Преображение

Едва добравшись до квартиры, Дон взялся за перо. Он как следует обдумал главу, пока шел домой. «Какие же преображения претерпевает вервольф?» – написал он. Новый уличный фонарь возле автобусной остановки вспыхнул, когда октябрьский вечер сделался достаточно темным. «Превращается ли он в другое существо в буквальном смысле или происходит всего лишь регресс?»

– Как продвигается? – спросила Маргарет, войдя.

– Неплохо. – Так оно и было, хотя она его отвлекла. Дон уставился на голубоватый свет фонаря, подыскивая окончание фразы.

После ужина, во время которого Дон мысленно конструировал абзацы, он поспешил обратно к письменному столу. Голубоватый свет размыл чернильные строчки; остаток страницы выглядел бесстрастным, словно Арктика, простором, слишком необъятным, чтобы его можно было заполнить. Заготовленные абзацы показались слабыми. Когда Дон задернул шторы и немного поработал, фразы вышли скучными. Завтра суббота. Начнет пораньше.

Дон позабыл об очередях на автобусной остановке. Он подошел к рабочему столу, даже не побрившись, но собравшаяся снаружи публика уже вовсю обсуждала, как избегнуть столпотворения там, куда они ехали за покупками. Люди находились от него менее чем в трех ярдах, а стекло казалось очень тонким. Он был уверен, что с каждой неделей шум на улице усиливается. И все же Дон мог не обращать на него внимания, пользуясь периодами тишины.

«Разве мы все еще не примитивны? – написал он. – Разве цивилизация…» Дети хныкали, тянули матерей за юбки. «Разве цивилизация…» А теперь матери трясли детей, давали им затрещины, кричали. «Разве, мать ее, цивилизация…» Автобус унес часть собравшихся, но те, кому места не хватило, начали громко и нудно ворчать.

– Да, все в порядке, – сказал он Маргарет и притворился, что изучает матчасть. Он не соврал. Просто испытывал временные затруднения.

«Разве цивилизация просто не поймала в ловушку и не вытеснила наши примитивные инстинкты в подсознание?» – наконец, с трудом, удалось ему сформулировать. «Но чем сильнее…» Снаружи скапливалась толпа в шарфах, скандирующая футбольные лозунги. Вот и образчик дикарского поведения. «Но чем сильнее…» Молодежь заглядывала в его окно, кричала что-то бессмысленное. Если бы только в спальне было место для письменного стола, если бы только остановку соорудили хотя бы через пару домов отсюда… Он вынудил себя опустить взгляд. «Но чем сильнее вытесняются примитивные инстинкты, тем более жестокими будут их случайные вспышки, выражающиеся в массовых убийствах или подлинной ликантропии». Господи, достаточно. В воскресенье будет лучше.

В воскресенье на улице собралось полным-полно детей, игравших в подвижные игры. Он бросил писать и листал библиотечные книги, пока Маргарет строчила свои отчеты. Дон порадовался, что нашел время для чтения книг. У него появились новые идеи, благодаря которым глава получится сильнее.

В понедельник на работе начался хаос. Теперь, когда всю информацию собрали, настала пора самых сложных налоговых расчетов. Налогоплательщики звонили и ругались из-за того, что их заставляли ждать; офисные телефоны не умолкали. «Налоговая инспекция слушает, – все время повторяли Дон и его коллеги. – Налоговая инспекция слушает». Так или иначе, с тремя крайне запутанными случаями ему все-таки удалось разобраться.

По дороге домой Дон почувствовал себя увереннее. Он уже работал над третьей главой, и издатель сказал, что эта книга должна быть более коммерческой, чем первая. Возможно, на гонорар получится купить дом, тогда Маргарет сможет бросить работу в соцслужбе и родить ребенка; возможно, он даже сумеет превратить писательство в основную работу. Дон зашагал домой, полный решимости улучшить книгу. В темно-синем небе над многоэтажками растворялось золото.

Дон удивился, насколько хорошо читались первые главы. Он редактировал фразы то тут, то там. Слова бледнели по мере того, как голубоватый свет вытеснял тот, который излучала настольная лампа. Когда заканчивался уже написанный текст, разум Дона продолжал трудиться. Перо тихо шуршалошуршала. Дойдя до конца второго абзаца, он, нахмурившись, уставился в окно.

Неестественно тихая улица казалась заснеженной. Дома тянулись в обе стороны, посверкивая голубым. Такое же освещение было на переулке справа, и угловой дом не отбрасывал тени. Поскольку палисадник отсутствовал, тротуар казался угнетающе близким. Пейзаж выглядел нереальным, как в те моменты, когда все вокруг озаряет блеск молний.

Теперь Дон так остро ощущал тишину, что она его отвлекала. Надо было ухватиться за какую-нибудь идею, пока тишина не прервалась, пока не появился какой-нибудь любопытный прохожий. Пиши, ради бога, пиши. Вытеснение, регрессия, ликантропия. В его голове эти слова почти сложились в песенку.

Звериные черты первобытного человека. Недоверие ко всему новому влечет за собой яростный отпор. Дон что-то писал, но без особой связности; перо не успевало за потоком мыслей. Кто-то переходил дорогу на перекрестке, двигаясь странной походкой. Он пристально посмотрел на угол, не отбрасывавший тени, но там было пусто. Фигура на краю поля зрения выглядела такой же причудливой, как и освещение. Он что-то строчил, зачеркивая и бормоча, сражаясь с тишиной. Когда дописывал абзац, в нескольких дюймах от собственного лица увидел чье-то чужое. Это Маргарет подкралась на цыпочках, с улыбкой. Он захлопнул книгу и помял страницу, но сумел улыбнуться в ответ.

Позже померещилась идея, он начал сочинять новый абзац. Маргарет принялась рассказывать об очередном подопечном.

– Да-да, понимаю, – бормотал Дон, сидя у окна, спиной к жене. Вместо мыслей в голове развернулся чистый лист. Голубоватый свет уличного фонаря каким-то образом преображал страницу и письменный стол, вынуждая искать в них какой-то скрытый изъян.

Свет беспокоил Дона. Он изменил представление о тихой улице, которой он привык наслаждаться во время работы. Эта новая, преображенная улица неприятно привлекала внимание. Прохожие выглядели бесцветными, почти ненастоящими. Когда он задергивал шторы, звуки шагов вызывали в воображении карикатурные образы людей, идущих мимо. Сидя за обеденным столом, Дон все равно слышал чьи-то шаги, хотя был ближе к Маргарет, которая шелестела своими отчетами или смеялась, читая книгу.

В голове у него как будто начиналась гроза; он сам не знал, как давно появилось это чувство. Первый проблеск насилия в каком-то смысле принес облегчение. Был вечер четверга, и он мучился с абзацем, который никак не получался. Когда кто-то подошел к остановке, Дон заставил себя не смотреть. Вперил взгляд в кляксу, которая выросла в конце последнего слова – там, где перо все еще упиралось в бумагу. Клякса смахивала на препятствие, которое он никогда не сможет преодолеть. В голубоватом свете она увеличилась, и на краю поля зрения появилось еще одно пятнышко… еще один человек на остановке. Дон понял, что писать уже не может. Наконец-то поднял взгляд, чтобы узнать, что происходит, и вытаращил глаза. Что-то было не так.

Эти двое выглядели почти как два случайных человека на остановке, стоящие спиной друг к другу. Один вяло повел плечами, как будто озяб; другой потянулся, продемонстрировав огромные мозолистые ладони. Лица у них были бесстрастные, словно маски. Дон мгновенно понял, что это лишь притворство. Каждый из них ждал, как поступит другой. Они были насторожены, словно звери в клетке.

Он заметил, что всякий раз, когда один шевелился, другой слегка поворачивался к нему. Свет преобразил их лица, превратил в голубоватые пластиковые маски, готовые в любой момент соскользнуть. Внезапно у Дона во рту появился кислый привкус, он понял, что мужчины повернулись спиной к проезжей части; прежде чем столкнутся лицом к лицу, они увидят его. Он был защищен окном, и в любом случае мог отступить к Маргарет. Но шелест ее страниц казался очень далеким. Теперь маски почти повернулись к Дону, и слышался нарастающий рокот – приближался автобус. Ему удалось подавить вздох облегчения, прежде чем Маргарет успела заметить, что что-то не так. Как он мог объяснить ей, если сам ничего не понимал?

Когда мужчины сели в автобус, неохотно пропустив друг друга, Дон поспешно задернул шторы. У него дрожали пальцы, и пришлось пойти на кухню, чтобы плеснуть холодной водой в лицо. Проходя мимо Маргарет, он старался казаться невозмутимым, но чувствовал себя таким же лицемером, как эти посторонние в масках.

К окну приблизилось ухмыляющееся лицо. Оно было бесцветным, блестящим, пластиковым; глаза сияли неестественной синевой. Достигнув окна, оно треснуло, как яйцо, ото лба до подбородка, и содержимое бросилось на Дона, разбило стекло и прогнало сон. Рядом крепко спала Маргарет. Он лежал, одинокий во тьме, и размышлял, была ли в этом сне доля правды.

На следующий вечер Дон притворился, что пишет, а сам занялся наблюдениями. Его подозрения были абсурдными, но завораживающими. Пока он, не мигая, разглядывал людей на остановке, они делались все уродливее: непропорциональные головы, перекошенные лица, распухшие, неуклюже болтающиеся руки. Господи, никто не совершенен; больничный свет просто подчеркивал недостатки, или у него устали глаза. И все же люди выглядели так, словно все осознавали свой истинный облик, но притворялись нормальными. В лучах такого фонаря любой почувствовал бы себя неловко. Он пожелал, чтобы скорее наступила суббота, и чтобы пришел дневной свет.

Дон снова забыл о том, как многолюдно становится снаружи по выходным. Когда-то скопление посторонних заставило бы его записывать подсмотренные детали в блокнот; теперь их жесты казались заученными и безобразными, а поведение в целом – нецивилизованным. Женщины походили на аляповатые манекены: на голове кокон искусственно состаренных волос, глаза увеличены синей краской. Мужчины были шумнее и брутальнее, они почти не утруждали себя притворством.

Маргарет вернулась, нагруженная покупками.

– Видела твою книгу в супермаркете. Подправила выкладку.

– Замечательно, – проворчал он и попытался восстановить фразу, которую жена испортила. Он так сильно сжимал ручку, что она чуть не треснула.

В воскресенье днем Дон сумел дописать страницу к тому времени, когда лучи заходящего солнца окрасили улицу в янтарный цвет. «В одном случае, – писал он, – человек, интересовавшийся необычными метаморфозами, под воздействием препаратов „превратился“ в тигра, вплоть до того, что увидел такового в зеркале. Разве это не показывает, насколько хрупка человеческая личность?» В этой книге слишком много риторических вопросов, черт бы их побрал. «Чтобы стереть налет цивилизации, всего того, что мы считаем свойственным человечеству, требуется всего ничего…» Например, еще пять минут послушать дурацкое радио этажом выше. Тишину днем с огнем не сыщешь, если не считать зловещий напряженный покой, что охватывает улицу по ночам.

На следующей неделе Маргарет постоянно отвечала на звонки. Проведя весь день в офисе в окружении телефонов, Дон раздражался все сильнее каждый раз, когда аппарат пронзительно верещал. Но облегчение, накатившее после того, когда ее куда-то вызвали, было удивительным. Соседи этажом выше тоже куда-то ушли, и в квартире стало тихо. Хотя Дон изнемог, убеждая разгневанных людей на том конце провода в том, что у них имеется налоговая задолженность, он нашел в себе силы, чтобы снять колпачок с авторучки и сесть у окна.

«Почему полнолуние так важно для ликантропии? Связан ли лунный свет с генетической памятью, первобытным страхом? Скрытые смыслы могут всколыхнуть примитивные элементы личности, и особенно ярко это проявляется в тех случаях, когда они в наибольшей степени вытеснены в глубины подсознания, или, возможно, там, где они ближе всего к поверхности». Если подумать, это в чем-то похоже на свет за окном Дона.

У него опять возникли подозрения, но доказательств по-прежнему не было. Он видел, как свет делает людей гротескными, и, возможно, им из-за этого становилось не по себе. Но каким образом уличный фонарь может сделать более свирепым кого бы то ни было— например, компанию молодых людей, чье громкое приближение он слышал? Абсурд.

Тем не менее, ладони Дона от дурных предчувствий вспотели, и он с трудом удерживал авторучку.

Поравнявшись с окном, они остановились и начали высмеивать его, сидящего за письменным столом. На обесцвеченных лицах металлически поблескивали зубы, глаза сверкали, будто стеклянные. На мгновение Дон запаниковал и ощутил себя беспомощным, но затем понял, что пребывает под защитой стекла. Он ухватился за эту мысль, хотя в голове стучало. Пусть попробуют ворваться, он им вспорет глотки битым стеклом, будет возить мордами по осколкам. Он сидел, ухмыляясь пластиковым куклам, а они глумились и дергались, жестикулируя. Наконец они потащились прочь, выкрикивая угрозы.

Дон сидел, залитый светом, ощущая явную тошноту. Он как будто не мог избавиться от мешанины образов в голове: стекло, плоть, кровь, крики. Он встал, чтобы найти книгу и хоть как-то отвлечься, как вдруг увидел свою голубоватую тень. Ее длинные руки болтались, деформированная голова была вытянута вперед. Когда он наклонился, чтобы присмотреться, тень как будто потянула его вниз, вынуждая их руки соединиться. Дон метнулся к выключателю. Задернул шторы, оставил свет в комнате включенным, а потом спрятался в спальне и долго сидел на кровати. Он прижимал ладони к лицу, словно оно было сползающей маской.

В четверг автобус, на котором он ехал домой, задержался из-за аварии. Пока другие пассажиры таращились на кровь и деформированный металл, Дон с беспокойством наблюдал, как темнеет вечернее небо. Когда он добрался до дома, тот выглядел куда хуже, чем он опасался: кирпичные стены в свете фонаря почернели, казались тонкими, словно картон – совсем не то убежище, какого ему бы хотелось.

Он слишком вымотался на работе, потому и разнервничался. Надо найти время на отдых. С ним все будет в порядке, как только он окажется в комнате с задернутыми шторами, подальше от мертвого света, который словно просачивался всюду, пропитав даже его пальцы, пока он неуклюже возился с ключом. Дон поднял глаза, заметив, что кто-то наблюдает из квартиры на втором этаже, и тотчас же отвернулся. Может, там и впрямь обитает кто-то настолько уродливый; он ни разу не встречался с жильцами, у них был отдельный вход. Скорее всего, этот человек выглядел так странно из-за дефекта в оконном стекле.

В квартире Дон прислушивался к шагам наверху, пытаясь понять, звучат ли они как-то неправильно. В конце концов он разогрел ужин, который приготовила Маргарет, прежде чем ее вызвали на работу. Попытался писать, но зыбкая тишина вызывала чрезвычайную нервозность. Затаив дыхание, он прислушивался к доносящимся сквозь шторы звукам городских джунглей: рычанию автомобилей, низкому гулу самолетов, крикам, падающим предметам, скрежету металла, плачу. Залитая голубоватым светом квартира застыла позади него, зияя пустотой.

Из пабов выбирались последние любители песен. Маргарет, конечно, скоро вернется домой. Не она ли это? Нет, торопливые шаги звучали слишком неровно и принадлежали не одному человеку, а двоим, мужчине и женщине. Дон услышал, как мужчина что-то невнятно, почти без слов, кричит. Вот женщина побежала, мужчина ринулся следом, топая и спотыкаясь. Когда он поймал ее за окном, раздался пронзительный вопль.

Дон поерзал на сиденье стула. Она выкрикивала оскорбления, но страха в ее голосе не было. Он это выдержит, конечно, оно не продлится долго, пусть даже ее визгливый голос как будто звучал рядом в комнате, действуя ему на нервы. Внезапно в окно ударилось чье-то тело; рама задрожала. Они дрались, рыча друг на друга. Господи! Он с трудом поднялся на ноги и заставил себя дотянуться до штор.

Затем он увидел тени и сам едва удержался от крика. Хотя за шторами не было видно подробностей, силуэты оказались вполне четкими. Когда эти двое хватали друг друга, их руки точно удлинялись. Несомненно, их головы раздувались, как воздушные шары, и меняли форму; возможно, именно поэтому голоса звучали так, словно глотки изначально не были приспособлены для членораздельной речи. Оконное стекло задрожало, и он отпрянул, испугавшись, что они могут ощутить его присутствие. На мгновение он увидел, как они рвут друг другу лица, впиваясь зубами.

Внезапно наступила тишина. Кто-то удалялся неровным шагом, и Дон не мог понять, кто. Ему понадобилось много времени, чтобы раздвинуть шторы, и еще больше, чтобы открыть входную дверь. Но улица оказалась безлюдной, и он бы усомнился во всем, что видел, если бы не пятно крови на оконном стекле. Он побежал за салфетками и с содроганием его вытер. Фонарь стоял позади, яркий и безжалостный; его мертвый глаз отражался в окне. Дон был окружен. Он мог спрятаться лишь в собственной постели, постаравшись не открывать глаза.

На следующий день он позвонил из конторы в инженерный департамент («Механика и освещение») и назвал свой адрес.

– Что именно вы добавили в эти фонари?

Девушка, вероятно, была простым клерком.

– Нет, они не ртутные, – продолжил он. – Вы можете так думать, но лишь потому, что не живете в непосредственной близости от них. Не могли бы вы связать меня с кем-то сведущим?

Возможно, она почувствовала себя оскорбленной, или, возможно, его тон встревожил ее.

– Неважно, почему я хочу это знать. Вы что, не хотите, чтобы я узнал? Так вот что я вам скажу: мне известно, что в них есть что-то еще, и я обязательно разыщу того, кто сумеет по этому поводу что-нибудь сделать.

Бросив трубку на рычаг, Дон увидел пристальные взгляды коллег. Ну чего они вылупились? Совсем сбрендили от необходимости быть на работе безупречно вежливыми? Испугались толики искреннего гнева?

По дороге домой он бродил в поисках какого-нибудь заброшенного участка, пусть даже приближение зимы вынуждало нервничать сильнее обычного. Небо почернело на час раньше, чем вчера, и он с ужасом обнаружил, что боится возвращаться домой. Возле его крыльца дожидался фонарь, и улица выглядела такой чужой, будто располагалась на луне. Вокруг не было ни души. Он отпер входную дверь, затем вытащил кирпич, который подобрал в развалинах, и швырнул в фонарь. Когда лампа разбилась вдребезги, Дон быстро закрыл дверь. Весь вечер он притворялся, что пишет, хотя на самом деле смотрел в темноту за окном.

В субботу опять стало многолюдно. Лица прохожих походили на розовую замазку и казались чересчур мягкими. Дон проклинал себя за то, что потратил впустую темную ночь. Если бы он отправился ради тишины в библиотеку, то прошел бы две мили впустую – там тоже были толпы. Какая жалость, что он не может позволить себе переезд! Но лишь здешняя дешевая арендная плата позволяла им с Маргарет откладывать деньги на будущее.

Она выбралась из толпы людей с лицами из замазки и выложила покупки на стол.

– Как успехи?

– Какие еще успехи? По-твоему, если часто упоминать успех, можно его призвать? Ну да, ну да, все у меня в порядке! – Не было смысла говорить ей правду, у него и без ее тревоги хватало забот. Вечером он написал несколько абзацев, но они получились тяжеловесными и нескладными.

В воскресенье он попытался расслабиться, но всякий раз, когда Маргарет открывала рот, оказывалось, что на краю сознания зреет идея, которая требует, чтобы ее заметили и записали.

– Давай попозже, – бормотал он, тщетно пытаясь уловить эту идею. Той ночью она несколько часов беспокойно ворочалась в постели. Он лежал рядом с ней и с тревогой думал, что же с темнотой не так.

В понедельник Дона мучил недосып. Как будто череп стал тесным и хрупким. Всякий раз, когда он пытался сложить числа в столбик, звонил телефон, его коллеги бессмысленно смеялись, доносились отвлекающие обрывки какого-нибудь разговора. Люди бродили между столами. Вокруг него постоянно царила назойливая суета.

Позвонил один из его налогоплательщиков и отказался поверить, что задолжал четыреста фунтов. Дон почувствовал, как сжались кулаки этого человека, который искал жертву, тянулся к нему. Не было причин для паники, учитывая длину разделявшего их телефонного кабеля. Он даже не потрудился скрыть свои чувства.

– Вы должны. Я ничего не могу поделать.

– Ублюдки! – кричал мужчина. – Пи…

Дон положил трубку. Некоторые коллеги пристально смотрели на него. Они, наверное, справились бы с такой беседой лучше, но даже не осознали, что им угрожают. Они действительно верили, что слова и печатные бланки – это достойный ответ на насилие? Неужели они не понимали, насколько все вокруг фальшиво? Только победа над уличным фонарем помогла Дону пережить этот день.

Большую часть пути домой он прошел пешком, наслаждаясь темнотой в тех местах, где фонари были разбиты. Когда он приблизился к своей улице, голубоватый свет сгустился. Неважно, ведь теперь свет не мог добраться до его дома. Когда Дон бросился бежать, стремясь побыстрее попасть в свое убежище, его шаги звучали так же ровно и фальшиво, как свет. Он свернул за угол на свою улицу. Фонарь перед домом горел.

Он вытянул свою костлявую бетонную шею, высокий худой призрак с пылающим ликом. Он победил Дона. Сколько бы раз тот ни уничтожил его, он вернется. Дон заперся в своей квартире и вслепую потянулся к выключателю.

После ужина он сел за стол и перечитал главы на случай, если Маргарет заподозрит, что с книгой дела плохи. Слова на голубоватых страницах казались бессмысленными, собственный почерк выглядел незнакомым. Полыхающие глазные яблоки ощущались инородными телами.

И еще звуки, которые издавала Маргарет. Они звучали натянуто, до жути искусственно, как спецэффекты. Когда он нахмурился, она приглушила их, от чего Дон лишь еще сильнее разъярился. Ее глаза покраснели, но он ничего не мог поделать с расстроенными чувствами этой женщины, поскольку накрепко замкнулся в себе.

– Я иду спать, – наконец заявила она, как будто с упреком. Когда Дон понял, что больше не может сидеть в одиночестве, она еще не заснула. Он лег к ней спиной, чтобы не заводить разговор, который мог бы его отвлечь. С темнотой определенно было что-то не так.

Утром, когда она ушла на работу, Дон понял, как надо поступить. Поскольку у него не осталось возможности писать по выходным или вечерам, придется отказаться от основной работы, которая в любом случае была бестолковым занятием. Его книга важнее, в ней будет сказано то, что необходимо сказать – и он сам поймет, что именно, когда придет время. Ухмылка в зеркале для бритья не отражала его истинных чувств.

Она сделалась шире, когда он позвонил в контору и сообщил, что заболел. Ложь доставляла удовольствие. Он сидел за своим столом, ухмыляясь, и ждал нужных слов. Однако вернуться к той части себя, которая написала эти главы, Дон не мог: как бы глубоко он ни погружался в свой разум, там не было ничего, кроме диалога. Как успехи? Нет никаких успехов. Ни грана успеха, ничегошеньки, голяк. Вытеснение, регресс, ликантропия. За окном мелькали лица, вылепленные из замазки. Вернулся голубоватый свет, превращая их в карикатуры или кое-что похуже. Вытеснение, регресс, ликантропия.

– Ты рано вернулся домой, – сказала Маргарет.

Он устремил на нее пристальный взгляд, выискивая подвох, и в конце концов она отвернулась.

После ужина она смотрела телевизор в спальне, убавив звук до шепота. Дон решил к ней присоединиться, чтобы увеличить расстояние между собой и шторами, сквозь которые сочилась голубизна. Как только он выключил свет, гостиная превратилась в мертвую голубоватую коробку. Он поспешно потянулся к выключателю, но оказалось, что голубизна проникла и в люстру.

– Ты оставил свет включенным.

– Не трогай!

Дон не мог объяснить ей, почему. Он замкнулся в себе, но его скорлупа казалась хрупкой. Он испытал некую разновидность облегчения, оттолкнув ее; по крайней мере, можно было не тратить силы на попытки обо всем рассказать. Она некоторое время таращилась в телевизор, потом выпила аспирин, взглянула на Дона и вздрогнула, наткнувшись на его равнодушный взгляд. Съежившиеся фигуры дергались, как будто пытаясь выбраться из телевизионной коробки, и казались столь же реальными, как и он сам. Через некоторое время Маргарет скользнула в постель и спрятала лицо. Наверное, она плакала.

Дон лег рядом. В голове звучал хор криков. Вытеснение, регресс, ликантропия. Рука Маргарет обвилась вокруг его талии, но он не мог вынести прикосновения и стряхнул ее. Возможно, она спала. Комната слабо светилась. Он подозрительно разглядывал помещение, пока глаза не начали слипаться.

Проснувшись, почувствовал себя так, словно вообще не спал. Возможно, его разбудило озарение: он наконец-то понял, что не так с темнотой. Она приобрела слабый голубоватый оттенок. Как мог свет проникать через закрытую дверь? Неужели пробирался через щель снизу? Или впитался в его глазные яблоки, словно краска?

Свет еще не одолел его целиком. Дон тихонько оделся. Маргарет, укутанная в одеяло, выглядела смутным голубоватым бугром на кровати. Дон на цыпочках прошел к входной двери, вышел на улицу и бросился бежать.

У многоэтажек замедлил шаг. Над ним высились громадные бетонные ульи, испещренные занавешенными прямоугольниками. Вдоль дорожек сверкали оранжевые натриевые грибы, окрашивая траву в черный. Фонарь за окном его квартиры был гораздо хуже; он был хуже лунного света, потому что заражал всех подряд, а не только избранных. Вот почему Дон так странно чувствовал себя в последнее время. Свет преображал его.

Он должен вернуться за Маргарет. Им надо уйти, нельзя медлить ни минуты. Завтра они найдут другое жилье, сняв деньги со счета; за вещами вернутся днем. Он должен вернуться, он оставил ее наедине со светом. Зажмурившись, чтобы не видеть его, Дон побежал со всех ног.

Оказавшись на своей улице, он услышал, как кто-то приближается – подкрадывается, словно зверь. Дон метнулся в переулок почти напротив дома, и звук шагов растаял. Он улыбнулся во тьме; теперь, зная секрет этого света, он мог его перехитрить. Но стоило выйти обратно на улицу, как он почувствовал, что за ним наблюдают.

Дон увидел лицо почти сразу. Оно смотрело на него из-за штор, рядом с отражением фонаря. Лицо было блистающей мертвой маской, полной света. Он видел, как сквозь прорези глядит зверь. Монстр под личиной находился в его квартире и смотрел наружу, прямо на него.

Дон заставил себя идти вперед, или, возможно, свет вынуждал его идти. Несомненно, свет победил.

В голове было холодно и пусто, она как будто существовала отдельно от плетущихся ног. Глазные прорези маски расширились; существо приготовилось броситься на него. Маска корчилась, менялась.

Внезапно Дон заметил свою тень. Свет подталкивал ее к окну. Ее когтистые лапы свисали, голова нетерпеливо выдвинулась вперед, и на этот раз не было ничего знакомого, что могло бы удержать его, не было света, который он мог бы включить, чтобы изменить мертвую улицу и тень. Существовал лишь враг в его доме. Дон был тенью, чья лапа болталась возле водосточного желоба. Он схватил кирпич и, разбив окно, протиснулся внутрь сквозь осколки в раме.

Существо попятилось в угол. На мгновение показалось, что оно побеждено. Но когда Дон прыгнул, всколыхнув шторы, оно дало отпор, вцепившись когтями. Дон боролся с ним, ломал, кусал, раздирал. Наконец оно затихло. Он вслепую поплелся в спальню, вытирая кровь с глаз разодранным рукавом.

Дон включил свет, но не смог определить, какого он цвета. Он чувствовал себя опустошенным. Когда, наконец, заметил, что кровать пуста, то далеко не сразу вошел в гостиную. Чем дольше он смотрел на то, что там было, тем меньше был уверен в увиденном. И еще не имел ни малейшего представления о том, кто же на все это глядел.