Макинтош Вилли

Начнем с того, что звали его не Макинтош Вилли. Я так и не узнал, кто дал ему такую кличку. Может, это было одно из тех прозвищ, которые как будто исходят из группового подсознания, и все члены группы их знают, даром что они, по-видимому, никем не придуманы? Страхи нужно как-то называть – хотя бы ради иллюзии контроля. И все-таки иногда я спрашиваю себя, в какой степени мы сами превратили его в чудовище. Размышления помогают мне не думать о том, какова моя доля ответственности за то, чем все закончилось.

Когда мне было десять, я думал, что его имя написано внутри паркового павильона. Я видел его лишь издалека; я был не из тех, кто способен играючи войти в подобное место. В десять я не боялся быть робким – изменился позже, в подростковом возрасте.

И все-таки любой посторонний, оказавшийся в Ньюшем-парке, мог бы задаться вопросом, чего же тут можно бояться; с какой стати дети приближаются со смесью дерзости и опаски к домику из красного кирпича, что стоит у сумеречного пруда? Ведь в этом сарайчике вряд ли пряталось что-то опасное – там поместилось бы десятка два велосипедов, только и всего. К условленному времени рыбаки и любители судомоделизма уже покидали пруд, его воды пустели и успокаивались; парковые фонари полоскали в них светящиеся хвосты. Все звуки стихали, кроме шепота детей, шелеста деревьев вокруг пруда и, возможно, неразборчивого сердитого бормотания, чей источник прохожий не сумел бы определить. Он бы успокоил сам себя, решив, что это просто игра.

И действительно, это была игра, нацеленная на то, чтобы победить страх. Прождав достаточно долго, прохожий услышал бы в павильоне непонятные звуки, свидетельствующие о каком-то движении, и короткий рык. В сгущающихся сумерках он бы мог заметить, как нечто, спотыкаясь, выбирается из павильона, словно раненый паук из логова. И насколько бы этот прохожий поверил своим глазам? Что бы подумал про неуклюжий, толстый, пугающе проворный силуэт? Про голову, которая словно принадлежала другому, гораздо меньшему телу, и была почти невидима под серой балаклавой, не считая маленьких глаз в дыре с неровными краями?

Все это вынуждало нас его ненавидеть. Мы были слишком юными, чтобы проявлять терпимость, и, кроме того, он сам был к нам нетерпим. Сколько мы себя помнили, он всегда сидел там, охраняя свою территорию и бутылку бормотухи. Если кто-нибудь подходил слишком близко, он начинал ворчать. Иногда можно было разобрать слова: «Чертов ублюдок, куда прешь, куда нос суешь… ворюга, бездельник ублюдочный… думаешь, ты умный, да?.. вот я тебя сейчас научу уму-разуму…»

Мы не видели его до наступления сумерек, потому он и превратился в монстра. Возможно, дни проводил с дружками где-то в другом месте – на ступеньках какой-нибудь разрушенной церкви в центре Ливерпуля, на траве в Сент-Джонс-гарденс, в тесноте на скамье напротив Публичной библиотеки Эдж-Хилл, чьи остановившиеся часы, несомненно, помогали убивать время. Но если какие-то мысли на эту тему и приходили на ум, мы гнали их прочь как несущественные. Он был порождением тьмы.

Разве это не должно было означать, что стоит мне увидеть его в ярком свете, и все закончится? На самом деле, все лишь началось.

Был ужасно жаркий день в самом разгаре лета, которое стало для меня десятым. Когда наступает такое пекло, не хочется думать даже об играх, позволяющих скоротать каникулы. Я мог лишь брести по очередному адресу, названному родителями, немного ворча.

Они владели газетным киоском на Уэст-Дерби-роуд. В тот день ждали заказанные экземпляры «Горна Тьюбрука». Мой отец, даже когда бывал не согласен с независимыми газетами вроде «Горна» или «Свободной прессы Ливерпуля», продолжал их поддерживать; по крайней мере, их не поглотили и не уничтожили монополисты. Запаздывание свежего номера «Горна» его встревожило; неужели у газеты проблемы? Он послал меня выяснить, в чем дело.

Я перебежал Уэст-Дерби-роуд как раз в тот момент, когда светофор на вершине холма выпустил поток машин. Насколько я знал, только девочки пользовались подземным переходом, к тому же его снова затопило. Я прошел мимо бетонной коробки полицейского участка в парк, чтобы сделать крюк. Было слишком жарко, чтобы идти куда-то быстро или прямым путем.

В парке было полно людей, они играли в футбол, загорали на лужайках, катали детские коляски. Пациенты расположились у здания больницы на Орфан-драйв рядом с парком. Вокруг озера рыбаки сидели у транзисторных приемников и секли воздух лесками с крючком. За озером по мелкому круглому пруду сновали модели лодок. Я остановился, чтобы понаблюдать за тем, какую фигурную рябь они оставляют на воде, и заметил какой-то предмет в павильоне.

Сперва я подумал, что это старый серый мешок, который кто-то бросил на скамейку. Возможно, в нем был мусор, ворох щепок, наверное, из-за них ткань местами выпирала. Затем я понял, что «мешок» – это одежда неопределенного цвета, какой-то макинтош или дождевик. То, что я смутно принял за древнюю хозяйственную сумку, лежавшую рядом с мешком, явило фрагмент грязной кожи и тускло блестящий глаз.

При свете дня он выглядел еще более пугающе: такой огромный и неподвижный, не одурманенный, а спящий. Присутствие моделистов с их пультами дистанционного управления меня успокоило. Я спокойным шагом добрался мимо огородов до Прингл-стрит, где в террасном доме располагалась редакция «Горна».

Наши экземпляры были в пути, как сообщила Крисси Махер, редактор, и настояла на том, чтобы налить мне чашечку чая. Она казалась немного расстроенной, когда, выпив чай, я поспешил выйти под дождь. Возможно, с моей стороны было невежливо не дождаться его окончания, но в знойный день хотелось порадоваться ему им по полной программе, подставить лицо и обнаженные руки под натиск капель, вдыхать его с почти истерическим восторгом.

К тому времени, как остались позади огороды, где каждый капустный кочан стрекотал, как игрушечный пулемет, ливень стал чересчур сильным даже по моим меркам. В парке укрыться было негде; каждое дерево превратилось в миниатюрную запоздавшую тучку, попав под которую, можно было промокнуть до нитки. Ближайшая крыша была у пруда, чья опустевшая поверхность покрылась паутинной рябью. Я бежал вниз по скользкой асфальтированной тропе, шлепая по лужам, смаргивая дождевую воду и надеясь, что в павильоне найдется местечко.

Места было маловато – и потому, что дождь легко проникал в глубину кирпичного строения, и потому, что оно оказалось не совсем пустым. Он лежал в той же позе, в какой я его недавно увидел, лицом кверху, в промокшей балаклаве. Неужели лодочники старались не смотреть на него пристально? Капли дождя попадали в его немигающие глаза и стекали по видимой коже.

Я никогда раньше не видел смерти. Стоял и дрожал под дождем, как зачарованный. Теперь я мог его не бояться. Он натягивал на себя серое пальто до тех пор, пока оно не порвалось в нескольких местах; сквозь прорехи я разглядел то ли темную ткань, то ли волосатую кожу неопределенного цвета. Над ним, на крыше павильона, виднелось граффити – и я наконец-то разглядел, что это не его имя, а три мальчишеских имени: МАК ТОШ ВИЛЛИ. Они были полустертыми, и неудивительно, что воображение стремилось заполнить пробелы.

Мой взгляд то и дело устремлялся к нему. Игнорировать его становилось все сложнее; присутствие тела усиливалось. Его бесформенность, прорехи на пальто наводили на мысль о старом мешке с бельем, истлевшем и заплесневелом. Рука была спрятана в рукаве; рядом, среди разбросанных крышек от кока-колы, валялись осколки бутылки, содержимое которой, возможно, и убило его. Дождь грохотал по тускло-зеленой крыше павильона; вытаращенные глаза мертвеца блестели, по ним текла вода. Внезапно я испугался. Побежал домой, ничего вокруг не видя.

– В парке умер человек! – выпалил я. – Тот, который за всеми гоняется.

– Посмотри на себя! – воскликнула мама. – Ты что, хочешь получить воспаление легких? Немедленно снимай мокрые вещи!

В конце концов, у меня появилась возможность повторить новость. К этому времени дождь прекратился.

– Ну, нам-то не надо об этом говорить, – сказал мой отец. – Сообщи в полицию. Прямо через дорогу.

Он что, подумал, что я перепутал мертвецки пьяного с трупом? Он удивился, когда я поспешил в полицейский участок. Но я не мог упустить шанс побывать там – я был уверен, что старшие братья некоторых моих одноклассников попали в участок и не выходили оттуда годами.

Рядом с окошком, которое могло бы принадлежать билетной кассе, был звонок; если на него нажимали, перегородка отодвигалась и выглядывал полицейский. Он хмуро уставился на меня. Кто такой? Что делал в парке? С кем был? Когда рядом с ним появилась вторая голова, он неохотно проговорил:

– Мальчик думает, что в парке кто-то дал дуба.

К полицейскому участку подъехал бело-голубой «мини», похожий на такси; на крыше торчала красная табличка с надписью «ПОЛИЦИЯ». Люди таращили глаза, словно меня везли в тюрьму. Возможно, так оно и было: предположим, Макинтош Вилли проснулся и ушел? Какой срок дают за ложь? Фальшивые бриллианты сверкали на траве и в листве. Я пожалел, что не уговорил отца самому пойти в полицию.

Когда машина остановилась, я увидел серую громадину в павильоне. Водитель с чопорным видом подошел поближе, чтобы рассмотреть его.

– Господи, – донеслось до меня; это было сказано с отвращением.

Он знал Макинтоша Вилли? Возможно, но дело было в другом.

– Посмотри-ка, – полицейский подозвал коллегу. – Ты когда-нибудь видел труп с монетками на глазах? Тогда просто взгляни на это. И нашелся же какой-то шутник…

Он выглядел потрясенным, уязвленным. Он загородил мне обзор и спросил:

– Твоя работа?

Его бледное от гнева лицо и мое непонимание лишили меня дара речи.

Но его коллега сказал:

– Да ну, с какой стати. Он бы после такого не пришел к нам, чтобы рассказать, верно?

Когда я попытался высунуться сбоку и посмотреть, он прибавил:

– А теперь ступай домой. Ну же.

В его мягком тоне таилась угроза. Внезапно испугавшись, я побежал домой через парк.

Какое-то время я избегал павильона. У меня не было причин ходить туда, разве что по дороге из школы домой. В прошлом я иногда видел, как одноклассники издевались над Макинтошем Вилли; случалось, присоединялся к ним издалека. Теперь павильон зиял пустотой, обнажая смутно видимую скамью. Темный пруд колыхался, тревожа зеленые бороды каменного бордюра. Главной причиной, по которой я обходил парк стороной, было то, что туда не с кем было пойти.

Проблема была в том, что я жил на главной улице, а не на задворках, где гоняли мяч среди припаркованных машин или бегали друг за другом в глухих переулках. Меня никогда не приглашали в компании, обретавшиеся на улице. Я чувствовал себя чужаком, особенно проходя мимо подростков, которые сидели на ограждении подземного перехода и лениво болтали ногами, готовые в любой момент спрыгнуть. Если обстоятельства позволяли, я сидел дома, в квартире над магазинчиком прессы, и читал все, что там продавалось. Но мне было ужасно скучно: школьного чтения хватало за глаза. Вот почему я так обрадовался Марку. Он мог спасти меня от одиночества.

Не то чтобы мы сразу стали друзьями. Он был последним разносчиком газет, который работал на моих родителей. В течение нескольких дней мы с опаской изучали друг друга. Он был выше меня, что пугало, но, казалось, не знал, куда девать свое тощее тело. В конце концов он спросил:

– Что ты читаешь?

Тон был такой, словно он считал чтение пустой тратой времени.

– Книгу, – огрызнулся я.

После того, как я в конце концов показал обложку – это был томик Микки Спиллейна, – он спросил:

– Потом дашь почитать?

– Это не мое. Это из магазина.

– Ладно, я куплю.

Он так и сделал – тотчас же заплатил моему отцу. Он, безусловно, был богаче меня. Когда мое негодование по поводу его поступка слегка утихло, я осознал, что теперь книга принадлежит ему, и он разрешает мне ее дочитать. Я тянул как мог, чтобы заставить его пожаловаться, но не добился своего. Возможно, с ним стоило познакомиться поближе.

Интуиция меня не обманула: он оказался щедрым не только в денежном смысле – его отец занимался ремонтом и много зарабатывал, – но и в том, что ввел меня в свой круг общения. Довольно скоро я занял свое место в «племени», обитавшем на ограждении подземного перехода, но втайне радовался, что мы обменивались с другими бандами лишь ритуальными оскорблениями. Возможно, полицейский участок, маячивший на заднем плане, сдерживал враждебность.

Марк также щедро делился идеями. Хотя номинальным лидером банды был крепкий малый по имени Бен, именно Марк придумывал большинство наших занятий. Не стал ли он разносчиком газет, чтобы спастись от скуки… или, как я потом гадал, чтобы отвлечься от своих мыслей? Именно Марк принес роликовые коньки, чтобы мы могли кататься по пандусу пешеходного перехода, разрешал ездить по задворкам на своем велосипеде, находил способы проникнуть в заброшенные дома, а еще принес свой транзисторный радиоприемник, чтобы мы послушали первые записи «Битлз», пока по Уэст-Дерби-роуд куда-то ехали по своим делам автомобили. Но не было ли все это способом отвлечь нас от парка?

Несомненно, Бен в конце концов возмутился, что Марк задвинул его на второй план. Возможно, он додумался своим неторопливым и флегматичным умом, что Марку не нравился парк. Конечно, он наткнулся на идеальный способ бросить вызов конкуренту.

Был жаркий летний вечер. К тому времени мне уже исполнилось тринадцать. Автомобили оставляли за собой след из пыли и дыма, по железнодорожному мосту с ритмичным грохотом ездили составы. Мы слонялись по тротуарам, пиная крышечки от кока-колы. Внезапно Бен заявил:

– У меня идея.

Мы ринулись за ним, увернувшись от компании агрессивно настроенных таксистов, к полицейскому участку. Мы подумали, что Бен замыслил какой-то розыгрыш; когда он прошествовал мимо, уверен, все испытали облегчение – все, кроме Марка, потому что Бен вел нас к Орфан-драйв.

Над асфальтом трепетало марево. В парке рядом с нами под деревьями, которые едва шевелились, сгущались сумерки. На острове посреди озера крякали утки, пузатенькие птенчики лениво дрейфовали или пытались вскарабкаться на берег. Я чувствовал, что Марк нервничает. Он включил транзистор погромче; искаженный голос Элвиса Пресли прорвался сквозь помехи, а потом опять в них растворился, когда его заглушила местная радиоволна. С чего вдруг Марк стал таким дерганым? Я видел вокруг лишь тускнеющее небо, растворяющиеся в дымке деревья на дальнем берегу озера, мерцающие на плавучем мусоре бутылочные крышечки, похожие на чьи-то глаза, блеск битого стекла на лужайках.

Мы прошли мимо запертого киоска с мороженым. Бен направлялся к круглому пруду, чей край был очерчен импровизированным забором – флуоресцентной оранжевой лентой, привязанной к железным прутьям. Я чувствовал нерешительность Марка, как будто он превратился в испуганную собаку, которую тащили на поводке. Поводком была гордость: он не мог показать свой страх, особенно когда никто из нас не знал плана Бена.

Вокруг пруда проложили новую бетонную дорожку.

– Мы напишем здесь наши имена, – сказал Бен.

Темный пруд покачивался, словно пытаясь погасить отраженный свет. Черные тучи заволокли небо и заполнили водоем; приближалась гроза. Кирпичный павильон был очень темным и напоминал пещеру. Я подошел к оранжевой ограде, не желая оставаться последним, и потыкал бетон носком ботинка.

– Не получится, – я почему-то почувствовал облегчение. – Все застыло.

И кто-то побывал там до нас, еще до того, как бетон схватился. Следы вели от темного павильона в нашу сторону. По мере приближения они исчезали, без сомнения, из-за затвердевания бетона. Они выглядели так, будто человек хромал.

Когда я указал на них. Марк вздрогнул, потому что мы услышали, как помехи внезапно заглушили радиоволну.

– Что с тобой такое? – раздраженно спросил Бен.

– Ничего.

– Темнеет, – заметил я, но не в качестве ответа, а чтобы уговорить всех вернуться к главной улице. Но мое замечание вдохновило Бена; в его глазах появилось презрение.

– Я знаю, в чем дело, – заявил он, указывая на Марка. – Это то место, где он когда-то струсил.

– Кто струсил? Я ничего не боюсь, мать твою.

– Но раньше-то боялся. И по тебе это было видно, – усмехнулся Бен и рассказал нам: – Старикан Вилли гонял его вокруг пруда. Он его ненавидел, этот старый хрыч. Марк все время от него удирал. А я нет. Я не боялся.

– Ты бы лучше не бросался словом «трус» направо и налево. Если бы ты видел, что я сделал с этим старым ублюдком…

Возможно, движение вокруг нас заставило его замолчать. Вокруг царила сумрачная суета: небо заволокло тьмой, по поверхности пруда в нашу сторону неслись какие-то бесформенные силуэты, в углу павильона беспокойно копошилась тень. Но на Бена хвастовство не произвело впечатления.

– Продолжай, – усмехнулся он. – Теперь ты напуган. Спорим, не осмелишься войти в павильон.

– Это кто же не осмелится, я? Эй, я тебе сейчас покажу!

– Валяй, показывай. А мы посмотрим.

Вероятно, страх Марка почувствовали все. Его тело от напряжения сделалось деревянным, как у марионетки. Я уже был готов вмешаться – солгать, что полиция где-то рядом, – когда он в отчаянии пожал плечами и шагнул вперед. Осторожно перебравшись через ленту, словно она была под напряжением, ступил на бетон.

И направился к павильону. Он включил радио на полную мощность; я больше ничего не слышал, только наблюдал за перемещением неясных очертаний в глубине отраженного неба, смотрел, как Марк ради бравады ступает по отпечаткам. Они поглотили его ступни. Он был уже почти у павильона, когда я заметил, что он взглянул на радиоприемник.

Песня снова испортилась; в нее просочился другой звук, какое-то неразборчивое бормотание. Я подумал: наверное, из-за заразительной нервозности Марка сам слышу, как помехи складываются в слова. «Кто к нам приперся? Покажись-ка, сынок». Но почему эти слова не могли быть настоящим фрагментом радиопостановки?

Марк все еще шел, не отрывая взгляда от радиоприемника. Он казался почти загипнотизированным; в противном случае наверняка отпрянул бы от сгорбленной тени, которая метнулась вперед из угла у скамьи, хотя это, наверное, была тень от облака.

Когда его нога коснулась стены павильона, я нервно позвал:

– Ладно, Марк. Пойдем кататься на роликах.

Мне казалось, я спас его. Но когда он поспешно вернулся, на меня или на кого-либо еще даже не взглянул.

В течение следующих нескольких дней он почти не разговаривал со мной. Возможно, решил избегать магазинчика моих родителей. Разумеется, он держался подальше от банды – что оказалось только к лучшему, потому что Бен, лишенный идей Марка, мог думать только о магазинных кражах. Вскоре их поймали, потому что они были не очень умелыми. После этого у моего отца возникли сомнения насчет Марка, но Марк всегда был скрупулезно честен, разнося покупки; после некоторых раздумий отец не стал его увольнять. В конце концов Марк снова заговорил со мной, хотя и не о парке.

Это было досадно: мне хотелось рассказать ему, как выглядит павильон сейчас. Я все равно ходил мимо по дороге домой, хотя и из другой школы. Кто-то исписал павильон. В этом не было ничего необычного – граффити заполняли пешеходные переходы и даже украшали перекрестки, – но слова оказались, мягко говоря, странными: как каракули на стенах камеры буйнопомешанного или абракадабра, призывающая демона. УДЕЛАЙ УБЛЮДКА. ВЫКОЛИ ЕМУ ГЛАЗА БУТЫЛКОЙ. ВЫДАВИ ИЗ ОРБИТ. ПРОЛОМИ ЕМУ ЧЕРЕП. Среди этой ахинеи, как обглоданные кости, просматривались полустертые останки прежней надписи: МАК ТОШ ВИЛЛИ.

Я не так сильно расстраивался из-за табу на разговоры об этом месте, как мог бы, потому что у меня появилась первая подружка. Ее звали Ким; она жила в квартире в моем квартале, и из-за профессии ее родителей, казалось, от нее всегда пахло рыбой с жареной картошкой. Я ей явно нравился – прежде всего, я снова начал читать ради удовольствия, чем мало кто из ее друзей мог похвастать. Она делилась со мной секретами, что стало для меня новым опытом, странным и довольно волнующим – как и то, что меня видели на Уэст-Дерби-роуд с девушкой под руку, неважно, с какой именно. Я был счастлив не обращать внимания на насмешки Бена и его приятелей.

Она любила парк. Мы часто прогуливались по нему, бросая уткам крошки по доброте душевной. Больше всего Ким любила наблюдать за яхтами-моделями, которые оставались скользить по поверхности пруда, когда ревущие моторки-модели уносились прочь. Я тоже с удовольствием наблюдал, держа ее теплую, хотя и немного влажную руку. Легкий ветерок уносил ее кухонный запах. Но я не мог не заметить, что на стенах павильона теперь были нарисованы кричащие лица с красными фонтанами вместо глаз. Я никогда раньше не видел на стенах рисунков, изображающих насилие.

Мои отношения с Ким оказались недолгими. Как и большинство подобных подростковых переживаний, наше расставание было не романтичным и трогательным, если такие расставания вообще бывают, а жестоким и истеричным. Все случилось однажды вечером, когда мы направлялись на ярмарку, которая каждое лето проходила в Ньюшем-парке.

С другого берега озера доносились крики, в которых смешивались паника и восторг, когда девушки взлетали, сидя в машинках на металлических шестах, а фоном звучали смутные басы древнего хита, как будто играл мощный радиоприемник. На колесе обозрения сияли разноцветные огни, озаряя лица в вышине. Это походило на рождественскую иллюминацию; отражения сверкали в пруду. Вот почему Ким предложила сперва где-нибудь присесть и полюбоваться.

Единственная скамейка была в павильоне. Путаница букв истекала потеками засохшей краски, похожей на кровь; беззвучно кричали изуродованные лица. Я подумал, что могу немного потерпеть. Сидя рядом с Ким, я мог пощупать ее груди, уж какие были, через обманчиво большие чашечки бюстгальтера. Сегодня от нее пахло газетами, словно ее в них завернули, а я должен был прийти и забрать; наверное, работала за стойкой. Так или иначе, я ее поцеловал, не обращая внимания на то, что в одном углу павильона было темно, как в облюбованной пауком щели.

Но она заметила; я почувствовал, как она отпрянула от угла. Неужели Ким видела больше, чем я? Или это из-за ее заразительной настороженности темнота рядом с нами показалась более плотной, готовой вот-вот двинуться к нам вдоль скамьи? Мне было не по себе, но шум и огни ярмарки успокаивали. Я решил на полную катушку воспользоваться потребностью Ким в защите, но она оттолкнула мою руку.

– Не надо, – раздраженно сказала она и попыталась встать.

В этот момент я услышал неясный голос.

– Вырви-глаз, – пробормотал кто-то себе под нос; интонация была радостная. – Вырви-глаз. – С ярмарки донеслось, что ли? Возможно, это был голос продавца в каком-то киоске, искаженный шумом, потому что он прибавил: – А что я тебе сейчас покажу.

Ким по-прежнему пыталась выдернуть руку, и это меня взволновало.

– Отпусти! – ныла она.

Поскольку мне удалось не испугаться, я был скорее обрадован, чем встревожен ее страхом, и мне не терпелось дать волю своему воображению, потому что это было лучше, чем читать истории о привидениях. Я заглянул в темный угол, чтобы проверить, какие ужасы смогу вообразить.

Тогда Ким вырвалась и побежала по дорожке около пруда. Разочарованный и злой, я погнался за ней.

– Уходи! – закричала она. – Ты ужасен. Я больше не хочу с тобой разговаривать.

Какое-то время я преследовал ее по темным тропинкам, но как только начал умолять, разозлился на себя. Она не стоила такого позора. Я отпустил ее и вернулся на ярмарку, где некоторое время бродил без всякой цели. Пробыв там достаточно долго, чтобы родители не удивились, почему я вернулся так рано, я пошел домой.

Я хотел немного посидеть в павильоне, посмотреть, не случилось ли чего, но там уже кто-то был. Я толком не сумел его разглядеть, и мне не хотелось приближаться. Должно быть, он был в очках, потому что его глаза казались идеально круглыми и блестели, как металл, словно это были вовсе не глаза.

Я быстро забыл об этом мимолетном видении, потому что обнаружил, что Ким не преувеличивала: она отказалась со мной разговаривать. Я стал покупать рыбу с жареной картошкой в другом месте, и решил, что она мне никогда не нравилась. Но осталась одна нерешенная проблема, над которой я мрачно размышлял: мне не с кем было пойти на ярмарку. В итоге, когда ярмарка и школьные каникулы подходили к концу, я спросил Марка:

– Может, вечером сходим?

Он колебался, но не казался особенно настороженным.

– Хорошо, – сказал он с безразличием, которое мы начинали проявлять ко всему.

На закате горизонт казался раскаленной печью, и в парке царило настоящее пекло. По дорожкам лениво прогуливались парочки; запыхавшиеся собаки плескались в озере. Между деревьями мерцали огни ярмарки, дешевые разноцветные звезды. Когда мы проходили мимо пруда, я заметил, что воздух над отпечатками ног на бетоне дрожит и кажется потемневшим, возможно, от пыли. Я импульсивно спросил:

– Что ты сделал со стариной Вилли?

– Заткнись. – Я никогда не видел Марка таким свирепым или замкнутым. – Лучше бы я этого не делал.

Я мог бы ответить на грубость той же монетой, но вместо этого увлекся ярмаркой, озером огней посреди облысевшего, изрытого колеями луга. Бродили парочки и компании, зазывалы манили их без особого энтузиазма. Маленькие дети прятали лица в розовой сахарной вате. Прозвучал гудок, пронзительный, как рождественская дуделка, и заработал аттракцион с машинками. Колесо обозрения подняло нас с Марком над приглушенным рокотом музыки, ослепительными вспышками и толкотней. На самом деле меня чуть затошнило, но аттракцион, похоже, помог Марку вновь обрести уверенность в себе. Вскоре, когда мы играли в пинбол на автомате с маразматически вялыми флипперами, он сказал:

– Смотри, это же Лорна и… как ее зовут?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, куда он указывает: на высокую пышногрудую девушку, которая, вероятно, выглядела на несколько лет старше, чем была на самом деле, и на ее подружку примерно моего роста и возраста с ярко накрашенным сияющим личиком. Я нетерпеливо последовал за Марком.

Высокую девушку звали Лорна, ее подружку – Кэрол. Некоторое время мы прогуливались, перешагивая через силовые кабели, и мы с Кэрол понравились друг другу; ее духи были сладкими, хотя и довольно сильными. Когда ярмарка начала закрываться, Марк с легкостью выиграл пару безделушек в тире и подарил их девушкам, что помогло нам уговорить их на свидание в субботу вечером. К этому времени Марк уже не смотрел в сторону павильона – думаю, не из осторожности, а потому, что это место перестало его волновать, по крайней мере на тот момент. Я же взглянул и увидел, как кто-то ковыляет вокруг пруда, словно с нетерпением ожидая отложенной встречи.

Если бы Марк заметил, имело бы это какое-то значение? Я внушаю себе, что, в общем и целом, нет. Но как бы ни рассуждал, я знаю, что часть вины лежит на мне.

Мы должны были встретиться с Лорной и Кэрол на нашей стороне парка, чтобы отвести их в кинотеатр «Карлтон», расположенный неподалеку. Мы прибыли поздно, так как слишком долго принаряжались; не хотели, чтобы все выглядело так, словно нам не терпится встретиться с девушками. Рядом с полицейским участком, у входа в парк, в шоссе вклинивался треугольный островок тротуара, достаточно большой, чтобы на нем разместилась рощица. Предполагалось, что девушки будут ждать у ближайшей вершины треугольника. Но там не было ни души, если не считать притаившуюся под деревьями тьму.

Мы ждали. Витрины магазинов на Уэст-Дерби-роуд светились неоновой зеленью. Позади нас деревья перешептывались и поскрипывали. Мы то и дело поглядывали в сторону парка, но на темных дорожках виднелся только какой-то одиночка. В конце концов, чтобы чем-то заняться, мы стали бесцельно бродить вокруг «острова».

Я первым увидел сообщение, нацарапанное крупными буквами на ближайшем к парку углу. Это был почерк Лорны или Кэрол? Меня это несколько шокировало, потому что надпись выглядела полуграмотной. Но, должно быть, девушке пришлось использовать камень в качестве карандаша, что вряд ли упрощало задачу; некоторые буквы она процарапала сквозь растущий на тротуаре мох.

МАРК УВИДИМСЯ В ПАВИЛЬОНЕ, – вот что там было написано.

Я почувствовал, как он чуть отпрянул.

– В каком павильоне? – пробормотал мой друг.

– Наверное, в том, который возле киоска, – сказал я, чтобы успокоить его.

Мы поспешили по Орфан-драйв. Листва над фонарями ослепительно сияла. Прежде чем дойти до пруда, мы перешли мост, с которого при дневном свете на уток дождем сыпалась манна, и вошли в парк.

Ярмарка погрузилась в спячку; в лабиринтах дорожек и древесных стволов царили тишина и непроглядная тьма. Случайные неясные движения навели меня на мысль, что девушки где-то рядом, но силуэт, бредущий по ближайшей тропинке, выглядел слишком громоздким.

Павильон находился на краю главной лужайки, рядом с футбольным полем. За лужайкой, окутанные ярким ореолом, высились многоэтажки. С каждой из четырех сторон павильона была ниша, в которой стояла скамейка. Мы их по очереди проверили, и на нас всякий раз обрушивались насмешливые возгласы или ругательства.

– Я знаю, где они, – сказал Марк. – В том павильоне, что рядом с лужайкой для игры в боулз. Это недалеко от того места, где они живут.

Но мы были ближе к павильону у воды. Тем не менее я последовал за ним на главную аллею. Когда мы повернули к лужайке для игры в боулз, я взглянул в сторону пруда, но меня ослепил свет фонарей. Я последовал за ним по узкой тропинке между живыми изгородями к нашей цели и чуть не врезался, когда он резко остановился. Павильон был пуст, как и обветшалые георгианские дома на дальней стороне лужайки.

К моему удивлению и досаде, он опять не направился к пруду. Вместо этого мы поспешили к заброшенной эстраде, спрятанной в зарослях. Теперь единственной мелодией, которая там звучала, был хруст разбитых кирпичей. Я был уверен, что девочки не назвали бы это место павильоном, и, конечно, там не было ни души. Нас окружали пышные, темные кусты.

– Пошли, – сказал я, – а то упустим. Они, должно быть, у пруда.

– Их там не будет, – ответил он, и я счел это глупостью.

Заметил ли я, как он вдруг занервничал? Возможно, но меня это только разозлило. В конце концов, как еще я мог снова встретиться с Кэрол? Я не знал ее адреса.

– Ну ладно, – фыркнул я, – если ты хочешь, чтобы мы с ними разминулись…

Я увидел, как он напрягся. Возможно, мое презрение задело его больше, чем вышло с Беном; перво-наперво, он был старше. Не успел я понять, что Марк задумал, а он уже направлялся к пруду, да так быстро, что мне пришлось бы бежать, чтобы не отстать от него – чего, учитывая вспыхнувшую между нами враждебность, я делать не стал. Я зашагал за ним, всем своим видом выражая презрение. Вот так я и заметил движение на одном из островков темноты между фонарями на главной аллее. Я взглянул в ту сторону и увидел в нескольких сотнях ярдов от себя девушек.

После паузы они ответили на мое приветствие – как мне показалось, несколько робко.

– А вот и они! – крикнул я Марку. Он, вероятно, уже был у пруда, но мне было трудно разглядеть его из-за яркого света фонарей. Я подзывал девочек, прося поторопиться, как вдруг включился его радиоприемник.

– Гх… хла… ссс… – прохрипел он, поначалу напомнив пиратского попугая.

Искаженный голос звучал надтреснуто, неровно, словно чьи-то голосовые связки были слишком старыми, чтобы издавать звуки.

– Понимаешь, к чему я клоню, сынок? – торжествующе проскрежетал он. – Гхлас-с.

Мне стало не по себе, потому что интуиция подсказывала: странное слово следует интерпретировать как «глаз». А потом я с ужасом осознал, что Марк не взял с собой приемник.

Наверное, в павильоне кто-то слушал радио. Но я пришел в ужас, сам не зная почему. Я побежал к пруду, крича:

– Ну же, Марк, они здесь!

Свет фонарей меня ослеплял; все качалось, пока я бежал – потому я и не был уверен в том, что вижу. Я точно видел Марка в павильоне. Он стоял внутри, лицом к лицу с тьмой. Не успел я разобрать, есть ли внутри кто-то еще, как Марк выскочил наружу вслепую, шатаясь, закрывая лицо руками, и рухнул в пруд.

За ним что-то волочилось? К тому времени, когда я достиг границы освещенного пространства, все выглядело так, словно он в чем-то запутался и едва ли способен сопротивляться. Он дрейфовал – или что-то его тащило – к центру пруда на куче плавающего мусора. На краю кучи, близко от лица Марка, виднелось бледное неровное пятно с двумя поблескивающими круглыми предметами – крышечками от бутылок? Я все это видел, потому что стоял беспомощный и кричал девушкам:

– Быстрее, ради Бога! Он тонет!

Он тонул, а я не умел плавать.

– Не тупи, – раздался голос Лорны.

Услышанное меня так взбесило, что я отвернулся от пруда.

– Ты что несешь? – закричал я. – Ты о чем, тупая сучка?

– Ой, ну как хочешь, – высокомерно ответила она и больше не сказала ни слова.

Но Кэрол сжалилась при виде моей истерики и объяснила:

– Глубина около трех футов. Он ни за что не утонет.

Я сомневался, что она знает, о чем говорит, но в любом случае это не стало бы оправданием для меня, если бы я не попытался его спасти. Повернувшись к пруду, я смятенно ахнул: он исчез, утонул! Мне оставалось лишь войти в мутную воду, которая поглотила мои ноги и сомкнулась на талии, словно лед, мешая двигаться.

Дно пруда было покрыто толстым слоем склизкого мусора. Я поскальзывался, боясь потерять равновесие. Чутье подсказывало, что надо идти к центру. И там я на него наткнулся, моя вялая ступня ударила его по ребрам.

Я попытался его поднять, но обнаружил, что он чем-то придавлен. Мне пришлось вслепую ощупывать его в холодной воде, осязая, насколько он неподвижен. У него на лице лежало нечто вроде надутого матерчатого мешка, очень большое. Я не сумел прикоснуться к этой штуке во второй раз, потому что ее содержимое показалось мне слишком мягким, жирным. Вместо этого я схватил Марка за лодыжки и наконец-то сумел сдвинуть с места. Затем я с трудом подтащил его к берегу за плечи, держа голову на поверхности. Он был ужасно тяжелым. В конце концов девушки вошли в воду, чтобы помочь.

Но мы опоздали. Когда мы опустили его на бетон, оказалось, что его лицо застыло в гримасе ужаса, во рту плескалась вода. С его глазами, насколько я мог видеть, все было в порядке. У Кэрол началась истерика, а Лорна убежала в больницу, возможно, чтобы поскорее избавиться от жуткого зрелища. Я лишь усугубил состояние Кэрол, спросив, почему они не дождались нас в павильоне; я хотел убедиться, что в случившемся виноваты они. Но Кэрол отрицала, что они написали послание, и ее истерика усилилась, когда я спросил, почему они не подождали нас у «острова». Мой вопрос – или собственное воспоминание – как будто напугали ее.

Больше я с Кэрол не виделся. Те немногие газеты, которые удосужились сообщить о смерти Марка, вынесли вердикт «в результате несчастного случая». Полиция невзлюбила меня после того, как я заявил, что в пруду мог быть кто-то еще: из него слили воду и никого не обнаружили. По крайней мере, подумал я, что бы там ни было, оно исчезло. Возможно, хоть это случилось благодаря мне.

Но нельзя исключать, что я переусердствовал, стремясь угомонить муки совести. В последний раз я приближался к павильону много лет назад, зимним вечером, по пути домой из школы. В глубине строения что-то блеснуло. Приблизившись, нервно наблюдая за павильоном и прудом сразу, я увидел два кружочка, глядевших на меня из темноты рядом со скамейкой. Это были крышечки от кока-колы, а вовсе не глаза, и, должно быть, из-за ветра вода в пруду всколыхнулась, а крышечки кувыркнулись в мою сторону. Что меня больше всего испугало, когда я удирал во тьме, так это то, что я бы не увидел, куда бегу, если бы сделал то, что мне отчаянно хотелось сделать – поднял руки, защищая глаза.