Выводок
У Блэкбенда выдался почти невыносимый день. Когда он шел домой, от неослабевающего самоконтроля казалось, что тело стискивают ржавые доспехи. Поднимаясь по лестнице, он перебрал почту: глянцевая брошюра от фирмы, производящей бинокли, и конверт поскромнее от «Общества охраны дикой природы». Он раздраженно бросил все на кровать и сел у окна, чтобы расслабиться.
Стояла осень. Ночи все сильнее теснили дни. Под золотистыми деревьями по Принсес-авеню двигалась процессия автомобилей, словно на похороны; люди спешили домой. Нескончаемое безликое шествие, казавшееся крошечным с высоты третьего этажа, угнетало его. Индивиды, подобные этим расплывчатым лилипутам в сумерках, – эгоистичные, замкнутые, убежденные, что они ни в чем не виноваты, – приводили своих питомцев к нему в кабинет.
Но куда подевались местные персонажи? Ему нравилось наблюдать за ними, они завораживали его. Где тот мужчина, который бегал по проспекту, гоняясь за мусором, словно за бабочками, и запихивая его в свою сумку? Или тот, который яростно шагал, опустив голову, будто навстречу сильному ветру, и кричал в пустоту? Или Человек-Радуга, в самые жаркие дни напяливавший на себя множество свитеров несообразно ярких цветов? Блэкбенд не видел никого из них уже несколько недель.
Толпы редели, машин становилось все меньше. Зажглись группы уличных фонарей, окрашивая листья в натриевый, неестественно золотой цвет. Часто это освещение означало… о, вот и она, явилась из переулка, словно по команде: Повелительница фонарей.
У нее была старческая походка. Лицо сморщенное, как старое усохшее яблоко; остальная часть головы пряталась под изодранным серым шарфом. Ее длинное, до щиколоток, пальто, залатанное все еще яркими лоскутами, колыхалось при ходьбе. Она дошла до центральной части улицы и остановилась под фонарем.
Хотя рядом с ней был пешеходный переход, люди намеренно переходили в другом месте. Еще бы, кисло подумал Блэкбенд: точно так же они не обращали внимания на стаи бродячих собак, за которых всегда нес ответственность кто-то другой, – не обращали внимания или надеялись, что кто-нибудь их усыпит. Возможно, они посчитали, что и бездомных людей следует усыплять – потому и пропали Человек-Радуга и остальные!
Женщина беспокойно расхаживала туда-сюда. Она обошла фонарь, как будто размытый диск света у подножия был сценой. Ее тень напоминала замысловатую стрелку часов.
Конечно, она была слишком стара для проститутки. А может, работала на улице когда-то и теперь мыслями вернулась в прошлое? Его бинокль приблизил ее лицо: сосредоточенное, как у лунатика, и замкнутое, как у зародыша. Объектив искажал перспективу, от чего казалось, что ее голова подпрыгивает на гравийном фоне. Она вышла за пределы кадра.
Три месяца назад, когда он переехал в эту квартиру, пожилых женщин было две. Однажды ночью он увидел их, когда они обходили соседние фонари. Вторая казалась более медлительной и сонной. Наконец Повелительница Фонарей увела ее домой; они двигались медленно, как измученные сомнамбулы. Несколько дней он думал о двух женщинах в длинных выцветших пальто, которые брели по пустынной улице, огибая светильники, словно боясь возвращаться домой в сгущающейся темноте.
Вид одинокой женщины все еще немного нервировал его. В квартире сгущалась тьма. Он задернул шторы, которые в свете фонарей казались оранжевыми. От наблюдения Блэкбенд слегка расслабился. Пришло время приготовить салат.
Из кухни открывался вид на дом пожилых женщин. «Взгляните на мир с чердака на Принсес-авеню. Вся жизнь людская откроется вам». Задние дворы, заваленные мусором, с разваливающимися уличными туалетами; дома с дальней стороны закоулков напоминали дымящиеся коробки без крышек. Жилище напротив, ниже его окна, было, как всегда, погружено во тьму. Как могли две женщины – если обе были еще живы – там выживать? Но, по крайней мере, они могли позаботиться о себе или позвать на помощь; в конце концов, они были людьми. Его беспокоили их домашние питомцы.
Он больше никогда не видел ту апатичную женщину. С тех пор как она исчезла, ее компаньонка начала приводить домой животных; он замечал, как она заманивала их в дом. Без сомнения, они составляли компанию ее подруге, но какая жизнь ждала животных в темном и, вероятно, обреченном на снос доме? И почему они понадобились ей в таких количествах? Потому что разбегались по старым местам обитания или снова становились бродячими? Он покачал головой: одиночество женщин не оправдывало. Они так же плохо заботились о своих питомцах, как и те владельцы, которые приходили к нему в кабинет, скуля не хуже собственных псов.
Возможно, женщина ждала под фонарями, когда кошки начнут падать с деревьев, как плоды. Он подумал об этом в шутку. Но когда закончил готовить ужин, эта мысль настолько его обеспокоила, что он выключил свет в гостиной и выглянул из-за занавесок.
На блестящем гравии не было ни души. Раздвинув занавески, он увидел женщину, нетвердой походкой спешащую к своей улице. Она несла котенка: голова ее склонилась над пушистым зверьком, которого она баюкала; казалось, Повелительница Фонарей обнимает малыша всем телом. Когда он снова вышел из кухни с тарелками в руках, то услышал, как со скрипом открылась и закрылась ее дверь. «Еще один питомец», – с тревогой подумал он.
К концу недели она приютила бездомную собаку, и Блэкбенд задумался о том, как быть.
Рано или поздно женщинам придется переехать. Дома, примыкавшие к их дому, пустовали, стекла служили мишенями для любителей стрельбы по окнам. Но как эти две дамы могли забрать с собой такой зверинец? Они отпустят животных бродить по окрестностям или, рыдая, повезут усыплять.
Следовало что-то предпринять, но не ему. Блэк-бенд приходил домой, чтобы отдыхать. Он привык вынимать куриные косточки из чьего-нибудь горла, а вот звучащие фоном оправдания его выматывали. «Мы всегда давали Фидо курочку, такого раньше не случалось», – недоумевали хозяин или хозяйка. Он отрывисто кивал с легкой страдальческой улыбкой и невыразительным голосом повторял: «Понимаю… понимаю…»
С Повелительницей Фонарей так не выйдет. Но, с другой стороны, он и не собирался с ней пререкаться – господи, да что он мог бы ей сказать? Что заберет у нее всех животных? Едва ли. Кроме того, сама мысль о том, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, вызывала у него неприятные ощущения.
Она вела себя все эксцентричнее. С каждым днем появлялась чуть раньше. Часто уходила в темноту, а потом спешила обратно в плоскую яркую лужу. Как будто свет был ее наркотиком.
Люди таращились на нее и убегали. Она им не нравилась, потому что была странной. Блэкбанд подумал: все, что ей надо сделать, чтобы угодить окружающим, – это вести себя нормально; раскормить питомца, чтобы волочил брюхо по полу; запереть в машине в жаркий день, чтобы задохнулся; оставить одного с утра до вечера, а потом колотить за изгрызенные вещи. По сравнению с большинством владельцев, с которыми приходилось иметь дело, эта женщина была прямо как вылитый святой Франциск.
Он смотрел телевизор. Насекомые ухаживали друг за другом и спаривались. Их ритуальные танцы захватывали и трогали: игра красок, сложные племенные закономерности, рожденные живой природой, которые эти существа инстинктивно расшифровывали и реализовывали. Он все увидел благодаря микросъемке. Если бы только люди были такими же красивыми и очаровательными!
Даже его восхищение Повелительницей Фонарей больше не было беспримесным; его это возмущало. Может, она заболела? Она ходила мучительно медленно, сутулилась и выглядела какой-то усохшей. Тем не менее, каждую ночь бодрствовала, сонно блуждая в лучах света, как сомнамбула.
Как она теперь справляется со своими животными? Хорошо ли с ними обращается? Наверняка в какой-нибудь из машин, едущих по автостраде домой, сидели социальные работники, и кто-нибудь должен был заметить, как сильно она нуждается в помощи. Один раз он уже дошел до двери, ведущей на лестницу, и там почувствовал, что в горле пересохло от нехватки слов. При мысли о том, чтобы поговорить с ней, все внутри свело судорогой. Это не его работа, у него и так достаточно проблем. Пружина внутри сжималась все туже, пока он не отступил.
Однажды рано утром появился полицейский. Обычно полиция приходила около полуночи, избавляла людей от ножей и битого стекла и загоняла в фургоны. Блэкбенд с нетерпением наблюдал за происходящим. Конечно, вновь прибывший должен был проводить ее домой, посмотреть, что там спрятано. Блэкбенд бросил взгляд на освещенный участок под фонарем. Он опустел.
Куда она могла подеваться так быстро? Он вытаращил глаза, сбитый с толку. Краем глаза заметил смутный силуэт. Нервно оглядевшись по сторонам, увидел женщину, стоявшую в ярком круге света под другим фонарем, значительно дальше от полицейского, чем показалось сперва. Как же он мог так ошибиться?
Прежде чем Блэкбенд успел все осмыслить, его отвлек какой-то звук: громкое трепыхание, как будто по кухне металась угодившая в ловушку птица. Но там было пусто. Наверное, и впрямь птица, которая уже вылетела в открытое окно. Что-то шевельнулось напротив, в темном доме? Возможно, птица залетела туда.
Полицейский двинулся дальше. Женщина обходила свой островок света, подол ее пальто волочился по гравию. Некоторое время Блэкбенд наблюдал, тревожно размышляя, пытаясь сообразить, походило ли трепыхание на хлопанье птичьих крыльев или куда сильнее напоминало что-то еще.
Возможно, именно поэтому перед самым рассветом он увидел сон о человеке, который, спотыкаясь, пробирался по выселенным закоулкам. Путь преграждали неровные завалы из строительного мусора; мужчина взбирался на них, тяжело дыша, глотая воздух пополам с пылью. Он казался всего лишь измученным и перепуганным, но Блэкбенд заметил, что его преследует нечто странное: огромное, распростертое пятно, будто смутная тень, ползущая по крышам. Пятно было живым, потому что у него имелись морда и пасть, хотя сперва, по цвету и текстуре, Блэкбенд принял его голову за луну. Голодные глаза существа сверкали. Когда трепыхание заставило человека обернуться и закричать, овеянная тьмой морда поплыла в его сторону.
Следующий день выдался необычайно трудным: собака со сломанной лапой и страдающий хозяин, «ему же больно, нельзя ли помягче, иди сюда, малыш, плохой дядя тебя больше не тронет»; престарелый кот и его опекун, «а где тот ветеринар, который здесь всегда работает, котик так раньше никогда себя не вел, вы точно знаете, что делаете». Но позже, когда он наблюдал за тем, как бродит под фонарем одержимая старуха, к нему вернулся сон о пятне. Внезапно он понял, что никогда не видел ее при дневном свете.
Так вот в чем дело! Он хихикнул. Она же самый настоящий вампир! Да уж, непростая задачка, когда у тебя во рту ни единого зуба. Он покрутил фокусировочным винтом, приближая ее лицо. Точно, беззубая. Возможно, пользовалась вставными клыками или сосала деснами. Но шутка быстро приелась. Ее лицо выглядывало из-под серого шарфа, словно из скопления паутины. Кружась, она что-то непрерывно бормотала. Ее язык двигался так, будто во рту ему было тесно. Глаза смотрели прямо и походили на серые шляпки гвоздей, вонзенных в череп.
Блэкбенд отложил бинокль в сторону и порадовался, что старуха отдалилась. Но даже ее миниатюрная плетущаяся фигура внушала беспокойство. Судя по глазам, ей не нравилось то, чем она вынуждена была заниматься.
Старуха перешла проезжую часть, направляясь к его калитке. На миг он с беспричинным и неприятным испугом решил, что она собирается войти. Но Повелительница Фонарей смотрела на изгородь. Ее руки взметнулись в предостерегающем жесте; глаза и рот широко раскрылись от испуга. Она постояла, дрожа, а потом побрела, спотыкаясь, – почти побежала – на свою сторону улицы.
Он вынудил себя спуститься. Каждый лист на живой изгороди отсвечивал оранжевым натриевым светом, как только что покрашенный. Но среди листьев ничего особенного не нашлось, и ничто не вырвалось бы наружу из глубин изгороди, потому что все до единой веточки оплетала паутина, блестевшая, как золотая проволока.
На следующий день было воскресенье. Он проехал на поезде вдоль Мерси и прогулялся по природной тропе Уиррал-Уэй. Краснолицые мужчины и женщины с каменным начесом сверлили его взглядом, словно он вторгся в чей-то закрытый сад.
Несколько бабочек уселись на цветы, сложив изящные крылышки; затем они упорхнули над заброшенной железнодорожной насыпью. Они летели слишком быстро, чтобы Блэкбенд успел полюбоваться ими даже в бинокль; он все время вспоминал, как коротка жизнь этих существ. Из-за хандры шел все медленнее, чувствуя себя изолированным от окружающего мира из-за неспособности противостоять старухе. Он не мог заговорить с ней, не мог подобрать нужных слов, но тем временем ее питомцы, возможно, страдали. Он боялся возвращаться домой, где его ждала еще одна ночь в роли беспомощного наблюдателя.
Не заглянуть ли в дом, пока старуха где-то бродит? Она вполне могла оставить дверь незапертой. В какой-то момент он интуитивно уверился, что ее компаньонка мертва. Сумерки настигли его и заставили вернуться в Ливерпуль.
Блэкбенд нервно глазел на фонари из окна. Что угодно лучше, чем бессилие. Но эмоции заставили его взять на себя обязательства раньше, чем он был готов. Сумеет ли он и впрямь войти в дом, когда хозяйка уйдет? А вдруг другая женщина еще жива, и она закричит? Господи, он же не обязан туда идти, если ему не хочется. Светящиеся круги от фонарей на гравии походили на тарелки, расставленные на полке в ряд. Он с потаенным волнением подумал, что старуха могла уже нагуляться.
Готовя ужин, Блэкбенд то и дело раздраженно подбегал к окну, выходящему на улицу. Телевизор не смог увлечь его, вместо этого ветеринар смотрел на улицу. Пронзенные фонарями круги света убегали вдаль, становясь все меньше. За кухонным окном простирался монолит из ночной тьмы и тишины. В конце концов, он лег спать, но услышал, как что-то порхает – несомненно, это мусор летал на запущенных улицах. Его сны наделили этот мусор человеческим ликом.
Весь понедельник он был взвинченный, жаждал поскорее вернуться домой и покончить с делами; забывал о важном. «О, бедный Чабблз, этот человек сделал тебе больно?» Ему удалось уйти пораньше. Когда он добрался до своей авеню, вечер только начался. Он быстро сварил кофе и, потягивая его, занял наблюдательный пост.
Караван машин постепенно рассеивался, в нем появились прорехи. Последние возвращающиеся домой спешили покинуть сцену. Но старуха не показывалась. То и дело прерывая готовку, он торопился к окну. Ну и где эта проклятая баба – у нее что, забастовка? Только на следующий вечер, когда она так и не появилась, Блэкбенд заподозрил, что видел ее в последний раз.
Сильное облегчение продлилось недолго. Если ее силы окончательно иссякли по неведомой причине, что случилось с питомцами? Должен ли Блэкбенд выяснить, в чем дело? Но не было причин полагать, что старуха умерла. Вероятно, она – а до нее подруга – уехала погостить к родне. Несомненно, питомцы сбежали еще раньше, ведь он никого из них не видел после того, как они попали в ее дом. За окном кухни притаилась плотная тьма.
В течение нескольких дней на задворках было тихо, если не считать шороха мусора или птиц. Стало легче разглядывать темный дом. Скоро его снесут, дети уже разбили все окна. Теперь, когда Блэкбенд лежал в ожидании сна, мысли о смутно виднеющемся в темноте здании успокаивали, мягко отягощая разум.
В ту ночь Блэкбенд просыпался дважды. Он оставил кухонное окно приоткрытым, надеясь на толику прохлады, потому что погода установилась не по сезону жаркая. Снаружи тихо стонал какой-то мужчина. Пытался что-то сказать? Его голос звучал приглушенно, невнятно, как радиоприемник с севшими батарейками. Похоже, он был пьян; возможно, упал, потому что послышался слабый каменный скрежет. Блэкбенд сомкнул веки, отгораживаясь от мира, пытаясь уснуть. Наконец бессвязные стоны стихли. Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим скрежетом. Блэкбенд лежал и ворчал, пока сон не явил ему лик, скользивший по кучам щебня.
Несколько часов спустя он проснулся снова. В четыре часа утра окружающий мир казался безжизненным, тусклым, и даже воздух был каким-то вялым и тяжелым. Не приснился ли ему очередной звук? Тот как раз вернулся и заставил Блэкбенда вздрогнуть: хор тоненьких жалобных завываний с трудом просачивался откуда-то снизу, со стороны кухни. На мгновение, на грани сна, показалось, что это дети. Как могли дети плакать в заброшенном доме? Голоса казались слишком писклявыми. Это были котята.
Блэкбенд лежал под гнетом тьмы, окруженный силуэтами, которые искажала ночь. Он хотел, чтобы звуки прекратились, и в конце концов так и произошло. Когда он снова проснулся, час был довольно поздний, и времени едва хватило, чтобы успеть на работу.
Вечером в доме было тихо, как в задрапированной клетке. Вероятно, кто-то спас котят. Но рано утром плач разбудил его; капризный, растерянный, голодный. Он теперь не мог спуститься, потому что не было света. Писк звучал приглушенно, как будто из-под каменной плиты. Вновь Блэкбенд не мог заснуть, и вновь опоздал к началу рабочего дня.
От бессонницы он был сам не свой. Вместо того, чтобы улыбаться, нетерпеливо корчил рожи, и не кивал, а презрительно дергал подбородком. «Да, – согласился он с женщиной, которая сокрушалась по поводу того, что неосторожно прищемила лапу своей собаки дверью, а когда она надменно вскинула брови, прибавил: – Да, я и сам все понимаю». Он прочитал по глазам, что она решила поискать другого ветеринара. Ну и пусть кто-то другой ее терпит. У него и так достаточно проблем.
Чтобы унять свое беспокойство, он прихватил из клиники фонарик. Конечно, ему не придется заходить в заброшенный дом, ведь кто-нибудь другой обязательно его опередит… Он шел домой пешком, навстречу темнеющему небу. Ночь сгущалась, словно покрывая здания слоем сажи.
Он быстро приготовил ужин. Не было нужды возиться на кухне и таращиться из окна. Он торопился;
уронил ложку, и пронзительный звон как будто пробудил эхо внутри его головы, от чего каждый нерв в теле затрепетал, как натянутая струна. Эй, потише, не надо так спешить. Снаружи, где-то среди мусорных куч, неустанно завывал ветерок. Нет, не ветерок. Вынудив себя поднять оконную раму, он услышал тихий плач, похожий на свист ветра в какой-нибудь щели.
Теперь он звучал слабее, в нем было больше тоски и отчаяния; до чего же невыносимо. Неужели никто, кроме него, не слышал этот звук, неужели никому нет дела? Блэкбенд вцепился в подоконник; легкий ветерок обдувал пальцы. Внезапно, движимый смутным гневом, он схватил фонарик и неохотно поплелся вниз.
По улице дерганой походкой ковылял голубь с одной лапой и подрагивающими, чем-то измазанными крыльями; мимо проносились машины. Переулок был завален мусором до такой степени, что казалось, по нему прошло какое-то стадо и удобрило брусчатку отбросами. Луч его фонарика шарил по кучам хлама на тротуаре в поисках дома, откуда доносились беспокоящие звуки.
Лишь встав спиной к собственному окну, он смог определить направление, но не был уверен в своей правоте. Как же старуха перелезала через неровную груду, загораживающую дверной проем? Разбитая дверь валялась в прихожей, на обломках рухнувшей с потолка штукатурки, среди отслоившихся обоев. Наверное, он ошибся. Но пока луч фонарика блуждал по прихожей, выхватывая мусор из тьмы и вновь погружая во мрак, плач вернулся, слабый и приглушенный. Он раздавался откуда-то из глубины дома.
Блэкбенд двинулся вперед, осторожно ступая. Ему пришлось вытащить дверь на улицу, прежде чем удалось продвинуться. За тем местом, где она лежала, половицы были усыпаны щебнем. Над ним висели на честном слове куски лепнины, блестя от сырости. Луч фонарика заплясал впереди, а потом повел его к зияющему проему справа. Проникнув в комнату, свет потускнел.
Еще одна дверь, сорванная с петель. Под обвалившейся с потолка штукатуркой обнажилась дранка, похожая на ребра; на стенах повисли клочья бумаги. Не было никакой коробки с изголодавшимися котятами; на самом деле, комната пустовала. Всюду расползались пятна сырости.
Он ощупью пробрался по коридору на кухню. Плиту покрывал толстый слой жирной грязи. Обои совсем отвалились, образовав непостижимые очертания во тьме, которые шевелились, когда на них падал луч фонарика. Сквозь изгвазданное окно он разглядел свет в собственной кухне, размытый, с оранжевым оттенком. Как же две женщины выживали в таком доме?
Он тут же пожалел об этой мысли. Лицо старухи как будто надвинулось откуда-то сзади: мертвые, словно металлические глаза, кожа цвета блеклой кости. Он нервно обернулся, луч фонаря вильнул. Конечно, у него за спиной была лишь трепещущая пасть коридора. Но лицо осталось поблизости – выглядывало из-за бесформенных, свисающих со стен обоев.
Он был готов сдаться – уже предвкушал вздох облегчения, который издаст, когда снова окажется на улице, – когда услышал плач. Тот звучал еле слышно, как будто на последнем издыхании; скорее, череда слабых вздохов с присвистом. Блэкбенд не мог этого вынести. Он поспешил в прихожую.
Возможно, что-то живое есть наверху? Фонарь высветил дыры, зияющие почти в каждой ступеньке, и просматривающееся через них пятно на стене, огромное и симметричное. Несомненно, старуха ни за что не сумела бы подняться по этой лестнице, а значит, оставался только подвал.
Ведущая туда дверь была рядом. Его рука и луч фонарика скользнули к дверной ручке. Лицо все еще маячило поблизости, среди теней, поблескивая металлическим взглядом. Он боялся увидеть ее лежащей на ступеньках лестницы, ведущей вниз. Но плач умолял. Блэкбенд потянул дверь на себя, и она открылась, скрежеща по щебню. Он ткнул фонариком в сырое отверстие. Оцепенел от замешательства, разинув рот.
Внизу была комната с низким потолком. Темные каменные стены поблескивали. Мусора было полным-полно: кирпичи, доски, какие-то деревянные обломки. Множество старых тряпок валялись поверх хлама или торчали откуда-то изнутри. Все опутывали нити из некоего белого вещества, которые слабо всколыхнулись, когда открылась дверь.
В углу маячило что-то большое, бледное. Луч фонарика метнулся туда. Штуковина отказалась мешком из какого-то материала, не из ткани. Мешок был разорван, но пуст, если не считать горку щебня и кучку чего-то вроде обрывков тускло раскрашенного картона.
Плач доносился из-под досок. Несколько раз проведя фонариком из стороны в сторону, Блэкбенд убедился, что в подвале никого нет. Хотя призрак старушечьего лица, шевеля губами, по-прежнему витал за спиной, он рискнул спуститься. Господи боже, в этой истории надо было поставить точку; он же понимал, что не посмеет вернуться. На ступеньках обнаружилась полоса, очищенная от пыли: как будто нечто выползло из подвала или, возможно, кого-то туда втащили.
Его движения потревожили паутину нитей; они поднялись, как щупальца, еле заметно трепеща. Белый мешок всколыхнулся, рваная дыра раскрылась, как рот. Сам не зная, почему, Блэкбанд старался держаться как можно дальше от него.
Плач звучал из дальнего угла подвала. Торопливо пробираясь сквозь мусор, он заметил кучу одежды. Это были свитера кричащих цветов – те самые, что носил Человек-Радуга. Они лежали на досках, вложенные друг в друга; как будто носивший их мужчина усох или его высосали.
Беспокойно оглядевшись по сторонам, Блэкбенд увидел, что вся одежда в пятнах. Все тряпки были в крови, хотя и не обильной. Потолок давил ему на голову, тяжелый и расплывчатый. Темнота скрыла лестницу и дверь. Он осветил их фонарем и, спотыкаясь, двинулся обратно.
Плач поколебал его решимость. Голосков было меньше, и они как будто всхлипывали. Он был ближе к ним, чем к лестнице. Если разыщет зверьков побыстрее, схватит и убежит… Он перебрался через предательские кучи мусора, отыскал дыру среди завалов. Мешок разевал прореху-пасть; нити почти неосязаемо трогали незваного гостя. Когда он ткнул фонариком в дыру, темнота мгновенно окружила его со всех сторон.
Под мусором была вырыта яма. Стенки частично обвалились, но он отчетливо видел кости, торчащие из почвы. Они были великоваты для животного. В центре лежала кошка, присыпанная землей. От нее мало что осталось, кожа да кости; тело покрывали глубокие язвы. Но глаза как будто слегка шевелились.
Потрясенный Блэкбенд наклонился. Он понятия не имел, что делать. Так и не сообразил, даже когда стенки ямы дрогнули. Земля осыпалась, и из нее появилось первое личико размером с его кулак. Их было несколько; лишенные конечностей тела, извиваясь, выползали из почвы по всему периметру ямы. Из беззубых пастей в сторону кошки высунулись острые язычки. Когда он убежал, твари начали жутко завывать.
Луч света скользил по ступенькам впереди Блэк-бенда. Он упал, ободрав колени. Думал, что лицо с горящими глазами встретит его в прихожей. Выбежал из подвала, размахивая фонариком. Ковыляя по улице, он все еще видел лица, выползавшие из земли: рудиментарные, с прозрачной кожей, но уже похожие на людей.
Он прислонился к своей калитке в свете фонаря, и его вырвало. Образы и воспоминания беспорядочно метались в голове. Лицо, ползущее над крышами. Видимое только ночью. Вампир. Трепыхание за окном. Ее ужас перед живой изгородью, полной пауков. Calyptra… как там дальше?.. Calyptra eustrigata. Мотылек-вампир.
Туманные очертания будущего привели его в ужас. Блэкбенд вбежал в свой дом, но в страхе остановился на лестнице. Тварей надо уничтожить: медлить было бы безумием. Предположим, сегодня ночью голод заставит их выползти из подвала и направиться к его жилищу… они же, как бы абсурдно это ни звучало, знают его в лицо.
Блэкбенд стоял, потрясенно хихикая. Кого звать на помощь в таких обстоятельствах? Полицию, дезинсекторов? Ничто не сможет унять его ужас, пока он не увидит, что выводок уничтожен, и единственный способ убедиться наверняка – все сделать самому. Сжечь. Полить бензином. Он задержался на лестнице, размышляя, у кого из окрестных жильцов можно было бы одолжить горючее.
Он побежал в ближайший гараж.
– У вас есть бензин?
Мужчина уставился на него, подозревая розыгрыш.
– Вы не поверите. Сколько вам надо?
Действительно, сколько? Блэкбенд сдержал смешок. Возможно, следует спросить совета у этого человека! Простите, сколько бензина потребуется, чтобы…
– Галлон, – промямлил он.
Едва добравшись до переулка, включил фонарик. Тротуар покрывали груды мусора. Высоко над темным домом он увидел оранжевый свет своего окна. Перешагнул через хлам и оказался в прихожей старухиного дома. В колеблющемся свете лицо ринулось навстречу. Конечно, на самом деле в прихожей никого не было.
Он заставил себя двинуться вперед. Дверь подвала бесшумно приоткрылась в свете фонарика. Может, просто поджечь весь дом? Но тогда выводок мог уцелеть. Не думай, спускайся быстрее. Над лестницей маячило пятно.
В подвале ничего не изменилось. Мешок зиял, пустые тряпки лежали. Пытаясь отвинтить крышку канистры с бензином, он чуть не уронил фонарик. Швырнул в яму доски и начал заливать бензин. И тут же услышал внизу вой.
– Заткнитесь! – закричал он, чтобы заглушить звук. – Заткнитесь! Заткнитесь!
Канистра опустошалась медленно; бензин казался густым, словно масло. Он отшвырнул ее с грохотом и побежал к лестнице. Нащупал спички, зажав фонарик коленями. Когда он их бросал, они гасли. Лишь когда отважился вернуться к яме, сжимая в руке скомканную бумажку из кармана, ему удалось разжечь огонь, который достиг цели. С гулом взметнулись языки пламени, завопили писклявые голоса.
Выбираясь из подвала на первый этаж, превозмогая тошноту, он услышал над собой шелест. Обои колыхались на сквозняке, издавая влажное хлопанье. Но… сквозняка не было, ведь Блэкбенд почувствовал бы его на своей покрывшейся испариной коже. Он скользнул по мусору в прихожую, водя по сторонам лучом фонарика. В верхней части лестницы громоздилось что-то белое.
Еще один рваный мешок. Он его раньше не видел. Тот обмяк, пустой. Рядом с ним на стене расплывалось пятно. Оно было чересчур симметричным, очертаниями напоминало перевернутое пальто. На миг он подумал, что обои сползают со стены, как будто робкий свет фонарика тянет их вниз, но потом оказалось, что пятно движется в его сторону. С болтающегося лица на него смотрели глаза. Хотя лицо было перевернутым, Блэкбенд его сразу узнал. Изо рта горгульи к нему потянулся язык.
Он резко повернулся, намереваясь сбежать. Но тьма, заполнившая входной проем, была не просто ночью, ибо она с шумом приближалась. Он в панике споткнулся и поскользнулся на щебне. Упал со ступенек ведущей в подвал лестницы на груду камней. Почти не почувствовал боли, но услышал, как хрустнул позвоночник.
Его разум беспомощно заметался. Тело отказывалось подчиняться; он лежал на камнях, угодив в западню. Слышал шум машин на улице, радио и звон столовых приборов в квартирах, далекий и безразличный. Вопли постепенно стихали. Он попытался закричать, но шевелить мог лишь глазными яблоками. Пока они вращались в глазницах, он увидел сквозь щель в стене подвала оранжевый свет на своей кухне.
Его фонарик лежал на ступеньках, от падения померкнув. Вскоре шуршащая темнота медленно спустилась по лестнице, заслонив свет. Он услышал звуки в темноте, и что-то, что не было плотью, прижалось к нему. Из его горла вырвался сдавленный крик, который был почти неслышен даже ему самому. В конце концов лицо поползло в сторону коридора, и свет вернулся. Краем глаза Блэкбенд увидел, что его окружало. Они были круглыми, неподвижными, практически лишенными характерных черт: пока еще не совсем живыми.
