Узор
Ди как будто обрадовалась, когда Тони вышел наружу. Она сидела на кушетке, поджав под себя ноги и прищурив глаза, придумывала финал для своего романа. На звук открывшейся двери отреагировала коротким кивком, поджав губы, словно он ее отвлек. Он подавил возмущение: сам часто испытывал к ней то же самое, когда рисовал.
Он стоял перед коттеджем, любуясь зеленым простором. Хаотично растущие лютики воплощали в себе желтоватый оттенок травы. В центре поля темная зелень устремлялась вверх по толстому древесному стволу, разветвляясь и разрастаясь; по краям поля кусты взрывались зеленой пеной, то с синим отливом, то с красной бахромой. Далекие деревья демонстрировали зелень почти прозрачную, как папиросная бумага. За ними изгибались холмы, на которых росли крошечные сосны, и виднелось несколько башен; все это было серебристым, как туман. Пока Тони любовался, из-за облаков хлынул солнечный свет, а листва тихонько зашелестела от порыва ветра.
Свет наполнил жизнью оттенки зелени, усилил их; они вспыхнули.
Да, он сможет здесь рисовать. Какое-то время боялся, что ничего не получится. Представил себе, как Ди старательно пишет последнюю главу, он сам пытается рисовать, и они оба мешают друг другу в маленьком коттедже. Но, господи, они тут всего лишь второй день. Прошло слишком мало времени. Он начал расхаживать туда-сюда в поисках места для мольберта.
Повсюду были узоры и гармоничные закономерности. Их надо только найти, обнаружить ракурс, с которого они становились понятными. Однажды он это понял, пока рисовал зеленый микрокосм узоров, обнаруженных на единственном участке густой листвы. Теперь он не рисовал ничего, кроме проблесков гармонии – тех моментов, когда далекое эхо цвета или движения придавало смысл всему пейзажу; и тогда запечатлевал лишь гармонию как таковую, абстрагируясь от всего прочего. Он нередко чувствовал, что это были проблески масштабного узора, включавшего его самого, Ди, его живопись, ее писательство, мир: тот факт, что он находился в нужном месте и все понимал, тоже был частью узора. Хотя воспринять такое целиком было невозможно, его наличие ощущалось. Возможно, это ощущение и было целью всего подлинного искусства.
Внезапно он замер. Майский ветер прошелся по окрестностям. Всколыхнул крону дерева в поле; несколько мгновений спустя деревья вдали откликнулись. Пустил волны по траве, и ленивое покачивание у самой земли было отражением неспешного хода облаков. Внезапно художник увидел, как облака прорабатывают форму деревьев и кустов, пусть и без цвета, лениво меняя собственные очертания, пока плывут по небу.
Тони все понял. Ветер стих, но это не имело значения. Он может нарисовать увиденное; увидит это снова, когда ветер поднимется в следующий раз. В уме он уже смешивал краски, уже ощущал проблеск удовлетворения: никому не под силу производить в промышленных объемах оттенки, которые познал он сам. Он вернулся к коттеджу, чтобы на цыпочках подняться на второй этаж за холстом и прочим, не потревожив Ди.
Позади него кто-то закричал.
Вдалеке, на другом конце поля. Один крик: холмы отозвались резким эхом. Тони пришлось схватиться за балясину на крыльце коттеджа, чтобы не упасть от неожиданности. Все стало болезненно резким: сад возле коттеджа, неровная каменная стена, заросшая тропинка за стеной, забор и широкое пустое поле, усыпанное цветами. Вокруг не было ни души. Эхо крика сразу же прекратилось, продолжаясь лишь в голове Тони. Там оно звучало с неистовой силой. Но какие эмоции породили этот звук? Ужас, возмущение, неверие, предсмертные муки? Всё сразу?
Дверь за ним с грохотом распахнулась. Появилась Ди, моргая покрасневшими глазами, как человек, которого внезапно разбудили.
– Что случилось? – нервно спросила она. – Это был ты?
– Понятия не имею, что это было. Где-то там, далеко.
Тони был полон решимости сохранить спокойствие. Крик пошатнул его душевное равновесие; он не хотел заразиться от жены волнением, поэтому предпочел его проигнорировать.
– Возможно, кто-то попал ногой в капкан, – предположил он. – Я проверю, вдруг удастся что-то обнаружить.
Тони вывел автомобиль из тупичка на дорогу. Ди с тревогой наблюдала за ним из-за каменной стены. На самом деле он не надеялся найти источник крика; вероятно, причина была уже в прошлом. Он старался отвлечься от нервозности Ди, дать ей возможность успокоиться. Тони не мог рисовать, зная, что она сама не своя.
Он уехал. Рядом с дорогой безмятежно простиралось поле, заглушая мысли о крике. Возможно, кто-то просто споткнулся и заорал от неожиданности. Пейзаж выглядел слишком мирным для чего-то худшего. Но на протяжении некоторого времени Тони пытался вспомнить услышанный звук, и какое-то странное свойство не давало ему покоя. Это был не совсем крик, это был… Мысль ускользнула.
Он проехал мимо дальнего края поля за коттеджем. Между деревьями вдоль границы тянулась тропинка; «Тропа пахаря», – гласил указатель. Тони припарковался и прошел по ней несколько сотен ярдов. Пятна света скользили по подлеску, расплываясь и сливаясь воедино, разделяясь и тускнея. Листва полнилась замысловатыми трелями и щебетанием птиц.
Тони несколько раз позвал:
– Здесь есть кто-нибудь? Вы ранены?
Но зелень приглушала его слова.
Он поехал дальше в гору, к шоссе. Возвращался в коттедж кружным путем, чтобы Ди могла немного побыть одна. Солнечный свет и тени мягко скользили по Котсуолдским холмам. Над дорогой простирались ветви деревьев, чьи стволы густо обросли плющом. Далекие заросли казались грядой зеленых складок, изящных, как коралл.
На шоссе он нашел паб «Приют фермера». Будет неплохо заглянуть вечерком. Лондонский агент не упоминал о пабе; сказал только, что коттедж уединенный и спокойный. Показал им фотографии, и, хотя Тони подумал, что этот человек никогда и близко не подходил к коттеджу, Ди место сразу понравилось. Возможно, ее книге как раз такого дома и не хватало.
Он мельком увидел коттедж сквозь просвет в холмах. Дом, выстроенный из котсуолдского камня, известного своими теплыми оттенками, казался маленьким средоточием янтарного сияния за крошечным полем с редкими деревьями, расположенным в миле внизу. В зеленом поле теперь не было ничего необычного, просто еще одно из множества пастбищ, где то и дело попадались овцы и коровы. Тони пожалел, что уехал так далеко. На повороте свернул на дорогу, по которой в конце концов снова подъехал к коттеджу.
Увидев его, Ди подбежала к садовой ограде.
– Где ты был? Я волновалась.
Господи, смиренно подумал он.
– Осматривал окрестности. Ничего не нашел. Ну, кроме паба на шоссе.
Она присвистнула, усмехнулась: это в твоем духе, было написано у нее на лице.
– Рисовать собираешься?
Она явно не продвинулась ни на шаг с книгой, и теперь ей будет еще труднее.
– Это вряд ли, – сказал он.
– Ты тоже не можешь работать? О, тогда давай забудем об этом на сегодня. Сходим в паб и напьемся до одури.
По крайней мере, думал он, пока шел, обратный путь лежит под гору. Каждый раз, когда они проходили мимо просвета в живой изгороди, налетал легкий ветерок; зеленый свет и тени роились среди ветвей. Местное пиво показалось ему неплохим. Оно даже Ди пришлось по душе, хотя она пиво не любила. Среди кувшинов Тоби и охотничьих ружей, развешанных на стенах, фермеры обсуждали падение доходов, рождение телят, отлов лис, опухшие воспаленные глаза – синдром миксоматоза. Тони подумывал спросить кого-нибудь из местных о крике, но они внезапно сосредоточились на игре в дартс и стали похожи на команду, мрачно готовящуюся к матчу.
– Я знаю, что существует правильная концовка для этой книги, – сказала Ди. – Ее просто надо разыскать…
Когда они вернулись в коттедж, над заходящим солнцем плыли янтарные облака. Горизонт был того же цвета, что и камень, из которого возвели дом. В поле царили тишина и прохлада. Ди внимательно смотрела на коттедж, легко касаясь руками стены. Через некоторое время он захотел спросить, о чем она думает, но решил, что ее чувства могли быть слишком тонкими и неуловимыми. Она бы ему все сказала, если бы могла.
Они занимались любовью на стеганом одеяле, под низкими темными балками. Потом он лежал на ней, глядя на темнеющее поле. Дерево окутала густая тьма; где-то сонно блеяла овца. Тони ощутил умиротворение, гармонию. Но тут под ним завозилась Ди.
– Ты меня раздавишь, – сказала она.
Когда Ди легла рядом, он почувствовал, как она замыкается в себе, занявшись поисками истории. Даже в такой момент она не решалась поддаться соблазну покоя.
Он проснулся; комната погрузилась в угрюмые сумерки. Ди спала, лежа на спине, приоткрыв рот. Снаружи, под низким серым небом, шелестел дождь; по стенам струились тени от воды.
Накатило жуткое уныние. Он надеялся сегодня порисовать. Теперь воображал, как они с Ди, запертые дождем, сражаются каждый со своим препятствием под низкими балками, бродят, раздраженные, по комнатушкам, заставленным мягкой мебелью с обивкой из искусственной кожи, а за окнами то и дело вспыхивают молнии. Ди надеялась, что эта книга сделает ее чем-то большим, чем просто еще одной детской писательницей, но ничего подобного не случится, пока он ей мешает.
Внезапно Тони обратил внимание на пейзаж. Поле полыхало зеленым пламенем. Он понял, что темное небо и даже обрамляющая картину темная комната были необходимы, чтобы подчеркнуть этот зловещий огонь. Возможно, ему удастся запечатлеть образ. Через некоторое время он поцеловал Ди, чтобы ее разбудить. Она бы хотела проснуться пораньше.
После завтрака она перечитала «Песнь деревьев». Перевернув последнюю страницу предпоследней главы, уставилась на чистый стол, на котором лежала книга. В конце концов встала и начала быстро мерить комнату шагами. Тони старался не попадаться жене на глаза. Когда у него не ладилась работа, Ди лишь раздражала; он не сомневался, что она испытывает к нему те же чувства.
– Я пойду прогуляюсь, – сообщила она, открывая входную дверь. Он не стал навязывать свою компанию. Знал, что она ищет финал своей истории.
Когда дождь прекратился, он вынес свои рисовальные принадлежности наружу. На мгновение пожелал, чтобы играла музыка. Но перевезти стереосистему они не смогли, а радиоприемник был дряхлый. Покидая коттедж, он бросил взгляд на цветы, которые Ди аккуратно расставила в вазах.
Серое небо казалось низким, свет плутал в рваных завитках белых облаков. Далекие деревья превратились в клочья тумана; зелень полей слилась в темное сияние. На тропе с ближней стороны забора распустились бесчисленные листочки, пугающие своей темной замысловатостью, отяжелевшие от влаги. Даже капли дождя были безжалостно зелеными. Его окружали металлический звон и щебет птиц, густой и сочный запах земли.
Только стена сада сдерживала зелень. Тяжелые неровные камни вторили пейзажу. Тони мог бы это нарисовать – грубую текстуру, янтарный цвет с более темными и жесткими вкраплениями, на контрасте с неодолимой сочной зеленью. Но это было не то, что он надеялся изобразить, и вряд ли оно принесло бы ему денег.
Ди нравились его картины. На первой выставке она разыскала его, чтобы об этом сказать; так они и познакомились. Ее первая книга только начала приносить доход, она как раз трудилась над второй. Еще до свадьбы он начал иллюстрировать ее истории.
Участие в выставках приносило мало денег, иллюстрирование книг – и того меньше. Он знал, что Ди не по себе в роли кормильца семьи; иногда досадовал из-за того, что не может зарабатывать больше – ох уж этот страх кастрации . Это была еще одна причина, по которой она хотела, чтобы «Песнь о деревьях» хорошо продавалась: продвинуть его работы. Она хотела, чтобы его иллюстрации были так же важны, как и текст.
Ему нравилось та часть книги, которую она уже написала. Тони чувствовал, что его картина могла бы дополнить повествование; они обсудили варианты оформления страниц. Это была история о последних дриадах, оказавшихся в ловушке деревьев, уцелевших в пожаре, возникшем из-за чьей-то сигареты. Наблюдая за участниками пикника, которые сидели на почерневших пнях среди золы, обламывали ветви уцелевших деревьев, оставляли среди них мусор и спички, дриады поняли, что им надо спасаться бегством, пока не случился очередной пожар. Неслыханное дело, им удалось покинуть прохладный зеленый покой деревьев и пройти сквозь липкий мертвый пепел к простиравшейся за ним зелени. Сквозь эту зелень они и пробирались в поисках гостеприимных деревьев. Но в книге было полно их перипетий: огромный и мрачный дух дубовой рощи прогнал беглянок от молодых деревьев, которые защищал; ивовые дриады разрешили им пройти вглубь своего леса, но лишь ради того, чтобы отвлечь на себя внимание темного повелителя болот с его хрипловатым голосом; блистающие березовые дриады оказались слишком холодными и надменными, чтобы внять мольбам о помощи; был еще угрюмый боярышник, чьи цветы пытались отпугнуть дриад тухлой вонью, словно животных, пришедших жевать его листья.
Он видел, что Ди нравилось писать книгу – возможно, даже слишком нравилось, потому что она думала, что история придет к финалу сама по себе. Но сложности тянулись уже несколько недель. Она хотела написать концовку, которая бы ее полностью удовлетворила; была полна решимости не идти на компромиссы. Еще Тони знал, что она надеялась на успех книги не только среди детей, но и среди взрослых.
– Возможно, рукописи нужен покой, – сказала Ди в конце концов, и это привело их в коттедж. Не исключено, что она была права. Это всего лишь третий день на новом месте, у нее оставалось достаточно времени.
Пока он размышлял, тяжелое пасмурное небо расступилось. Солнечный свет хлынул из-за края тучи. Тотчас же единый зеленый цвет вновь разделился на множество фрагментов: десять оттенков, двадцать. Цветы сияющими точками вспыхнули на поле, капли дождя заискрились ослепительными радужными переливами. Тони сразу увидел узоры, почти мандалу. Облака теперь были белее, разделенные голубизной; небо очистилось до самого горизонта. Он начал смешивать краски. Дриады, несомненно, побывали в краю, похожем на этот.
Узоры уже проступали на холсте, когда за полем кто-то закричал.
Это была не Ди. Он не сомневался, что голос не женский. Это был тот же голос, который он слышал вчера, но в нем слышалась буря эмоций; как будто некто пытался произнести слова, чересчур ужасные по меркам любого языка. Холмы поглотили эхо задолго до того, как его сердце перестало громко колотиться.
Пытаясь перевести дух, Тони понял, что такого странного в этом крике. Он звучал почти так же, как и его повторение в горах: громче, но почему-то без источника. Это напомнило ему… да, то самое опережающее эхо, которое иногда сопровождает громкие звуки на записи.
Просто акустический курьез. Но это не объясняло, откуда взялся крик. Может, какой-то розыгрыш? Кто-то пытался напугать чужаков, поселившихся в коттедже? Местный сумасшедший? Возможно, зверь в капкане, поскольку крик, каким Тони его запомнил, мало походил на человеческий. Кто-то наблюдал за ним.
Он резко обернулся. За близлежащей тропинкой, на дальней стороне дороги, виднелась рощица. Наблюдатель притаился в ней; Тони ощутил его присутствие – почти видел, как тот поспешно спрятался за стволами. Он инстинктивно почувствовал, что это мужчина.
Выходит, этот человек и кричал? Нет, у него не было времени обогнуть поле. Возможно, крик его привлек. Или он пришел, чтобы шпионить за чужаками. Тони устремил пристальный взгляд на деревья, ожидая, что мужчина себя выдаст, но долго смотреть не смог; стволы неустанно, беспокойно вибрировали – конечно, все дело в колыхании теплого воздуха, хотя почему-то увиденное казалось странным. Ох, ну и пусть подглядывает, если ему так хочется. Может, он отважится подойти и посмотреть на картину Тони, как иной раз случалось. Но когда художник в следующий раз отвлекся от самозабвенного труда, он понял, что наблюдатель скрылся.
Вскоре он увидел, как по дороге спешит взволнованная Ди. Конечно, она же слышала крик.
– Я в порядке, дорогая, – сообщил он.
– Тот же самый, да? Ты видел, что это было?
– Нет. Может, дети. Разыгрывают нас.
Ее не так легко было переубедить.
– Судя по звуку, кричал мужчина, – сказала она. Посмотрела на его картину, заметила: – Это хорошо, – и побрела в коттедж, ничего не сказав про свою книгу. Он понял, что писать она не собирается.
Крик встревожил ее больше, чем она позволила ему заметить. Тревога не покидала ее даже теперь, когда она знала, что он цел и невредим. Что-то еще мешало ее книге, раздраженно подумал Тони. Рисовать он уже не мог, но, по крайней мере, знал, что осталось изобразить.
Он сидел за кухонным столом, пока она отправляла в духовку пастуший пирог. Ими обоими завладела гнетущая вялость.
– Не хочешь позже сходить в паб? – спросил он.
– Возможно. Я подумаю.
Он смотрел на поле за окном, на остывающее дерево; ветви слегка покачивались за стеклом. На кухне что-то дребезжало – над электрической плитой клубился пар. Одной рукой Ди потянулась к заварочному чайнику, другой – взяла с плиты чайник с кипятком; дымящийся носик склонился над ее обнаженной ногой.
Тони вскочил, открыв рот, но она уже поставила чайник с кипятком обратно.
– Все в порядке, – проговорил он в ответ на ее хмурый взгляд, собирая со стола рассыпанный сахар.
Она продолжала стоять у плиты.
– Может, паб поможет нам расслабиться, – предположил он.
– Я не хочу расслабляться! Это бесполезно! – Она повернулась слишком быстро и, потеряв равновесие, склонилась к плите. Обнаженная рука почти коснулась металла, над которым трепетал горячий воздух. Ди едва успела оттолкнуться от стены и резко спросила: – Понимаешь, о чем я?
– Да что с тобой? Такая неуклюжая, сама на себя не похожа.
– Перестань за мной наблюдать. Ты меня нервируешь.
– Эй, не делай меня крайним! – Что бы она почувствовала, если бы это за ней шпионили из засады? Тони не сомневался, что есть какая-то другая проблема, помимо книги и необъяснимого беспокойства о нем. – Неужели коттедж тебе так сильно не нравится?
– Нет, он мне нравится.
– Значит, дело в местности? В поле?
Ди подошла к столу, чтобы разрезать хлеб разделочным ножом; в коттедже не было ножа для хлеба.
– Мне здесь нравится. Наверное, дело только во мне, – сказала она, о чем-то размышляя.
Остатки воды в чайнике зашипели.
– Черт бы побрал эту простую жизнь, – буркнула Ди, которой не нравились электрические плиты. Переставив чайник на холодную конфорку, она начала поворачиваться. Кончик разделочного ножа торчал над краем стола. Завершив поворот, Ди напоролась бы на него бедром.
Тони быстро схватил нож. На миг показалось, что лезвие и столешница завибрировали. Наверное, стол содрогнулся от его резкого движения. Ди рассеянно уставилась на нож.
– Это три, – сказал Тони. – Теперь с тобой все будет в порядке.
За ужином она была рассеяна. Лишь разок проронила, что коттедж ей нравится, в самом деле нравится. Он не пытался ее разговорить. После ужина попросил прощения за то, что все время ей мешает, но она покачала головой, почти не слушая. Казалось, они не слишком-то хорошо понимали друг друга.
Тони мыл посуду, когда Ди произнесла:
– Господи.
Он с тревогой взглянул на нее. Она смотрела на потолочные балки.
– Конечно. Ну конечно же, – сказала она и потянулась за своим блокнотом, но тотчас же его оттолкнула и поспешила наверх. Он почти разу услышал, как она начала печатать.
Тони пытался писать на холсте, пока сумерки не начали просачиваться в краски. Он стоял и смотрел, как тьма захватывает поле. Пишущая машинка тарахтела. Он чувствовал себя абсолютно ненужным, неуместным. Завтра надо будет купить в Кэмсайде несколько книг. Им овладело беспокойство, к которому примешивалась легкая обида.
– Я в паб, побуду там недолго, – крикнул он.
Пишущая машинка звякнула – раз, потом еще раз.
Паб был окружен джипами, спортивными машинами, пестрыми фургонами. Толпы молодых людей теснились за столами, расселись на табуретах и на полу; они перекрикивали друг друга, смеялись, сворачивали сигареты. Один показывал товарищам альбом с набросками, но Тони не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы сказать, что он тоже художник. Несколько посетителей постарше упрямо играли в дартс, остальные собрались вокруг Тони у барной стойки. Он болтал с ними о погоде и сельской местности, слушал разговоры о ценах на зерно. Надеялся, что появится возможность спросить о крике.
Тони уже допивал вторую пинту, когда бармен спросил:
– Вы из новеньких, да?
– Верно. – Повинуясь внезапному порыву, он сказал достаточно громко, чтобы услышали все вокруг: – Поселились в коттедже через поле от Тропы пахаря.
Мужчина не спешил обслуживать кого-то еще. Никто не ахнул, не отшатнулся от Тони. Что ж, это обнадеживало.
– И вам нравится? – спросил бармен.
– Очень. Но есть одна странность. – Итак, он дождался своего шанса. – Мы все время слышим, как кто-то кричит на другом конце поля.
И даже тогда в зале не стало тихо. Однако он как будто нарушил некое табу; люди понемногу отстранились, и кое-кто возмущенно нахмурился. Три женщины неожиданно отделились от разных групп в баре и куда-то ушли, словно Тони угрожал затеять драку.
– Видать, зверь в капкан попал, – сказал бармен.
– Наверное. – Тони видел, что собеседник и сам в эту версию не верит.
Бармен взглянул ему прямо в глаза.
– А это же вы вчера пришли сюда с девушкой?
– Она осталась в коттедже.
Все, кто находился поблизости, уставились на Тони. Любой, кому он отвечал таким же прямым взглядом, отворачивался.
– Вы бы проверили, все ли у нее в порядке, – пробормотал бармен и поспешил наполнить кружки, над которыми взвилась пышная пена. Тони залпом допил пиво и, проклиная свое воображение, чуть ли не бегом отправился к машине.
Над освещенным участком скользящего впереди асфальта вспыхивали мотыльки; кролик застыл, потом прыгнул. Деревья вырывались из темноты, чтобы тотчас же вновь оказаться в лапах ночи. Свет выбелил листву, несущиеся мимо туннели стволов казались бледными, словно выросли под землей. Бескрайняя ночь была тиха. Он не слышал ничего, кроме шума мотора. Над холмами повисли огромные тусклые облака, серые, словно камни.
Он увидел Ди, когда спешил по дорожке. На занавеске виднелся ее силуэт: голова, прислоненная к спинке дивана. Тони пошарил на крыльце в поисках спрятанного ключа. Ее веки были сомкнуты, рот приоткрыт. Машинописный текст лежал у ног.
Она моргнула, улыбнулась ему. Тони понял, что оба действия потребовали усилий: ее глаза покраснели, она выглядела подавленной – как обычно, когда заканчивала книгу.
– Взгляни и скажи, что ты думаешь, – сказала она, протягивая ему пачку страниц.
Тони показалось, что под маской профессионального безразличия главу ему протягивает застенчивая юная девушка.
Выбравшись из леса, дриады увидели расположенный на другой стороне поля коттедж. Он стоял, окруженный мягкими вечерними сумерками, умиротворяющий, как закат. Они почувствовали, что безмятежность наполняет его деревянные части: не зеленая безмятежность, но тепло, тишина, постоянство. Приблизившись, они увидели живущую в коттедже пожилую пару. Эта пара много трудилась, чтобы обрести покой; и вот наконец-то они его достигли. Тони понял, что это он сам и Ди. Одна за другой дриады с удовольствием вошли в темную древесину потолочных балок и дверей.
Он ощутил странное смущение. Когда сумел взглянуть на нее, смог проговорить лишь одно:
– Да, хорошо. У тебя получилось.
– Славно, – ответила Ди. – Я рада.
Теперь ее улыбка была умиротворенной.
Когда они поднимались по лестнице, она заметила:
– Если у нас будут дети, они тоже смогут мне помогать. Будут критиками.
Ди надеялась, что книга позволит им завести детей.
– Да, точно, – сказал Тони.
Его разбудил крик. На мгновение Тони подумал, что ему пригрезилось или он сам кричал во сне. Но последние отголоски эха все еще метались в холмах. Какими бы слабыми ни были эти звуки, он чувствовал, что они выражали невыносимый ужас и отчаяние.
Он лежал, щурясь от яркого солнечного света. Стены, выкрашенные белой краской, сияли. Ди не проснулась, и Тони был этому рад. Крик пульсировал в мозгу. Сегодня надо выяснить, в чем дело.
После завтрака он сказал Ди, что собирается в Кэмсайд. Завершив книгу, она все еще выглядела угрюмой и совершенно опустошенной. Жена не предложила составить ему компанию. Она стояла у садовой стены и глядела ему вслед, ослепленная ярким солнцем.
– Осторожнее за рулем, – крикнула вслед.
Заросли деревьев в конце тропинки задрожали. Кто-то прятался за стволами? Тони хмуро посмотрел на Ди.
– Ты не заметила… – Ему не хотелось пугать ее без веских оснований. – …ничего странного? Необычного?
– В смысле? – И пока он раздумывал, стоит ли ей рассказать, Ди прибавила: – Мне нравится это место. Не надо его портить.
Он вернулся к ней.
– Что ты будешь делать, пока меня нет дома?
– Просто посижу в коттедже. Хочу перечитать книгу. А почему ты говоришь шепотом?
Он улыбнулся ей в ответ и покачал головой. Ощущение, что за ними кто-то наблюдает, исчезло, хотя деревья в роще все еще дрожали.
По голубому небу плыли пушистые, серебристо-белые облака. Дорога до Кэмсайда занимала пятнадцать минут и напоминала медленные американские горки среди холмов, укрытых лоскутными одеялами из разных оттенков зелени. На свежевспаханном поле у дороги был отчетливо виден каждый молодой росток; деревья над шоссе то соприкасались кронами, то вновь расступались.
Кэмсайд был полностью выдержан в цветах ржавчины и песка; такой же камень обрамлял широкие окна библиотеки, разделенные средниками на части, в которых множились отражения. Сады утопали в цветах. Под мостом текла речушка; блики солнечного света неутомимо плясали среди гальки, на струящейся воде. Тони припарковался возле паба под названием «Пшеничный сноп» и вернулся пешком. Рядом с библиотекой стояло странное приземистое здание из янтарного камня, прямоугольное, с множеством узких окошек, придававших ему сходство с жаровней-гридлем, чью вентиляционную решетку застеклили; над дверью висела новая пластиковая табличка с надписью «Кэмсайд Обсервер». Архивы газет могут быть полезными. Он вошел.
За низким белым скандинавским столом сидела девушка; малиновый абажур ее настольной лампы напоминал колокол, безмолвно звеневший среди белых стен и янтарных подоконников.
– Я могу вам чем-то помочь?
– Надеюсь, что да. Я, э-э, изучаю одну достопримечательность, расположенную неподалеку – Тропу пахаря. Вы про нее слышали?
– О, не знаю. – Она оглянулась и обратилась за помощью к мужчине средних лет, который остановился в дверях позади ее стола. – Мистер Пул?
– Мы опубликовали несколько историй об этом месте, – сказал мужчина, обращаясь к Тони. – Вы найдете их в наших архивах, на микрофильмах. По соседству, в библиотеке.
– О, хорошо. Спасибо. – Но на поиски могло уйти много часов. – А здесь нет никого, кто в курсе всех деталей?
Мужчина нахмурился, и Тони понял: кое-кто есть.
– Человек, который занимался последней статьей, все еще работает в нашем штате. Но сейчас его здесь нет.
– Будет позже?
– Да, вероятно. Нет, я понятия не имею, когда.
Уходя, Тони подумал, что этот человек всего лишь пытается оградить коллегу от назойливого чужака.
Библиотека представляла собой длинное помещение, залитое солнечным светом. Свет рождал ослепительные блики на лакированных столах, книжные шкафы отбрасывали резкие тени; тележка была доверху забита триллерами и романами. Тропа пахаря? О, да… И библиотекарша показала ему картотеку, в которой были указаны здешние личности, события, места. Она вытащила нужную карточку, как будто гадая на Таро.
Тропа пахаря: см. Виктор Хилл, «Легенды и обычаи долины реки Северн».
– И еще есть кое-что на микрофильмах, – прибавила она, но Тони не терпелось отыскать книгу на полке.
Он ее нашел. Она была в синем переплете в стиле оп-арт. Он положил ее на стол; оттенки синевы переливались на солнце. Согласно указателю, отрывок о Тропе пахаря занимал шесть страниц. Он торопливо пролистал фотографии стоячих камней, крошки в углублении между страницами, раздавленную муху с растопыренными лапками. Тропа пахаря…
Почему местность, граничащая с Тропой пахаря, так славится несчастными случаями и трагедиями, нам неизвестно. Люди, живущие в коттедже неподалеку, иногда сообщали о криках, которые издавал некто невидимый. Хотя это напоминает легенды о банши, таковых, судя по всему, в окрестностях не возникло. Но на Тропе пахаря и в районе, примыкающем к ней в самой дальней от коттеджа части (см. карту), так часто происходили всевозможные драмы и беды, что местные жители не любят даже упоминать это название, опасаясь тем самым навлечь на себя беду.
«В самой дальней от коттеджа части». Тони расслабился. Раз в книге так написано, все в порядке. А последняя фраза объясняла, почему все так напряглись в «Приюте фермера». Он продолжил читать, и теперь к его любопытству уже не примешивались опасения.
До чего же темное прошлое оказалось у этих мест. Слухи о римских жертвоприношениях были лишь самыми ранними из ужасов. По мере того, как исторические хроники становились достовернее, трагедии делались все более жуткими. Неподалеку от коттеджа стояла виселица, так что жившая там супружеская пара была вынуждена смотреть, как их семилетнюю дочь вешают за воровство; она умирала несколько часов. На тропе сожгли заживо старуху, которую молва назвала ведьмой. Немой ребенок упал в старый колодец, камни ограды посыпались следом, переломали ему конечности и скрыли от тех, кто искал… его скелет нашли лишь годы спустя. Младенец угодил в капкан.
Господи, подумал Тони. Неудивительно, что он слышал крики.
Читальный аппарат для просмотра микрофильмов занял какой-то студент. Тони вернулся в здание «Обсервера». Краснолицый мужчина с фигурой, похожей на грушу, болтал с девушкой за столом, прислонившись к стене; на нем была старомодная шляпа «порк-пай», синяя рубашка, жилет и твидовые брюки.
– Кажется, у нас проблемы, – сказал он, когда Тони вошел.
– Уже пришел? – спросил Тони у девушки. – Человек, который знает о Тропе пахаря?
– Что вас интересует? – спросил краснолицый.
– Я живу в коттедже неподалеку оттуда. Я слышу странные вещи. Крики.
– Крики, значит. – Мужчина задумался, хмуря брови. – Что ж, перед вами знаток этого дела, – наконец решился он и ударил себя в грудь. – Рой Берли, то бишь Крепыш Рой – это я. Вы меня не знаете? Газету нашу не читаете? Ну пора бы и начать. – Он схватил со стойки экземпляр «Обсервера» и сунул Тони.
– Итак, вы хотите узнать про тропу? Все хранится вот тут. – Он постучал кончиком пальца по своей шляпе. – Но я вам скажу, сегодня слишком жаркий день для разговоров. Выпить не желаете? – Он повернулся к девушке. – Передай старине Паддлу, что я скоро вернусь.
Он постучал в дверь «Пшеничного снопа».
– Сейчас откроют. Меня здесь знают. – В конце концов какой-то мужчина неохотно открыл дверь и бросил на Тони грозный взгляд. – Все в порядке, Билл, не надо строить такие мрачные рожи, – сказал Рой Берли. – Это мой приятель.
Девушка раскладывала бирдекели, по радио пели, что на свете все прекрасно на свой собственный лад. Рой Берли купил две пинты и попытался уговорить Билла присоединиться к ним, но не преуспел.
– Надо выпить, – сказал он Тони. – Единственный способ заняться делом. Взглянешь на этих гадов через дорогу – на то, как некоторые из них себя ведут, – и покажется, что они могли бы обойтись без меня. Однако если я опаздываю со сдачей текста, все сразу начинают орать, как резаные. Кое-кому хотелось бы меня вытурить. К несчастью для кое-кого, у меня друзья. Поэтому вот он я, – сказал он и ткнул толстым пальцем в газету: «Еженедельные сельские новости», автор статьи – Земляк. – Это тоже я, и еще вот это. – «Светские заметки» П. О. Стороннего и «Развлечения» Д. Обывателя. – А вы чем зарабатываете на жизнь?
– Я художник, живописец.
– А-а, сюда вечно приезжают живописцы. И рекламщики. Знаете, на той неделе заявился один фотограф…
К тому времени, когда подошла его очередь заказывать пиво, Тони заподозрил, что был просто предлогом для того, чтобы выпить.
– Вы собирались рассказать мне про крики, – напомнил он, вернувшись к столу.
Рой Берли настороженно прищурился.
– Вы их слышали. Как, по-вашему, что они такое?
– Я кое-что прочитал об этой местности, – сказал Тони, стремясь завоевать доверие собеседника. – Уверен, такое количество трагедий оставило некий отпечаток. Что-то вроде записи. Если призраки существуют, думаю, это они и есть.
– Верно. – Взгляд Роя Берли смягчился. – Я всегда так считал. В этом есть кое-что научное, из области здравого смысла. Совсем не похоже на чушь, которую втюхивают сторонники спиритизма.
Тони уже открыл рот, чтобы не дать ему рассказать очередную байку, но опоздал.
– Как-то раз сюда приехал один такой и начал нам рассказывать свою историю про Тропу пахаря. Спиритуалист, медиум – называйте, как хотите.
Явился просвещать деревенщин, ага. Полицейские не захотели его слушать, и он пришел к нам. Мне доводилось слышать, что на убийство эти самые медиумы слетаются, как мухи.
– Какое убийство? – растерянно спросил Тони.
– Я думал, вы читали. – Рой Берли опять прищурился. – А-а, вы читали книгу. Ну да, об этом в книге не написано, все случилось недавно. – Он глотнул пива; радио опять пело о том, что все прекрасно. – Пожалуй, худшее из всего, что когда-либо случалось на Тропе пахаря. Я видел фотографии того, что делал Джек Потрошитель, но это еще хуже. Рассказывают о жертвах, с которых заживо содрали кожу, но… Господи. Билл, налей еще.
Журналист наполовину осушил вновь наполненный стакан.
– Убийцу так и не поймали. Я бы остановил его, уверяю вас. – В его голосе звучала бессильная ярость. – Полиция решила, что он не из наших мест, так как преступление не повторилось. Он не оставил ни единой улики, никто его не видел. По крайней мере, никто не смог описать. За день до убийства одна семья устроила пикник в поле – по их словам, им все время мерещилось, будто за ними наблюдают. Наверное, он дожидался одинокой жертвы. Знаете, тот медиум высказал одну здравую мысль. Люди, которые устроили пикник, слышали тот самый крик, который вы назвали записью. Он предположил, что крики-то и привлекли маньяка.
Крики привлекли маньяка. Тони кое-что вспомнил, но его мысли начали путаться из-за пива.
– Что еще говорил медиум?
– О, всякую чушь. Ну, знаете – мистическую ерунду. Он видел всюду закономерности, говорил, что мир – это узор.
– Ага.
– Ну да, конечно, – раздраженно проворчал Рой Берли. – Но со мной этот фокус не прошел. Если мир – это узор, то он включает и всевозможные ужасы, верно? Такие, как это убийство? Мой довод вынудил его на некоторое время заткнуться. Потом он заявил, дескать, подобные вещи могут быть необходимы, чтобы узор стал полноценным. Что за люди… – он взмахнул рукой, скривился. – С такими просто не о чем разговаривать.
Тони купил ему еще пинту, сам ограничился половиной.
– У него были какие-нибудь идеи по поводу криков?
– Господи, я не помню. Вам правда интересна эта чушь? Уж поверьте, вам бы его слова не понравились. Он в вашу идею с записью не верил. – Журналист небрежно вытер пену с губ. – Этот тип сюда приехал через пару лет после предыдущего убийства, – продолжил он неохотно, в ответ на вопросительный взгляд Тони. – Он прочитал о наших трагедиях. Три дня или около того просидел на Тропе пахаря. Нормально, да – столько времени потратить впустую? Он слышал крики, но… потому-то я и предупредил, что вам услышанное не понравится… сказал, что никаких следов не почувствовал.
– Я не понимаю.
– Ну, вы же знаете – такие люди… ик!.. вроде как чуйствительны… ик!.. к подобным вещам. – Посмеявшись над собой, он продолжил: – О, у этого медиума было объяснение, он объяснениями прям фонтанировал. Попытался внушить полиции и мне, что настоящая трагедия еще не случилась. Хотел, чтобы мы поверили, будто он способен узреть ее в будущем. Конечно, не смог сказать, что именно случится и когда. Знаете, что он насочинял? Что мы имеем дело с чем-то вроде призрака наоборот – стремящимся в прошлое отголоском ужасного события, которое случится в будущем. Дескать, все здешние драмы – это просто эхо. Он даже утверждал, что здешняя земля сама по себе жаждет итогового события, чтобы наконец-то поставить в этой истории точку. Она хочет сделать так, чтобы худший из всех возможных вариантов воплотился в жизнь, потому что это позволит ей очиститься. Вот почему следы былых драм исчезли – он имел в виду паранормальные следы. Эта местность воспользовалась паранормальной энергией, чтобы ускорить развитие событий. Короче, медиум был тот еще фрукт.
– А как же крики?
– Опять же, эхо. Вы знаете про копирэффект, когда отголосок звука на записи предшествует собственно звуку? Он пытался сказать, что крики представляют собой нечто похожее и доносятся из будущего. Надо отдать ему должное, он был забавным. Показывал всякие схемы, вычислил некую математическую закономерность, частоту трагедий или что-то в этом духе. Меня не впечатлило. Такие расчеты, они все равно что статистика – могут значить что угодно.
Он прищурился и как будто ушел в себя.
– В итоге я над ним посмеялся. Он ушел очень расстроенный. Ну, мне пришлось от него избавиться, у меня были дела поважнее, чем слушать его. Я не виноват, что его убили, – сердито сказал журналист, – что бы там ни говорили некоторые.
– Погодите… как его убили?
– Понимаете, он отправился обратно на Тропу пахаря. Если он был так расстроен, ему не надо было садиться за руль. Рядом с тропой играли какие-то дети. Возможно, он хотел их напугать, но потерял управление, и машина во что-то врезалась в конце тропы. Ему зажало ноги, и он сгорел. Конечно, он бы вписал это в свой узор, – задумчиво прибавил Рой Берли. – Полагаю, сказал бы, что именно это и означал третий крик.
Тони вздрогнул, прогоняя пивной хмель.
– В каком смысле, третий крик?
– Это все его расчеты. Он за время своего дежурства на тропе слышал три крика и понял, что они означают приближение очередного несчастья. Он пытался объяснить мне закономерность, но я не слушал. В чем дело? Не уходите, сейчас моя очередь. Э-э, а сколько криков слышали вы?
– Не знаю, – буркнул Тони. – Возможно, один мне приснился.
Спеша прочь из паба, он успел заметить, как Рой Берли берет его брошенные полпинты, бормоча: «Не пропадать же добру…»
Все в порядке, говорил себе Тони. Беспокоиться не надо, просто лучше вернуться в коттедж. Он неуклюже потыкал ключом в замок зажигания. Ржаво-желтая палитра Кэмсайда осталась позади, ей на смену пришла зелень. Тони казалось, он парит в стоящей на месте машине, пока пейзаж за окном стремительно меняется, или сидит в первом ряду в кинотеатре, где на экране бежит дорога; тут перед ним выскочил знак, уведомляющий о повороте – осторожно! Еле успел. Он сбавил скорость. Не стоило так рисковать. Но в голове крутились мысли о том, что кто-то наблюдал за ним из-за деревьев, возможно, привлеченный криками.
Над холмами лениво плыли пушистые облака. Когда «Приют фермера» промчался мимо, Тони мельком увидел поле и миниатюрный коттедж; деревья на Тропе пахаря выглядели плотной зеленой лентой. На съезде с шоссе его занесло, он с трудом удержал руль; дорога показалась до нелепости узкой. Его обдало густым цветочным запахом. Несколько птиц выводили замысловатые трели, а в остальном изнывающая от жары сельская местность была тихой и безлюдной.
Стволы деревьев в конце Тропы пахаря неустанно подергивались. Он зажмурился. Это всего лишь дрожащее марево. Надо сбавить скорость. Он почти дома.
Тони хлопнул дверцей машины, которая тот же распахнулась. Неважно. Он побежал по тропинке и, дернув калитку, сломал задвижку. Дверь коттеджа была приоткрыта. Он остановился в передней.
Казалось, весь коттедж наполнился его хриплым дыханием.
Листы с машинописным текстом были разбросаны по всему ковру. Темные кресла кто-то сдвинул, одно лежало на боку, обвивка из искусственной кожи порвалась. Рядом обнаружилось нечто маленькое, блестящее, красное. Тони поднял находку, и она испачкала ему пальцы. Это было обручальное кольцо Ди, густо вымазанное в крови.
Обыскав весь коттедж, Тони выскочил наружу и сразу увидел след. Когда он, сотрясаясь от беззвучных рыданий, перелезал через забор, колючая проволока впивалась в тело. Он бежал через поле, спотыкаясь и падая, к Тропе пахаря. Выцветшая трава вдоль оставленного кем-то следа вымазала красным отвороты на его брюках и руки. Деревья на Тропе пахаря яростно затряслись, то ли от ужаса, то ли от нетерпения. След коснулся их стволов, ведя его под сенью крон к тому, что лежало на тропе.
Оно было огромным. Больше всего походило на изодранный в клочья силуэт женского тела. Он переливался краснотой под деревьями; торс был около трех футов в ширину. В соответствующих местах «лица» кто-то аккуратно расположил два глаза.
Крик разорвал тишину на тропе, яростный вопль невыразимого ужаса. Тони содрогнулся и, спотыкаясь, двинулся вперед. Он как будто оцепенел и отупел. Разум отказывался воспринимать зримое; он ничего подобного никогда раньше не видел. Большая часть головы была спрятана в разветвлении древесного ствола. С веток свисало прочее.
Его губы как будто склеились. Добравшись до тропы, Тони не издал ни звука. Он не кричал, но слышал свой крик. Наконец осознал, что все крики издавало его собственное горло.
Он завертелся, помутневшим взглядом выискивая направление, где его не поджидал очередной кошмар. Такого направления не было. Он бесцельно замер, уставившись на пропитанный красным кляп у своих ног.
Когда все деревья задрожали, как водяные столбы, он услышал позади себя какое-то движение.
Хотя у него не было желания жить, понадобилось много времени, чтобы обернуться. Тони знал, что узор достиг завершения, и ему было страшно. Пришлось зажмуриться, прежде чем обернуться, потому что он все еще слышал крик, который должен был вот-вот издать.
