Над миром
Когда Нокс спустился, за стойкой регистрации никого не было. Гонг, которым постояльцев созывали ужинать, беззвучно висел на стойке; на обеденных столах высились сложенные пирамидками салфетки, будто часовые на посту; в холле пустовали стулья. Ничто не шевелилось, за исключением рыбок в аквариуме – флуоресцентных проблесков в воде, пузырившейся, как лимонад. На стойке лежала открытая книга регистрации посетителей. Он лениво перелистал страницы, разыскивая запись о своем предыдущем визите. Его внимание привлек манчестерский адрес, но фамилия была не его… уже не его. Это была фамилия его жены, а рядом значилась еще одна – другого мужчины.
Он не сразу это осознал. К тому времени, вероятно, они уже поженились. Выходит, фамилия другого мужчины – Тули? Нокс не озаботился тем, чтобы это узнать. Он с радостью обнаружил, что не испытывает никаких эмоций, кроме любопытства. Почему она сюда вернулась – решила устроить что-то вроде второго медового месяца, чтобы избавиться от воспоминаний о первом?
Когда он вышел наружу, оказалось, что идет дождь. Такая погода должна была очистить холмы от всех, кроме наиболее самоотверженных пешеходов; он мог оказаться там в одиночестве – никаких бродячих радио, никаких плетущихся куда-то родителей с детьми на хвосте. Над отелем туман блуждал среди сосен, которые то бледнели и расплывались, образуя колючий серый фриз, то уплотнялись, вновь обретая зеленый цвет. Высоко на осыпи белел Епископ Барфский, словно одинокий кривой зуб.
Увиденное как будто остановило время, повернуло его вспять. Нокс не покидал отель «Лебедь». Миг спустя оттуда выбежит Венди, которой пришлось вернуться за фотоаппаратом, рюкзаком или чем-то еще. «Я не слишком задержалась? Автобус еще не уехал? Ох, боже мой, прости…» Конечно, эти ощущения были полной ерундой: он не остановился в развитии, изменился после брака, более четко определил свою идентичность, но тот факт, что воспоминания были холодными и отстраненными, его воодушевил. Жизнь неумолимо шла своим путем, и перемены ее питали. Епископ поражал белизной лишь потому, что кто-нибудь каждый год взбирался на крутую осыпь с ведром известки из «Лебедя» и красил его.
Подъехал автобус. Он был набит промокшими туристами, которые двигались медленно, как черепахи, только вместо панцирей волокли на спинах огромные рюкзаки и тубусы с принадлежностями для кемпинга. Лишь один раз ему пришлось вынести такую поездку. Неужели ничего не изменилось? Ни «Лебедь», ни местная еда, ни ненавязчивое обслуживание, ни длинное белое здание семнадцатого века, которое так очаровало Венди. У него был отдельный столик; если хочется побыть в одиночестве, никто не побеспокоит. Вечером подадут оленину, которую он не пробовал со времен медового месяца. Нокс вернулся с твердым намерением насладиться «Лебедем» и прогулками, твердо решил не позволять воспоминаниям лишать его этих удовольствий – и обнаружил, что сомнения были беспочвенны.
Он зашагал по Кесвик-роуд. Дождь хлестал по озеру Бассентуэйт и барабанил по капюшону дождевика. Почему каменная стена впереди показалась такой значимой? Не здесь ли Венди остановилась когда-то, потому что стена пела? «О, посмотри, какие они красивые». Когда он склонился над расщелиной, из темноты высунулась группка голодных, разинутых клювов. Увиденное привело его в смятение: жизнь неумолима, она прорастает всюду, даже среди камней. Теперь безмолвная расщелина заросла мхом.
Почему-то этот образ заставил его задуматься о том, как погибли Венди и тот мужчина. Туман застал их врасплох где-то на возвышенности; они умерли от переохлаждения. Все это он услышал от подруги Венди, которая отдалилась от него и, казалось, винила за то, что он доверил Венди неопытному туристу – как будто Нокс был обязан заботиться о ней даже после того, как она снова вышла замуж! Он не попросил рассказать в деталях. Испытал облегчение, когда Венди объявила, что встретила кое-кого. Они слишком привыкли друг к другу, слишком хорошо друг друга знали и были чересчур замкнутыми людьми, вследствие чего стали чужими задолго до расставания.
Нокс миновал лагерь, разбитый посреди поля. Он не спал в палатке со времени непосредственно после женитьбы, да и в тот раз так вышло вопреки протестам. Дождь струился по яркому брезенту. Приглушенные голоса мужчины и женщины метались от палатки к палатке. Он невольно вытянул шею, пытаясь разглядеть пару, но, вероятно, это была радиопередача. Они что-то увлеченно обсуждали, но он не мог разобрать ни слова. Лагерь выглядел опустевшим. Наверное, все спрятались от непогоды или куда-то ушли.
К тому времени, когда Нокс добрался до деревни Брейтуэйт, дождь прекратился. Облака затянули небо; сквозь редкие просветы проникал свет июньского солнца, скользя по окрестным вершинам. Он направился в кафе у подножия перевала Уинлаттер – не потому, что Венди любила этот домик с домашней выпечкой и книжными полками, нет, просто решил что-нибудь почитать: он намеревался довериться судьбе, чтобы та выбрала книгу. Но заведение оказалось закрытым. Рядом с ним речушка Коулдейл-Бек, как и прежде, болтала сама с собой.
Стоит ли подняться на Гриздейл-Пайк? Он вспомнил вид, открывавшийся с вершины: Брейтуэйт и Кесвик, раскрашенные в оттенки голубиного крыла, бело-серые на фоне палитры полей. Туристы упорно плелись наверх, навстречу переменчивому солнцу. Иногда зрелище тяжело бредущих людей, скрипящих горными ботинками, упирающихся палками в землю, краснолицых и пыхтящих, как перегруженные локомотивы, превращало путь вверх по склону в механическое усилие, абсурдное и бессмысленное. А вдруг там, на вершине, группа школьников устремилась к обрыву, уподобившись леммингам?
Нокс решил вернуться к Барфу: там он сам по себе – туристам без путеводителя мистера Уэйнрайта казалось, что покорить эту возвышенность невозможно. Вновь идя через Брейтуэйт, он миновал почтовое отделение. Оно когда-то восхитило Венди: белый домик, стоящий в одном ряду с другими такими же, отличающийся от них лишь стойкой со штемпелем для погашения марок в прихожей, рядом с лестницей. На садовой дорожке кувыркалась на ветру открытка. Что это было у нее на уголке, марка или поросль мха? На мгновение Ноксу показалось, что он узнал почерк… но на чей он был похож? Ветер перевернул открытку, как страницу книги. Там, где могла быть картинка, оказался мох, своими очертаниями смутно напоминающий двух людей, прижавшихся друг к другу. Трепещущая открытка скользнула мимо Нокса в канаву и застряла, размахивая своим посланием. Он импульсивно потянулся к ней, но опоздал – картонка провалилась между прутьями решетки.
Он вернулся на дорогу, ведущую в Торнтуэйт. Солнечные лучи падали на осыпи; с живых изгородей капало ослепительное серебро. Голоса все еще доносились из пустующего лагеря, хотя теперь звучали отдаленно, как эхо. Слов было не разобрать, но казалось, из палатки кто-то зовет кого-то по имени.
В Торнтуэйте только отель сиял ярче Епископа. Когда Нокс взглянул в сторону постоялого двора, в окне его спальни появилась Венди. Конечно, это была горничная, но он испытал потрясение, так как внезапно осознал, что поселился в том же номере, который делил с бывшей женой. Конечно, хозяйка «Лебедя» не могла так поступить намеренно; простое совпадение. Нахлынули воспоминания, сбивая с толку своей яркостью: вот они рухнули на кровать, счастливые, после целого дня прогулок, вот занялись любовью, и ни ему, ни ей не пришлось просыпаться на заре в одиночестве. Только что, бредя по дороге, Нокс подумывал о том, чтобы подняться в номер и отдохнуть. Внезапно он передумал и решил провести вторую половину дня на ногах.
Ни тяжелая дорога, ни заболоченный берег озера Бассентуэйт его не прельщали. Он бы забрался на Барф, как и намеревался. Ему не нужна была книга мистера Уэйнрайта, он знал маршрут наизусть. Венди нравились эти рукописные путеводители; ей нравилось рыться в них в поисках автопортрета мистера Уэйнрайта, который всегда был спрятан среди нарисованных от руки пейзажей… ну да, вот и он – в харрисовском твиде, любуется Лантуэйтским лесом. Нет, сегодня Нокс обойдется без книг.
Начало пути через лиственничную плантацию Бекстоунз оказалось нетрудным. Вскоре он уже карабкался вдоль Бекстоунз-Джилл, слушая замысловатый шум воды, с которым заточенный в каменный желоб ручей стремился вниз по склону. Тропа становилась все круче. Где-то в другом месте Венди бежала впереди, насмехаясь над его медлительностью, а он пыхтел и ругался. К настоящему времени большинство воспоминаний напоминали анекдоты, которые он случайно услышал или подслушал, – размытые, лишенные важных деталей, иногда противоречивые.
Нокс устроил короткий привал. Лиственницы вокруг покачивали многочисленными ветвями, сосредоточенно танцуя на одном и том же месте. Его дыхание выровнялось, он перестал тревожно щупать собственный пульс. Заковылял вверх по тропинке, на которой то и дело попадались куски сланца. По обе стороны из перегноя росли папоротники. Кончики их верхних листьев были туго свернуты и выглядели приросшими к стеблям зелеными гусеницами.
Тропинку преградил небольшой выступ скалы. Пришлось с трудом обогнуть его, чтобы продолжить путь. Из-за лишайника корни деревьев оказались неотличимы от скал. Нога Нокса соскользнула; он начал сползать, ударился локтем, хватаясь за что попало. Боже милостивый, склон был короткий, в худшем случае подвернул бы лодыжку, а еще мог ухватиться за какой-нибудь другой камень, в любом случае кто-то пришел бы на помощь – он слышал голоса, неясные, как заглушивший их шум ручья. Наконец Нокс убедился, что ему больше ничто не грозит, хотя бедро он все-таки ушиб. Сел, проклял свое бешено колотящееся сердце. Ему было все равно, кто его услышит – но, возможно, никто и не услышал, потому что обладатели голосов так и не появились.
Он с трудом продолжил подъем. Лиственницы уступили место елям и пихтам. Поваленные стволы, расщепленные, как кости, мешали продвигаться вперед. Как далеко предстояло забраться? Он, должно быть, одолел с полмили, пусть и казалось, что больше. Атмосфера в лесу стала угнетающей. Причудливые лишайники в изобилии росли на хрупких ветвях; куда ни кинь взгляд, всюду процветали паразиты, поглощая почву и лес – жизнь постоянно и безжалостно обновлялась. Он вспотел, и липкая прохлада этого места не могла его остудить.
Тишина овладела им. Он слышал только беспокойный скрип деревьев. Долгое время не мог разглядеть «Лебедь»; небо тоже было невидимым, за исключением фрагментов, обрамленных ветвями. Внезапно, карабкаясь среди мшистой земли и камней, он отчаянно захотел выбраться на открытое место. Ему не хватало воздуха, словно над вездесущим лишайником стоял густой туман. Он заставил себя двигаться вперед, тяжело дыша.
Боль вынудила его оцепенеть – внезапная боль, пронзившая сердце и парализовавшая конечности. Голова распухла, пылала, кровь оглушительно пульсировала в ушах. Неужели сквозь этот рокот раздавались голоса? Может, позвать на помощь? Но Нокс понял, что сил может не хватить даже на очередной вздох.
Боль прошла так же внезапно, как и появилась, хотя чувство было такое, словно она прожгла дыру на месте сердца. Нокс прислонился к скале. В ушах звенело, как будто над головой ударили в колокол. Господи, доктор был прав; надо себя беречь. Но если придется отказаться от бесцельных прогулок, чем же тогда себя радовать? Наконец он ощупью выбрался из сырой лощины, хотя голова все еще кружилась, а ноги ступали нетвердо. Путь казался далеким и смутным.
До опушки Нокс дошел без новых происшествий. За нею Бекстоунз-Джилл мчал по острым камням. Небо затянули тучи в несколько слоев. За ручьем, на уходящем ввысь склоне, среди вереска выделялись заросли папоротника-орляка.
Он пересек ручей и поднялся по тропе. Поросший вереском склон спускался к небольшой долине. По озеру Бассентуэйт плавали лодочки. По вереску постоянно пробегали волны; ветер трепал дождевик, и ткань оглушительно хлопала. Нокс почувствовал себя ужасно уязвимым, отданным на милость сил природы. Лицо окоченело. Овцы шарахались от чужака. Из-за их стремительности его неспособность выдержать натиск ветра казалась нелепой и раздражающей. Он потерял всякое представление о времени, прежде чем достиг вершины, где остановился, зачарованный. Наконец-то мучения обрели смысл.
Он как будто увидел перед собой весь мир. Свет и тень величественно проплывали над высокими холмами, которые тянулись к таким же колоссальным облакам. За Бассентуэйтом возвышенности, превосходящие ту, на вершине которой он стоял, превращались в ступени на подъеме к горе Скиддо, чьи обманчиво мягкие очертания посверкивали там, где лежал снег. По гребню горы ползли несколько точек, но они были слишком далеко, чтобы он сумел разглядеть, есть ли у них конечности. Холмы демонстрировали богатую палитру из оттенков листвы, травы, вереска, папоротника-орляка, за исключением тех мест, где сквозь заросли проглядывали обширные скалистые выступы. Бегущие тени наполовину приглушали краски; редкие солнечные лучи придавали им яркость.
Пейзаж расплывался, пришлось моргнуть. Нокс плакал или глаза слезились из-за ветра? Он не мог сказать наверняка; бескрайность лишила его ощущения себя как личности. Он отдался спокойствию и полностью растворился в окружающем мире. Он наблюдал, как свет проникает сквозь плантацию Бекстоунз, захватывая ряды лиственниц один за другим. Когда он вновь взглянул в сторону озера, увиденное преобразило ландшафт.
Что за водоем виднелся там, на горизонте? Нокс никогда раньше его не замечал. Он напоминал кусок сланца, обрамленный двумя холмами, темными, как грозовые тучи, но над ним был просвет в облаках. Голубое небо проглядывало сквозь серый спутанный покров; из прорехи с неровными краями струились лучи света. Озеро вспыхнуло изнутри, изливая необычайный покой. Поля и деревья позади него стали отчетливыми, видимыми во всех деталях, сияющими. Да, Нокс все-таки плакал.
Через некоторое время он сел на камень, не ощущая стужи, поскольку тело стало холодным как лед. Скоро придется спуститься. Он в последний раз обвел окрестности взглядом. Холмы выглядели гладкими, манящими и нежными; долины представляли собой каменные россыпи. Он подставил палец красному автобусу, чтобы тот проехал по нему. Где-то поближе сновали красные точки; божьи коровки, обреченные исследовать лабиринт травинок и менять курс на каждом перекрестке. Их неразумная настойчивость приводила его в смятение.
Потом Нокс обратил внимание на заросли вереска. Вгляделся в самую гущу, в захватывающее разнообразие цветов и хитросплетения растительности. Сколько всего скрывалось в каждой поросшей вереском кочке: бездны, лишенные смысла и не предназначенные для посторонних глаз. Растения вокруг него бесконечно воспроизводили формы – стремились ли они к совершенству или были вынуждены снова и снова воспроизводить себя? Если бы он смотрел через микроскоп, мог бы узреть повторения атомных частиц, бездумно цепляющихся друг за друга и что-то строящих, одержимых стремлением материи формировать закономерности.
Внезапно это испугало его – он не мог сказать почему. Казалось, ему угрожает опасность. Возможно, такое чувство появилось из-за массы облаков, которые сомкнулись над головой подобно крышке саркофага. Цвета на вершине холма стали зловещими, грозными. Нокс направился обратно к лесу. Овечьи морды блестели, как кость, – он никогда раньше не замечал, что они напоминают жующие черепа. Группа голов, механически двигающих челюстями, сверкала белизной на фоне неба и не сводила с него глаз.
Он был рад перейти ручей, хотя и не чувствовал воды. Надо спешить вниз, пока не замерз. Лесная тишина окутала его. Не последовала ли за ним овца? Нет, просто скрипнул гниющий ствол. Он заскользил по тропинке, ступая легко и быстро, как будто не касался ее ногами.
Со всех сторон на него надвигались трепещущие серебристо-зеленые сети. Всюду покачивались ветви и тени, сплетаясь друг с другом. Верхушки некоторых елей блистали юностью. Ветра колыхали лесные глубины – казалось, там бродят смутно различимые, огромные существа на ходулях. Его сопровождали запахи растительности и гниения. Когда он ухватился за ветку, чтобы не упасть, она сломалась, осыпав его хлопьями лишайника.
Лес снова стал чересчур ярким; деревья казались жертвами процессов роста, высосанными досуха лишайником, который в то же время покрывал их изысканной патиной жизни. Куда бы ни посмотрел Нокс, лес казался невыносимо замысловатым. Как же среди всего этого он смог разглядеть инициалы? Каким-то образом они привлекли его внимание еще до того, как он понял, что видит. Они были вырезаны на растрескавшемся и сморщенном дереве: инициалы Венди и другого мужчины.
А может, и нет. Возможно, это были всего лишь трещины в коре. Конечно, они с мужчиной вполне могли забраться сюда, но чем больше Нокс щурился, тем менее отчетливыми казались буквы. Он не мог восстановить угол зрения, под которым они узнавались безошибочно.
Он все еще расхаживал взад-вперед перед стволом, словно захваченный каким-то ритуалом, когда какое-то шевеление заставило его обернуться. Было ли это движение серых деревьев под низко нависшим, почти неосязаемым небом? Нет… это было облако или туман, быстро спускавшийся с вершины через лес.
Нокс посмотрел вперед в поисках тропинки – и с сокрушающим ужасом понял, что ее там нет. Ее не было видно и позади, в пространстве между ним и стеной тумана. Невольно увлекшись лесом, Нокс сбился с пути. Он зашагал обратно к туману, гоня прочь сомнения. Конечно, тропинка не могла быть далеко. Но туман оказался густым, как ледяная вода, и к тому же ослепляющим. Путник обнаружил, что скользит по гниющей лесной подстилке к краю обрыва, который до сих пор был невидимым, но почти наверняка крутым. Нокса спасло то, что он ухватился за ветхий ствол, но, выбравшись на более безопасную почву, смог только отступить к дереву, на котором померещилась надпись.
Надо идти дальше, опережая туман и пытаясь найти тропу, ведущую вниз. Разве поблизости не было лесной дороги? Но всякий раз, когда Нокс находил легкий спуск, тот внезапно становился опасным, часто его преграждали коварные упавшие деревья. Он был близок к панике. Больше всего пугала пустота в груди. Она возникла в браке и после, она радовала Нокса, потому что давала ощущение безопасности, словно он был неуязвим. Теперь казалось, что у него не хватит внутренних ресурсов, чтобы продолжать жить.
Туман был всего в нескольких ярдах. Он поглотил тихие лесные звуки. Если бы Нокс только смог услышать журчание ручья или, еще лучше, человеческий голос, звук проезжающего по лесной дороге автомобиля, если бы только он вернулся в гостиницу за свистком и компасом… Тут раздался какой-то звук. Что-то топало к нему. Почему же он скорее огорчился, чем обрадовался?
Возможно потому, что туман скрывал того, кто торопливо приближался по склону; незнакомец казался слишком маленьким для взрослого человека, слишком быстрым, слишком кривобоким. Нокс подумал о ребенке, который спускался наугад по гниющей лесной подстилке. Но разве бывают дети, которые все время молчат? Пока некто, прихрамывая, двигался сквозь туман, Нокс подавил желание удрать. Он увидел, как нечто стукнулось в тумане о корень и упало. Не успев осмелеть и двинуться навстречу, он понял, что это всего лишь чей-то рюкзак.
И все же не испытал облегчения. Рюкзак был старым, выцветшим, в пятнах гнили; туман лишил его цвета. Откуда он взялся? Кто его бросил и почему? Он все еще слабо подрагивал, словно внутри притаилось что-то живое. Конечно, дул ветер: туман клубился. Тем не менее Нокс предпочел не подходить. Смутное, робкое колыхание мешка-переростка почему-то вызывало неприятные чувства.
И все же, возможно, инцидент случился своевременно. Он заставил Нокса взглянуть вверх в поисках причин произошедшего. Он ничего не обнаружил, но заметил вершину холма на фоне облаков. Это был не Барф, потому что среди деревьев маячили две пирамиды из камней, расположенные рядом. Если он доберется до них, будет больше шансов разглядеть дорогу. Не доносились ли с вершины приглушенные голоса? Нокс надеялся, что да, но у него не было времени прислушиваться.
Он все еще не был в безопасности. Туман замедлился, но по-прежнему преследовал его. Склон над ним был слишком крут, чтобы карабкаться. Нокс отступил в заросли, избегая скользких корней, которые тускло блестели серебром, и постоянно поглядывая вверх в поисках тропинки. На какое-то время он потерял из виду неизвестную вершину. Лишь мельком увидев пирамиды на фоне темнеющего неба, перестал паниковать. И все-таки, это пирамиды или силуэты сидящей пары? Нет, увиденные им объекты были не того цвета, чтобы оказаться людьми.
Склон становился все круче. Что еще хуже, сумерки, подобно туману, опускались на лес. Он посмотрел вниз, но обрыв оставался темным и отвесным; никаких признаков дороги, только серая паутина бесчисленных ветвей. Нокс двинулся вперед ощупью, не глядя под ноги, отчаянно пытаясь найти тропу. Несомненно, какая-то тропинка должна вести к пирамидам. Но доберется ли он до нее до наступления темноты? А если подняться по склону, держась за деревья? Стоп: не тропа ли впереди, ведущая вниз между елями? Он ринулся вперед, боясь побежать, чтобы не поскользнуться. Протянул руку, чтобы ухватиться за дерево и обойти ловушку из корней. Но отпрянул – мерцающие борозды на коре пугающе напоминали лицо.
Нокс не хотел, чтобы ему о ком-то напоминали. Он цеплялся за пустоту внутри себя и гнал прочь воспоминания. И все же, проходя мимо следующего дерева, уловил намек на лицо, сотканное из трещин на коре и сумерек. Полумрак заставил его воображение разыграться, вот и все… но почему, когда он хватался за очередной ствол, чтобы продвинуться вперед, ему все время казалось, что каждый клочок лишайника напоминает чей-то лик? Чем пристальнее он вглядывался, разгневанный своими страхами, тем мельче и многочисленнее казались роящиеся повсюду образы. Это много непохожих лиц или много версий одной и той же пары? Их выражения можно было разобрать с трудом, но они все равно казались многообразными, тревожащими.
На миг Нокс уверился, что не отступит – что должен смотреть по сторонам, пока свет не погаснет совсем, и видеть лица, которые будут становиться все мельче, отчетливей и многочисленней. Паника погнала его прочь от лишайника и вынудила карабкаться вверх. Пальцы впивались в гниль; папоротники корчились и рвались, когда он хватался за них; окружающий полумрак кишел образами. Он пытался найти опору для ног, взрывая землю пятками. Хватался за корни, с которых отслаивалась оболочка, а внутренность оказывалась влажной и холодной.
Не раз соскальзывал обратно в сгущающуюся тьму. Но паника не унималась. Наконец, когда сумерки превратили лес в сплошную мглу, Нокс добрался по склону, который постепенно делался пологим, до прогалины.
Как только это случилось, триумф уступил место разочарованию. Даже сумей Нокс увидеть тропу с вершины, ночь поглотит ее быстрее, чем он сумеет спуститься. Небо продолжало чернеть. На темном фоне вырисовывались две сутулые фигуры, повернувшие к нему головы. Внезапно Нокса охватила радость. Он услышал голоса – несомненно, это был не просто шум ветра. Два силуэта были людьми. Они наверняка знали дорогу вниз, и он мог присоединиться к ним.
Он продолжил карабкаться вверх. За деревьями склон снова стал крутым, но за вереск было легко было хвататься, хотя Ноксу и казалось, что он взбирается по почти вертикальной поверхности. Голоса стихли; возможно, они услышали его. Но когда он поднял глаза, фигуры не шелохнулись. Поднявшись на фут выше, он увидел, что обращенные к нему лица – это заросли мха; фигуры все-таки оказались сложенными из камней пирамидами. Это не имело значения: на вершине его ждали товарищи; он слышал голоса, он был уверен, что слышал их, господи, пусть он в этот раз не ошибется. И действительно, когда Нокс с трудом преодолел последние ярды, две серые фигуры поднялись со скрежетом и грохотом сланца и тяжело двинулись к вновь прибывшему.
