Дымоход

Возможно, в основном это были мои страхи. Но не то, чем все закончилось, нет-нет. Списывать и это на мой страх было бы хуже всего.

Мне было двенадцать, и я начал преодолевать то, чего боялся. Даже поднимался наверх, чтобы сделать домашнее задание, и мне удавалось не обращать внимания на дымоход. Пришлось вести себя храбро из-за родителей – из-за моей матери.

Она всегда боялась за меня. В самый первый день, когда я пошел в школу, я заметил, что она за мной наблюдала. Выражение ее лица напомнило мне лицо девушки, которую я видел по телевизору: она смотрела, как ее мужа сажают за решетку. В тот первый день я был напуган. А когда дети начали устраивать истерики или издеваться надо мной, когда учительница вышла из себя, это лишь подтвердило мои страхи – и мамины, когда я рассказал ей о том, что происходило постоянно.

Теперь я учился в средней школе. Перешел туда почти год назад. Чувствовал себя неловко в новой форме и старых ботинках; здание казалось огромным, в нем собралось чересчур много незнакомых детей и учителей. Я был чужаком; попытки подружиться меня нервировали и заставляли хмуриться, а когда люди смеялись по неизвестной причине, я не сомневался, что смеются надо мной. Через некоторое время прочие мальчики удостоили меня того отношения, на которое я как будто напрашивался: уроженцы бедных районов насмехались над моим пригородным акцентом, а обитатели пригородов – над старыми ботинками.

Часто я сидел и молился, чтобы учитель не задал вопрос, на который я не смогу ответить; сидел, парализованный ужасом перед необходимостью встать, когда в классе наступит напряженная тишина. Если учитель на кого-то кричал, мое сердце болезненно екало; однажды я почувствовал, как от потрясения по бедру расползается предательское пятно. И все же экзамены в конце семестра я сдал неплохо, потому что боялся провала; несколько ночей не мог спать, хотя все уже было позади.

Мама обо всем узнавала по выражению моего лица. Стоило рассказать ей, что случилось, и мне снова и снова приходилось ее убеждать, что я не скрываю какую-нибудь историю похуже. Иногда по утрам, пока я лежал в постели и пытался силой мысли сдержать стрелки часов, приближавшиеся к половине восьмого, меня начинало тошнить; я с бледным лицом на ощупь спускался по лестнице, и мама решала, что мне лучше остаться дома. Пару раз, когда страх оказывался недостаточно сильным, я доводил себя до рвоты. «Только взгляни на него. Ты же не думаешь, что он пойдет в школу в таком виде…» – но отец лишь качал головой и ворчал, стремясь избавиться от нас обоих.

Я знал, что отец считает меня обузой. В этом году он уделял мне меньше времени, чем обычно; его магазин «Всевозможные товары», расположенный неподалеку, в пригороде, не выдерживал конкуренции с новым супермаркетом. Но еще до этих неприятностей я часто замечал, как он смотрит на нас с мамой снизу вверх: оба выше меня ростом, говорили его глаза, и все же оба боятся собственной тени. В такие моменты я замечал его отчаяние.

Так что родители не были моей опорой. И все же по вечерам я оставался с ними как можно дольше, потому что худшие страхи обитали наверху, в моей собственной спальне.

Это была большая комната – точнее, две комнаты, объединенные предыдущим владельцем в одну. Из окон открывался вид на небольшой сад за домом. Меньший из каминов был замурован; в большем зимой горел огонь, и мама всегда боялась, что от этого может случиться пожар – и все же ей пришлось его оставить, так как я кричал, когда думал, что она хочет отнять у меня свет. Впрочем, отблески каминного пламени лишь умножали жуть, обитавшую в спальне.

Тени двигали вещи. Сетчатая тень каминного экрана в увеличенном виде порхала на стене; иногда, на грани сна, она превращалась в колышущуюся паутину, а тот, кто ее соткал, украдкой выбирался из уголка под потолком. Все было зыбким: стены шевелились, моя одежда сползала со спинки стула. Однажды, когда я бросил туда пиджак, безликий провал ворота начал потихоньку тянуться вперед, дыры на концах рукавов превратились в голодные рты, и я не осмеливался встать, чтобы повесить его как следует. Во мраке комната становилась больше: звуки снаружи, шаги и смех, псы, подбадривающие друг друга лаем – все это лишь подчеркивало размеры моей темной ловушки, весь прочий мир был от нее ужасно далеко. А в зеркале гардероба за изголовьем кровати притаилась еще одна, нечеткая комната. В той комнате стояла кровать, рядом с нею – тусклый ночник с пластиковым абажуром. Однажды, проснувшись, я увидел расплывчатое лицо, смотревшее на меня из зеркала; некто сел одновременно со мной, и я едва не вскрикнул. Часто я глядел на это туманное лицо, а оно – на меня, пока мне не приходилось прятаться под одеялом.

Конечно, так не могло продолжаться всю оставшуюся жизнь. В свой двенадцатый день рождения я приступил к завоеванию собственной комнаты.

Я был счастлив, разбирая подарки. У меня были пазл, коробка цветных карандашей, сборник космической фантастики. Все из отцовского магазина, но теперь принадлежало мне. Из-за того, что я расслабился – несомненно, маме хотелось, чтобы так было всегда, – она спросила:

– Ты был бы рад ходить в другую школу?

Была суббота; я хотел забыть про понедельник. Кроме того, мне казалось, что все школы одинаково пугающие.

– Нет, меня все устраивает.

– Тебе сейчас нравится в школе? – недоверчиво спросила она.

– Да, все в порядке.

– Уверен?

– Да, правда, все хорошо. Честное слово, я доволен.

Что-то упало в прорезь для писем, спасая меня от дальнейшего вранья. Три поздравительные открытки: две от соседей, которые беседовали со мной, когда я их обслуживал в магазине, – пожилой дамы, которая всюду носила своего пуделя, и живущего рядом доктора Флинна, – и еще одна от родителей. Я видел все три открытки в магазине, что некоторым образом испортило сюрприз.

Стоя в холле, я услышал голос отца.

– Держи себя в руках, – говорил он. – Ты только расстраиваешь ребенка. Если бы так его не донимала, он бы не был и вполовину таким рохлей.

Меня бесило, когда меня называли ребенком.

– Но я волнуюсь, – сокрушенно сказала моя мать. – Он не может сам за себя постоять.

– Ты не даешь ему попробовать. Из-за тебя он начнет бояться ложиться спать.

Но я уже боялся. Была ли в этом вина моей матери? Я вспомнил, как она поставила у моей кровати ночник, когда я был совсем маленьким, и каждый вечер проверяла шнур и лампу – я потом лежал без сна, опасаясь, что то или другое сломается. Стоя в холле, я смутно осознал, что мы с мамой поощряем страхи друг друга. Кто-то из нас должен был остановиться. Я должен был остановиться. Даже когда мне будет страшно, я не должен ей этого показывать. Не в первый раз мне придется скрывать от нее свои чувства.

В гостиной я сказал:

– Иду наверх поиграть.

Иной раз летом я играл там охотно, однако сейчас был март, и день выдался пасмурный. И все же я мог включить свет. К тому же лишь в моей комнате был стол, на котором я мог собирать пазл в свое удовольствие.

Я высыпал детали головоломки на столешницу. Темную пасть камина заслоняла спинка стула; я поспешно передвинул его к изножью кровати, лицом к двери. Распределил фрагменты, заметил уголок картинки, потом еще один. К обеду собрал краешек.

– До чего ты доволен собой, – заметил папа.

Незаметно пришел вечер. Я собирал по частям собственное голубое небо над кусочками коттеджей. После ужина ринулся обратно, чтобы разложить по нужным местам фрагменты, которые крутил в уме за едой. Возле своей комнаты замешкался. Пришлось шарить во тьме в поисках выключателя. Когда он нашелся, на обоях появились яркие разноцветные самолетики и поезда. Как жаль, что родители не могли сделать ремонт – обои теперь казались чересчур детскими.

Пасть камина зияла. Я достал каминный экран из чулана под лестницей, куда его спрятал отец, потому что ночи стали немного теплее. Экран прикрыл испачканные сажей челюсти. Теперь в комнате стало уютно. Я раньше и не замечал, как много в ней места для игр.

Я даже в постели почувствовал себя в безопасности. Выключил ночник… но сразу же включил, это был уже перебор. Мне нравился его свет, без зловещей дерганой пляски теней. И каминный экран давал ощущение надежности. Я убедил себя, что через дымоход ничто не пролезет.

В понедельник я отнес в школу сборник космической фантастики. У меня попросили его почитать, кое-кто предложил собственные книги взамен. На протяжении последующих недель некоторые из моих страхов начали рассеиваться. Стрелы вопросов, способные нацелиться в сидящего за какой угодно партой, по-прежнему вызывали беспокойство, но, если мне случалось стоять и молчать, я хотя бы знал, что другие мальчики насмехаются не надо мной – по крайней мере, не все. У меня появились первые друзья. Я начал сочувствовать им, когда они сами молчали, пребывая во власти невежества. На экзаменах в июле я был спокойнее, и мои оценки оказались лучше. Мне даже было жаль расставаться с друзьями на время летних каникул, и я некоторых пригласил в гости.

Я ликовал. Я успокоил маму и приструнил комнату сам, просто осознав, как надо себя вести. Полагаю, ощущение триумфа мне помогло. Придало толику сил, которые пригодились, чтобы справиться с подлинным ужасом.

Все случилось в начале августа, на той неделе, когда у нас был запланирован отпуск. Мама переживала из-за багажа, отец возился с бухгалтерскими книгами; они начали раздражать друг друга. Я отправился в свою комнату, чтобы не попадаться под горячую руку.

Я уже наполовину собрал пазл, который получил от друга в обмен на свой. Наши соседи проводили время в палисадниках, наслаждаясь вечером; небо над домами приобрело бледно-желтый оттенок. Я легко вставлял фрагменты головоломки куда следует, мечтая о приближающейся поездке. Прислушивался к затихающему городу, к доносящимся с улицы звукам радио и к тому, как что-то копошилось за каминной ширмой, в дымоходе.

Нет. Это мама в соседней комнате перетаскивала чемоданы. Или снаружи кто-то что-то тащил – неважно, кто и что. Однако я не мог врать самому себе. В дымоходе шевелилось нечто большое.

Это могла быть птица, оглушенная или умирающая, едва способная трепыхаться – только вот она шебаршилась бы куда громче. Это могла быть мышь или даже крыса, если такие существа забредают в дымоходы. Но звук был такой, будто что-то большое ползло на ощупь во тьме, при этом не желая, чтобы я его услышал. Очень похоже на самый страшный кошмар моих юных лет.

Я про него почти забыл. Когда мне было три года, мама разрешила мне посмотреть телевизор – это вредно для глаз, но разок можно, Рождество все-таки… И я увидел, как двое детей спали в кроватках, и вот из камина выбрался громадный мужчина в алом наряде, начал подкрадываться к ним. Они ничего не слышали! «Вор! Вор!» – закричал я и заплакал. «Нет, милый, это Санта-Клаус, – сказала мама и поспешила выключить телевизор. – Он всегда вылезает из дымохода».

Возможно, если бы она сказала «проникает через дымоход», а не «вылезает»… Несколько месяцев после этого и неделями в преддверии не одного грядущего Рождества я лежал без сна, со страхом прислушиваясь к каждому шороху в камине, не сомневаясь, что стоит заснуть, как ко мне подкрадется толстый ухмыляющийся тип. Мама всегда говорила, что подарки, которые появлялись в изножье моей кровати, оставлял Санта-Клаус, но теперь у таинственного посетителя было лицо и огромное тело, которое он втискивал во тьму дымохода, полного сажи. Когда я слышал, как там внутри свистит ветер, мне едва удавалось сдержать крик.

Разумеется, в конце концов я заподозрил, что никакого Санта-Клауса не существует: как же ему удавалось пробираться в отцовский магазин за моими подарками? Я уверился, что это все выдумки для детей, хотя был слишком смущен, чтобы расспрашивать родителей или друзей. Так или иначе, я не хотел верить в существование этого молчаливого деда, притаившегося в дымоходе; и к тому моменту действительно считал, что его нет. Только вот нечто крупное тихо копошилось за каминным экраном.

А потом оно замерло. Я уставился на проволочную сетку, чуть ли не ожидая увидеть, как из очага высовывается плоская бледная физиономия. Не увидел ничего, кроме тьмы за преградой. В саду орали коты, по дороге проехал яркий фургон с мороженым. Через некоторое время я собрался с силами и отодвинул каминный экран.

Теперь я был выше камина. Но пришлось наклониться и заглянуть в темную, покрытую сажей глотку – она нависла надо мной, эта грозная тьма, в которой притаилось нечто громадное, готовое броситься в атаку, разинув алую пасть, полную сверкающих зубов. Когда я, чуть дрожа, пригляделся и попытался убедить себя, что существо, которое я услышал, улетело или убежало в свою нору, из тьмы посыпалась сажа, и раздался звук, свидетельствующий о том, что туша, втиснутая в закопченный туннель, аккуратно устраивается в новом обиталище со всем возможным комфортом.

Я резко придвинул экран и убежал. Дыхание перехватило. Я выскочил на лестничную площадку, судорожно втянул воздух, собираясь позвать на помощь. Внизу мама нервно спрашивала, надо ли взять отцу еще одну рубашку.

– Да, если хочешь, – раздраженно ответил он.

Нет, кричать нельзя. Я поклялся ее не расстраивать. Но как же я мог вернуться в свою комнату? Внезапно на ум пришла годная мысль. В школе нам рассказывали, как трубочисты когда-то отправляли в дымоходы мальчишек; и даже для них там едва хватало места. Как же внутри поместился взрослый, крупный мужчина?

Он и не мог. Постепенно мне удалось себя в этом убедить. Наконец я открыл дверь своей комнаты.

В камине было тихо, ветер стих. Я постарался не думать о том, что некто затаился, ждет возможности протиснуться тайком, ждет темноты. Позже, лежа в ровном свете пластикового ночника, я вслушивался в тишину и внушал себе, что ее ничто не нарушит, потому что рядом ничего нет. Ничто и не нарушило, за исключением сна.

Возможно, позвав на помощь с лестничной площадки, я бы уберегся от своего страха. Но я был доволен своей способностью мыслить рационально. Только вот, уже почти заснув, пожалел, что в камине не горит огонь, ведь тогда сгорело бы все, что могло спрятаться в дымоходе. До того подобная мысль не пришла мне в голову. Но это не имело значения, ведь на следующий день мы отправлялись отдыхать.

Родителям понравилось спать на солнышке, пряча лица под газетами; по вечерам они с удовольствием прогуливались по широким улицам, усыпанным песком. Я вместо этого подружился с Найджелом, чья семья жила в том же пансионе. Мама дружбу поощряла: такой милый мальчик, на два года старше; он за мной присмотрит. У него были деньги и призрак усиков на прыщавой губе. Как-то вечером он повел меня в парк развлечений, где мы повстречали двух девочек. С той, которая была постарше, они отправились за мороженым, а я и ее юная подружка робко уставились друг на друга. Я поверить не мог, что этой девочке не нравятся пазлы. Позже, пока я с ней спорил, Найджел и его спутница скрылись за «Поездом-призраком», но почти сразу Найджел вернулся – лицо у него было красное, причем левая щека оказалась краснее.

– Где Роуз? – озадаченно спросил я.

– Ей пришлось уйти. – Кажется, мой вопрос его сильно разозлил.

– Она не вернется?

– Нет. – Он раздраженно огляделся по сторонам, пытаясь сменить тему. – Какой замечательный велосипед, – сказал он, указывая на тот, скользнувший между киосками. – У тебя есть велосипед?

– Нет, – сказал я. – Все время прошу о нем Санта-Клауса, но…

Я пожалел, что ляпнул такое, потому что Найджел вперил в меня взгляд, а потом подмигнул девочке и презрительно спросил:

– Все еще веришь в него?

– Нет, конечно. Просто пошутил. – Поверил ли он мне? Он уже подбирался к девочке – обнял ее за плечи; скоро она извинилась и ушла, чтобы не возвращаться, а я даже не узнал, как ее зовут. Я был раздосадован тем, что он заставил ее убежать. – Куда делась Роуз? – опять спросил я.

Найджел не сказал. Но, возможно, его обидела моя настойчивость, потому что, когда семья покидала пансион, я услышал, как он громко заявил своей матери: «Он все еще верит в Санта-Клауса». Моя мать тоже это услышала и с тревогой посмотрела на меня.

Ничего подобного. В камине никого не было, и никто не ждал моего возвращения домой. Мне было все равно, что отпуск заканчивался на следующий день. В ту ночь я отодвинул каминный экран и увидел толстое бледное лицо, свисающее из трубы, как подбрюшье, перевернутое и улыбающееся. Но удалось проснуться, и в конце концов море снова убаюкало меня.

Как только мы добрались до дома, я побежал наверх. Открыл камин и стоял, уставившись в него, пытаясь разобраться в своих чувствах. Постепенно я проникся презрением, которое испытал бы Найджел, узнай он о моем страхе. Как я мог вести себя настолько по-детски? Дымоход был всего лишь проходом для дыма, отверстием, в которое иногда задувал ветер. В ту ночь, измученный дорогой домой, я спал крепко.

Надвигался октябрь, ночи становились темнее, а темнота за проволочной сеткой – гуще. Раньше, с наступлением лета, мне казалось, что дымоход накачивает комнату мраком. Теперь это зрелище напоминало мне только о том, что скоро будет огонь. Огонь станет моим стражем.

В октябре отец получил партию рождественских открыток; была суббота, я работал в магазине. Отца раздражала необходимость готовиться к Рождеству так заранее, конкурируя с супермаркетом. Я почти не замечал открыток: в голове клубился туман, я замерз – возможно, из-за того, что погода внезапно напомнила о приближающейся зиме.

В тот день в магазин пришла мама. Я видел, как она делала вид, что не замечает открыток. Когда я отвел взгляд, она начала робко их перебирать, как будто это были любовные письма, и с тревогой поглядывала на меня. Я не знал, что у нее на уме. У меня раскалывалась голова. Я не собирался идти домой и болеть, я зарабатывал в магазине деньги на карманные расходы. Кроме того, я не хотел, чтобы отец по-прежнему считал меня рохлей.

Я также не хотел, чтобы мама волновалась. Тем вечером я устроился в кресле, откинувшись на спинку, и делал вид, что читаю. Слова плясали на странице; я чувствовал себя грязной одеждой, которую кто-то швырнул на сиденье. Отец в магазине занимался инвентаризацией. Мама сидела и пристально смотрела на меня. Я стал притворяться еще усерднее; слова танцевали медленный вальс.

Наконец она спросила:

– Ты меня слушаешь?

Теперь я слушал, хотя и не поднимал глаз.

– Да, – сказал я и хрипло закашлялся.

– Помнишь, когда ты был маленьким? Ты видел фильм, в котором Санта-Клаус вылезал из дымохода. – Голос звучал храбро-беззаботно, с фальшивой легкостью, как будто она была полна решимости поведать о чем-то ужасном. Я не мог на нее взглянуть.

– Помню.

Ее молчание заставило меня поднять глаза. Она выглядела такой же, как когда впервые отправляла меня в школу: потерянной и отчаявшейся. Возможно, понимала, что мне пора повзрослеть, но моя голова раскалывалась, и потому я видел на ее лице лишь ужас – как будто мама собиралась принести меня в жертву.

– Тогда я не могла сказать тебе правду, – проговорила она. – Ты был слишком мал.

Правда была ужасна, ее лицо это гарантировало.

– Санта-Клаус на самом деле не такой, – прибавила она.

К тому времени, наверное, стало очевидно, что я заболел. Мама пристально посмотрела на меня, ее губы задрожали.

– Не могу, – сказала она, отворачиваясь. – Пусть папа с тобой поговорит.

Но это подогнало меня на самый край ужасной бездны. Я занервничал, напрягся до боли. Мне очень захотелось прилечь.

– Пойду к себе, – сказал я и, спотыкаясь, поплелся наверх, едва соображая. Больше всего на свете я хотел убежать от ее беспокойства. Лестница слегка покачивалась, казалась неестественно мягкой. Я упрямо спешил в свою комнату. Хлопнул по выключателю и промахнулся. Потеряв равновесие, шагнул в слепящую темноту. Навстречу двинулось нечто мягкое, огромное.

Я заорал. Мне удалось, шатаясь, вернуться на лестничную площадку, на ходу схватившись за выключатель. Освещенная комната была пуста: моя мать, едва не падая, взбежала по лестнице.

– Что такое, что такое?! – закричала она.

Я не должен был признаваться.

– Заболел. Тошнит, – проговорил я, и через минуту меня вырвало. Она похлопала меня по спине, когда я опустился на колени у унитаза. Уложив в постель, собралась к соседу-доктору. – Не оставляй меня, – взмолился я. Стены комнаты качались, словно отблески пламени их шатали; камин был огромным и очень темным. Как только отец открыл входную дверь, мама сбежала вниз с криком:

– Он болен, он болен! Сходи за доктором!

Пришел доктор и прописал лекарство от лихорадки. Мама дежурила рядом со мной. В конце концов появился отец и сказал, что ей пора спать. Они собирались оставить меня в комнате одного.

– Разведи огонь, – взмолился я.

Мама дотронулась до моего лба.

– Но ты весь горишь.

– Нет, мне холодно! Я хочу огонь! Пожалуйста!

И она подчинилась, несмотря на усталость. Я видел отвращение отца, который наблюдал, как я использую мамино беспокойство против нее, чтобы добиться желаемого, я понимал его отвращение к ней за то, что она позволила себя использовать.

Мне было все равно. Неуверенные слова матери завладели моим разумом. О чем же она не смогла мне рассказать? Было ли это связано со звуками, доносившимися из дымохода? Комната покачивалась вокруг меня, и все стало зыбким. Но огонь меня защитит. Ничто в камине не уцелеет.

Я попросил маму задержаться, пока огонь не разгорелся как следует. Вдруг из камина вырвется нечто огромное, пылающее? В конце концов я ее отпустил и остался лежать в теплой комнате, омываемый отблесками пламени и сетчатыми тенями, которые теперь меня словно баюкали.

Лихорадка не прошла, но ощущения были скорее приятные. Я с удовольствием плыл куда-то в своей покачивающейся кровати; потолок надо мной также колыхался. Пока я спал, огонь в камине погас. Меня согревал внутренний жар. Я выскользнул из постели и, отодвинув каминный экран, полез в дымоход. До предела вытянув руки, коснулся чего-то тяжелого, свисавшего во тьме; оно поддалось, а потом мягкие толстые пальцы нащупали мое запястье и сомкнулись на нем. Мама держала меня за руку, водя по ней влажной тряпицей.

– Ты не должен вставать с постели, – сказала она, когда поняла, что я проснулся.

Я непонимающе уставился на нее.

– Ты вставал. Ходил во сне, – объяснила она. – Сунул руки в дымоход.

Теперь я увидел, что она стирает с моих рук прилипшую сажу; след из хлопьев пепла вел к кровати.

Это был всего-навсего сон. Толстая рука сжимала мое запястье, а потом в один миг она превратилась в прохладные тонкие пальцы моей матери. В тот день и на следующий мама играла со мной в словесные игры и медленные шахматы, пока я оставался в постели.

На третью ночь мне стало лучше. Огонь в камине мягко трепетал, меня охватило уютное тепло. Завтра встану. Скоро придется вернуться в школу, но я не слишком переживал по этому поводу. Я лежал и слушал дыхание ветра в дымоходе.

Когда я проснулся, огонь в камине погас. В комнате было темно. Ветер по-прежнему вздыхал, но звук почему-то стал ближе. Он как будто раздавался надо мной. Кто-то стоял у кровати. Это не мог быть один из родителей, только не в такой непроглядной тьме.

Я застыл. Больше всего я жалел, что позволил воображаемому презрению Найджела вынудить меня спать без ночника. Чужое дыхание было медленным и неровным, звучало оно прерывисто и слабо. Когда я попытался тихонько отодвинуться к дальнему краю кровати, источник дыхания приблизился ко мне. Я почувствовал на лице дуновение и что-то вроде моросящего дождя.

По ощущениям я пролежал в ступоре несколько часов, но в конце концов дыхание отдалилось. Оно опять звучало в дымоходе, тревожило сажу; наверное, все-таки ветер. Но я понял: существо выбралось наружу, демонстрируя, что не погибло от огня. Оно выбралось, желая намекнуть, что придет за мной в канун Рождества. Я закричал.

Я не сказал маме, что случилось. Она вымыла мое лицо, покрытое крапинками сажи.

– Ты опять ходил во сне, – она пыталась меня успокоить, но я не отпускал ее до рассвета. Когда она ушла, я увидел след из пепла, ведущий от камина к кровати.

Возможно, я ходил во сне и мне все это померещилось. Я тщетно искал свой ночник. Мне было стыдно просить новый, и это ощущение помогло смириться с тем, что придется обойтись без света. За ужином я почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы заявить, что я сам не знаю, почему кричал.

– Но ты должен хоть что-то помнить. Ты был так испуган. Ты меня расстроил.

Отец свернул вечернюю газету в толстую пачку размером с бумажник, чтобы читать ее, положив рядом с тарелкой.

– Оставь мальчика в покое, – сказал он. – Когда лихорадит, может привидеться что угодно. Со мной так бывало в его возрасте.

Он впервые в жизни признал за мной право на хоть какую-то слабость. Если ему удалось пережить свои кошмары, почему мои должны беспокоить меня больше? Растеряв все силы из-за лихорадки, в ту ночь я спал крепко. В камине ничто не шевелилось, кроме языков пламени.

Но отец мне больше не помогал. Как-то в ноябре я стоял за прилавком, безуспешно ожидая покупателей. Отец занимался какой-то ерундой, мрачно пересчитывал упаковки с нейлоновыми чулками, банки с кормом для домашних питомцев, «Игрушки Динки», погремушки, открытки; искал следы кражи. Внезапно он схватил рождественскую открытку и направился к прилавку.

– Сядь, – мрачно велел он.

Он размахивал передо мной открыткой, как уликой. Я присел на полку, но тут в магазин вошла женщина; раздался звонок. Я встала, чтобы продать ей нейлоновые чулки. Когда она ушла, я посмотрел на отца, ожидая услышать худшее.

– Просто сядь, – сказал он.

Он терпеть не мог, что я выше ростом. Собственный рост его смущал, но он не показывал мне этого; делал вид, что я должен сесть из уважения к нему.

– Твоя мама говорит, что пыталась рассказать тебе про Санта-Клауса.

Наверное, она сказала ему об этом несколько недель назад. Он откладывал разговор со мной, потому что мы никогда не были близки, а теперь все сильнее отдалялись друг от друга.

– Не понимаю, почему она не смогла тебе все объяснить, – проговорил он.

Но и сам ничего не рассказывал. Смотрел на меня, как на чужака, с которым вынужден поддерживать светскую беседу. Мне стало неловко, я не понимал, хочу ли услышать то, что он намерен произнести. К магазину приблизился мужчина. Я встал, надеясь, что он нас прервет.

Так и вышло, и я его обслужил. Потом, чтобы оттянуть отцовские откровения, выровнял штабели консервных банок. Отец смотрел на меня с отвращением.

– Если не будешь держать себя в руках, станешь такой же бестолочью, как мать.

Мысль о том, чтобы стать похожим на мать, показалась мне странной, вызывающей смутное беспокойство. Но он же не позволит мне быть похожим на него, не подпустит достаточно близко. Ну ладно, я стану храбрым – я выслушаю, что он скажет. Однако отец заявил:

– Ох, это бессмысленный разговор. Сам все поймешь.

Он хотел сказать, что я должен сам понять, что Санта-Клаус – детская фантазия. Он не хотел намекнуть, будто хочет, чтобы тварь из дымохода меня сцапала, отвращение в его взгляде означало вовсе не это, совершенно не это. Он имел в виду, что я должен вести себя как мужчина.

И я мог. Я бы ему показал. В камине воцарилась тишина. До кануна Рождества беспокоиться не о чем. Да и потом тоже. Оттуда нечему было вылезать.

Как-то вечером, возвращаясь домой, я увидел доктора Флинна в окне его гостиной. Он стоял перед зеркалом, одетый в красный кафтан с меховой оторочкой и капюшоном, разглядывал свое отражение; потом наклонился за фальшивой бородой. Мама сказала, что он будет изображать Санта-Клауса в детской больнице. В целом она как будто обрадовалась, что я это увидел. Я тоже обрадовался: спектакль был предназначен только для малышей.

Только вот увиденное напомнило мне, что до Рождества осталось всего ничего. Ночи становились все длиннее, дни проносились со свистом – праздник в честь окончания семестра, индейка, украшения для дома, – и я все больше напрягался, пытаясь приготовиться. К чему? Да ни к чему, совершенно ни к чему. Что ж, я понимал, что скоро все узнаю… ведь наступил канун Рождества.

Весь день я был занят. Мыл посуду, пока мама готовила праздничный ужин. Принес ей продукты и поспешил купить то, чего не хватало. Прикрепил открытки к лентам над каминной полкой. Принес домой елку из мишуры, которую никто не купил. Но все эти занятия лишь ускорили течение времени. Не успел я моргнуть глазом, как за окнами воцарилась ночная тьма.

Канун Рождества. Что ж, я не боялся. Я был уже слишком взрослым для такого. Елка из мишуры шелестела, когда кто-то проходил мимо, светилась гирлянда, и от сквознячка из открытых дверей колыхался серпантин. Над каминной полкой неустанно подрагивал десяток прицепленных к лентам краснощеких, улыбающихся, бородатых физиономий.

Ночь за окнами сгущалась. Я поболтал с мамой о ее крикливом отце, старших сестрах, которые однажды заперли ее в подвале. Мой отец время от времени хмыкал – даже когда темы для разговора с мамой у меня закончились, и я попытался поговорить с ним про магазин. По крайней мере, он не замечал, что уже поздно, и мне пора спать. Впрочем, в конце концов заметил.

– Всем давно пора в кровать, – проговорил он со сдержанной яростью.

– Можно мне еще угля? – Мама не разрешала мне держать ведерко с углем в спальне – она не хотела, чтобы я приближался к пламени. – Добавлю прямо сейчас, – продолжил я. Конечно, она должна была согласиться. – К утру остынет.

– Да, возьми. А то замерзнешь, пока будешь разглядывать то, что принесет Сан… разглядывать свои подарки.

Я поспешил наверх с ведерком. Сквозь его дребезжание расслышал отца:

– Опять ты за свое? Дай же ему в конце концов повзрослеть!

Я чуть не уронил ведерко в огонь, который взметнулся с ревом и треском. Сквозь пол просачивалось сердитое бормотание отца. Когда я понес ведерко вниз, мамины глаза покраснели, а отец сделался разъяренным, решительным. Их ссоры меня всегда пугали, и я с радостью удрал в свою комнату.

Она показалась уютной. За каминным экраном ярко горел огонь. Мама поднялась по лестнице. Это тоже успокаивало: теперь она была ближе. Отец отправился к соседу – наверное, чтобы пожелать доктору счастливого Рождества. Я не возражал. В моей комнате не было ничего, напоминающего о кануне Рождества, кроме наволочки, которая лежала на полу в изножье кровати и ждала, когда ее наполнят подарками. Я пнул ее и постарался о ней забыть.

Скользнул в постель. Отец вернулся и поднялся наверх; из спальни за стеной до меня снова донесся невнятный разговор на повышенных тонах. Наконец все прекратилось, и я попытался расслабиться. Лежал, радуясь тишине.

Снаружи дул ветер. Он проникал в дымоход, дым сочился сквозь каминный экран. Дыхание ветра было прерывистым. Но ветер есть ветер. Он меня не тревожил.

Возможно, я подбросил в огонь слишком много угля. В комнате было жарко; я вспотел. Я чувствовал себя почти как в лихорадке. Огромная тень от каминного экрана нервно трепетала на стене, словно рыболовная сеть в воде. В зеркале плясал тусклый двойник комнаты.

Внезапно я немного испугался. Не из-за того, что что-то могло вылезти из дымохода, это было глупо: я боялся, что у меня поднялась температура и опять начнется бред. Казалось, прошли годы с тех пор, как я в последний раз тревожился из-за комнаты в зеркале, но сейчас случилось именно это. Что-то было не так с этим полутемным дергающимся помещением.

Ветер вздыхал. Это был всего лишь ветер, в нем ничего не менялось. Сквозь каминный экран сочился густой дым. Комната им пропахла, атмосфера сделалась гнетущей. Запах не слишком-то походил на запах угольного дыма, но я не мог сказать, что еще горит. И встать, чтобы это выяснить, не хотел.

Я должен был лежать неподвижно. В ином случае я начал бы крутиться, пытаясь заснуть, как было на вторую ночь болезни и иногда случалось летом. Я должен был поспать, пока в комнате не стало слишком жарко. Я должен был держать глаза закрытыми. И не отвлекаться ни на тихий шорох осыпающейся сажи, ни на вздохи ветра, ни на блики оранжевого света, которые примешивались к теням и проникали под мои сомкнутые веки.

Я проснулся в темноте. Огонь в камине погас. Нет, он еще тлел, когда я открыл глаза: ползал по углям, тускло-оранжевый, время от времени взметаясь слабыми язычками. Теперь комната двигалась медленнее. Ее тусклый двойник в зеркале и лицо, уставившееся на меня, слегка подрагивали, как будто перед смертью.

Я не мог на это смотреть. Я откатился к дальней стороне кровати, придвинул подушку, устроился, как в гнезде. Мне было очень жарко, но, по крайней мере, под одеялом я чувствовал себя в безопасности. Я начал расслабляться. А потом до меня дошло, что я увидел. Свет был тусклый, но каминный экран совершенно точно стоял в стороне от очага.

Наверное, я ошибся в полумраке. У меня не было лихорадки, я не мог опять ходить во сне. Не было никакой нужды проверять, мне было так уютно. Однако внутренне я уже понимал, что должен заглянуть в дымоход – и в это самое время что-то скользнуло внутри него.

Спускалось нечто большое. Упала сажа: я услышал, как ее кусочки посыпались в камин, сбиваемые резким порывом ветра. Но этот ветер вырвался из очага в комнату. Он стоял надо мной и тяжело дышал, словно у него что-то застряло в глотке.

Я замер, укрывшись с головой. От попыток не шевелиться все мое тело подрагивало. Я затаил дыхание, и в грудной клетке потяжелело, как будто там ворочались камни. Мне надо было лежать, дожидаясь, пока стоящее надо мной нечто уйдет. Оно не могло меня тронуть.

Прерывистое дыхание приблизилось, превратилось в сухой хрип. Затем нечто начало шарить по одеялу над моим лицом. Оно слабо дергало ткань, пытаясь ухватиться, как будто хватать ему было нечем. Я вцепился в одеяло изнутри, но полностью удержать его не мог. Оно медленно поползло. Скоро я должен был оказаться лицом к лицу со своим гостем.

Я лежал, крепко зажмурившись, когда нечто перестало тащить одеяло и исчезло. Измученные легкие вынудили меня потихоньку задышать через открытый рот, пусть от этого все внутри покрылось налетом. Звон в ушах стих, и я понял, что существо не вернулось в камин. Оно осталось в комнате.

Я не слышал его дыхания, значит, оно не стояло надо мной. Лишь эта мысль позволила мне взглянуть – и еще отчаянная надежда, что я сумею спастись, раз уж оно движется так медленно. Я украдкой стянул одеяло с лица, обнажив глаза. Мое сердце билось с такой силой, что все тело вздрагивало ему в такт. В ленивом переменчивом свете я увидел фигуру в изножье кровати.

Красный костюм был вымазан в саже. Оно стояло ко мне спиной; из-под капюшона доносилось приглушенное дыхание. Больше всего поражали размеры существа. Сквозь охвативший меня ужас прорвалась мысль о том, что в огне все усыхает. Оно отражалось в зеркале, в тусклой, подергивающейся копии моей спальни. В отражении под капюшоном маячило лицо, похожее на обугленную репу с вырезанным застывшим оскалом.

Усохшее нечто по-прежнему двигалось с болезненной медлительностью. Оно обошло изножье кровати и наклонилось к наволочке. Я увидел, как оно потянуло наволочку на себя и присело. В тот же миг капюшон упал, обнажив обугленную репу, которая болталась туда-сюда, словно держась на честном слове.

Чтобы добраться до двери, мне пришлось бы пройти мимо наволочки. Я не мог пошевелиться. Комната казалась громадной, в ней становилось все темнее, родители были далеко. В конце концов я сумел натянуть одеяло на лицо и прижать подушку к ушам.

Я пролежал без сна несколько часов, прежде чем услышал какое-то движение в изножье кровати. Существо выбралось из наволочки и приближалось ко мне. Оно дергало одеяло, теперь гораздо сильнее. Прежде чем схватиться за свою защиту, я успел разглядеть красный рукав, отороченный мехом, и заорал.

– Отпусти, пожалуйста, – раздраженно сказал отец. – Господи, это всего лишь я.

На нем был костюм доктора Флинна, оказавшийся слишком большим – по крайней мере, куртка; из-под рукавов выглядывали манжеты пижамы. Я перестал кричать и начал истерически хихикать. Думаю, он хотел дать мне пощечину, но вбежала мама.

– Все в порядке. В порядке, – успокоила она меня и объяснила ему: – Он просто испугался.

Отец сердито направился к двери, а она сказала:

– О, не уходи пока, Альберт. Останься, пока он не откроет свои подарки, – и, подняв с пола раздувшуюся наволочку, плюхнула ее рядом со мной.

Я не мог оттолкнуть эту штуку, я не мог позволить маме увидеть мой ужас. Я заставил себя вытащить подарки – книги, сладости, шариковые ручки; зарываясь все глубже, я гадал, рассыплется ли обугленное лицо, когда я до него дотронусь. Мои ладони покрылись потом; они дрожали от ужаса – ведь мама их не видела.

В наволочке не было ничего, кроме подарков и щепотки сажи. Когда я убедился, что она пуста, то прислонился к изголовью кровати, тяжело дыша.

– Он устал, – сказала мама в оправдание моей неблагодарности. – Он вчера очень поздно лег спать.

Позже я подстроил несчастный случай, уронив наволочку в камин на первом этаже. В тот вечер мне удалось съесть рождественский ужин и лечь спать. Я лежал без сна, хотя был уверен, что теперь из дымохода ничего не выползет. Позже я понял, почему мой отец пришел ко мне в комнату утром в таком наряде: он хотел, чтобы я застукал его и избавился от выдумок. Но прошло много лет, прежде чем я смог по-настоящему насладиться Рождеством.

После окончания школы я пошел работать в библиотеку. Десять лет спустя женился. Мы с женой еженедельно ездили в город навестить моих родителей. Моя мать была говорлива, отец – наоборот. Кажется, он так и не простил меня по-настоящему за то, что я смеялся над ним.

Однажды зимним вечером у нас зазвонил телефон. Я снял трубку, надеясь, что это не полиция. В то время библиотеку часто грабили. Все, чего я хотел, – это посидеть у камина, размышляя о том, какой снаружи сверкающий мороз. Но это был доктор Флинн.

– Дом твоих родителей горит, – сказал он мне. – Твой отец в ловушке. Ты нужен своей матери.

У них гостил друг. Моя мать разожгла камин в комнате для гостей, моей бывшей спальне. Искра каким-то образом миновала каминный экран, и ковер загорелся. Не дождавшись пожарной машины, отец побежал тушить огонь, но ему отрезало путь наружу. Обо всем этом я узнал позже. Сперва проехал через весь город навстречу зареву в небе.

Когда я добрался до дома, пожар уже погасили. Над крышей клубился дым. Но моя мать нашла мешок из-под угля и все еще рвалась внутрь, тушить огонь; друг и доктор Флинн удерживали ее. Она бросила мешок и подбежала ко мне.

– О, твой папа там, внутри. Альберт там, внутри… – повторяла она сквозь слезы.

Пожарные сматывали шланг. Машина скорой помощи стояла, подмигивая. Я увидел, как открылась входная дверь и вынесли носилки. Тропинка была мокрой, обледеневшей. Один из санитаров поскользнулся, и содержимое носилок рассыпалось по тропинке.

Я увидел, как доктор Флинн взглянул на мою мать. Только страх, что она может обернуться, заставил его действовать. Он схватил мешок и, подбежав к тропинке, подобрал то, что упало. Обугленная голова прокатилась по краю мешка, прежде чем упасть внутрь. Я уже видел это много лет назад.

Мама переехала жить к нам, но мы видели, что она тосковала; наверное, мои родители по-своему любили друг друга. Год спустя она умерла. Возможно, я убил их обоих. Я знаю – то, что появилось из дымохода, было в некотором смысле моим отцом. Но, конечно, это было предчувствие. Разумеется, мой страх никак не мог стать причиной того, что он умер именно так.