на его конце, похожий на связку прутьев, обернутых рваной кожей, попытался сомкнуться на ладони Ли.

Охнув, он высвободился. Несколько прутьев выпали и осыпались на прогнивший ковер. Фонарик упал рядом, и Ли услышал, как разбилось стекло. Это не имело значения, он был у проема, он слышал движение в магазине, машины и автобусы на улице. Не тратя времени и не гадая, что это было, он наконец-то повернулся.

Первым делом Ли увидел, что свет исходит не от уличных фонарей; это был дневной свет. Он сразу понял, почему допустил ошибку: пролома больше не было. Тому, кто ремонтировал стену, осталось вложить последний кирпич.

Ли отчаянно кричал на человека за стеной и колотил кулаками по новой кладке – смутно удивляясь тому, что голос звучит так тихо, а удары такие слабые, – когда в дыре размером с кирпич показалось мужское лицо. Ли отшатнулся, словно теряя сознание. С поправкой на то, что он глядел на мужчину снизу вверх, это было все равно что смотреться в зеркало.

У него не было времени думать. Вскрикнув, он ринулся вперед и попытался выломать только что уложенную кладку. Возможно, его взрослое «я» за стеной каким-то образом это осознавало, потому что заглянуло в дыру, и на его лице отразилось торжествующее презрение, адресованное оставшемуся в темноте. Затем последний кирпич плотно лег на место, и свет погас.

Но полная тьма не наступила, и это было еще хуже. Когда Ли начал царапать голыми руками свежую стену, он видел их слишком отчетливо. Выходило так, что вскоре он узрит и того, кто держит в руке источник света – и это зрелище превзойдет все мыслимые и немыслимые кошмары.