Малыш

Когда старушка подошла к магазинам, Даттон немного отстал. Хотя он держал руки как можно глубже в карманах, они дрожали. Все в порядке, сказал он себе, держись позади. Последнее, что тебе нужно – это чтобы она заметила тебя сейчас. Впрочем, он понимал, что медлит, так как теряет самообладание.

Ноябрьский ветер, налетая из переулков, встряхивал его. Торопливо пересекая очередной перекресток, вжимая в воротник дрожащую голову, он невольно вглядывался в дверные проемы, выискивая Томми, Мод или даже старину Фрэнка – кого угодно с бутылкой. Но никто не сидел, прислонившись к выкрашенным тусклой краской дверям, никто не пристроился под замурованными окнами; ничто не шевелилось, кроме комков промокшей бумаги и листьев. Нет, подумал Даттон, пытаясь обрести власть над своим разумом, прежде чем тот начнет дрожать, как и тело. Он не для того оставался трезвым так долго, чтобы сорваться сейчас, когда был так близок к тому, ради чего перестал пить.

Она оторвалась; между ними было уже четыре квартала. Маловато. Лучше нырнуть в ближайший переулок, пока она не обернулась и не увидела его. Но тогда хозяин какого-нибудь магазинчика может заметить, как он прячется, и вызвать полицию. Или она куда-нибудь свернет, пока он будет в переулке, и он ее потеряет. Сквозь щетину на щеках ползли капли пота; Даттон весь покрылся испариной, но не мог понять, жарко ему или холодно. Он заковылял быстрее, догоняя старуху, но через несколько шагов притормозил. Еще немного, и она могла на него взглянуть.

Страх пронзил его разрядом электрического тока, как будто пленка пота на коже приманила молнию. Он заставлял себя таращиться в витрины и наружные прилавки: водяные каштаны, стручковые перцы, баклажаны, дхал – такие названия были написаны на маленьких табличках на палочках, но все эти слова были ему чужими и не помогали собраться с мыслями. Трепетание крошечных ценников раздражало не меньше, чем зудящие щеки.

Затем Даттон услышал детскую коляску. Завывание ветра приглушало звук, но ошибки быть не могло. Он слишком часто слышал, как этот же звук приближается к дому и затихает в комнате этажом ниже. Скрежет ржавого металла прерывался коротким взвизгом, а потом все повторялось снова и снова. Это и была его цель, причина, по которой он оставался трезвым целую ночь. Он свел карманы пальто вместе, надежнее прижимая к груди спрятанный под одеждой железный прут.

Она добралась до болотистого лабиринта и руин за магазинами. Наконец-то! Даттон бросился бежать. Прут колотил его по груди, оставляя синяки. Прикосновение брючин к коже напоминало наждачку, икры ныли, но он все равно бежал, спотыкаясь, мимо угрюмых покупателей, вызывающе веселых продавцов, всей этой бесконечной уличной торговли, в которой ощущалось что-то призрачное. Как только она окажется подальше от магазинов, возле одного из полуразрушенных домов, он ее настигнет. Даттон тут же остановился, обливаясь потом. Ничего не выйдет.

Он стоял и безрадостно смеялся над самим собой, атакованный летающими газетами. Собрался убить старуху, да? Это он-то, не способный продержаться на любой должности дольше недели? Он, годами знавший всё про себя и работу – задолго до того, как служба социального обеспечения нехотя с ним согласилась? Он, чьим единственным достижением было еженедельное пособие, которое выдавали на почте? Он собирался ее убить?

Голос разума напоминал голос его матери. Напоминал слишком сильно, чтобы окончательно лишить Даттона присутствия духа: он мог бы парировать, что причина не в нем. Он помнил, как начал пить всерьез. Он в то время чувствовал, что, если служба соцобеспечения обратит на него внимание, у него получится сохранить рабочее место; но никто не потрудился скрыть безразличие, и вскоре после этого ему назначили пособие. Теперь все было по-другому. Он не нуждался в чьем-то одобрении. Он это доказал, не притронувшись к выпивке со вчерашнего дня. Раз уж у него это получилось, то что угодно получится.

Даттон протиснулся мимо женщины, катившей детскую коляску с продуктами, и побежал быстрее, чтобы избавиться от дрожи, охватившей тело. В ботинках слегка потрескивали полиэтиленовые пакеты, в которые были завернуты ступни. Он собирался убить старуху за высокомерный взгляд, которым она одарила его в холле, в точности как когда-то его мать; ведь его-то нищета заставляла страдать, а она выбрала кое-что похуже и выставляла напоказ свое счастье; ведь хотя ее волочащееся по земле пальто обросло толстой каймой грязи, а шов на спине лопнул и разверзся дырой, похожей на рот с потрескавшимися губами, на ее устах неизменно светилась сокровенная, непреклонная улыбка. Даттон позволил этим мыслям просочиться до самых глубин своей сути, где они скопились темным, тяжким бременем. Он собирался убить эту женщину, потому что она выглядела слишком старой, чересчур уродливой и иссохшей, чтобы жить; потому что каждый шаг был для ее тела мукой; потому что ее улыбка наверняка была застывшей гримасой боли; потому что ее немелодичное пение часто полночи не давало ему заснуть, как бы он ни стучал по полу; потому что он нуждался в ее сокровище. Она повернулась и пошла в обратную сторону, к нему и магазинам.

Даттон спрятал лицо в воротник и, спотыкаясь, побрел через дорогу. Хватит. Он попытался, он не способен на большее. Если бы обстоятельства не спасли, он бы потерпел неудачу. Его бы арестовали ни за что. Он неловко поправил прут под пальто, изнывая от желания от него избавиться. Взглянул на оболочку преждевременно разорвавшейся петарды, втоптанную в тротуар. Похожа на него. Он поспешно отвернулся, когда старуха оказалась напротив, и уставился в витрину магазина игрушек.

В ответ на него вытаращил глаза оранжевый младенец с толстыми, сморщенными, покрытыми пылью конечностями. Рядом, в темном пространстве между заблаговременно выставленными рождественскими украшениями и фейерверками для завтрашней ночи, показалось отражение старухи. Она катила свою коляску вдоль прилавка зеленщика, а потом отпустила. Даттон, хмурясь, пригляделся как следует.

Он был уверен, что старуха не толкала коляску, прежде чем разжать хватку. И все же та проехала мимо прилавка зеленщика, а потом резко остановилась. Он все еще всматривался, когда старуха вновь взялась за ручку и выкатила коляску из отражения куда-то в недра, полные игрушек. Он двинулся следом, почти не дрожа. Пусть ему не нужно ее богатство, чтобы заполучить шанс на лучшую жизнь, он все равно должен узнать, что спрятано в коляске.

Что за сокровище? Как он об этом узнал? Даттон попытался вспомнить. Бетти… нет, Мод сказала ему, в тот день, когда выпила не так много, чтобы впасть в беспамятство. Много лет назад она читала про старуху в газете: ее обманул какой-то мужчина, которого не смогли разыскать. Она отдала ему все деньги, драгоценности и дом, ее родня натравила на него полицию. Но чуть позже старуха сама обратилась к публике через газету, заявив, что никто ее не обманывал, а что она получила в результате состоявшейся сделки – не их собачье дело; и Мод предположила, что ей поверили, так как больше никто на эту тему ничего не писал.

Но вскоре Мод увидела в городе старуху собственной персоной, с коляской и улыбкой на устах. Ее часто замечали в толпе, а потом она переехала в комнату под Даттоном, постаревшая и усталая, но по-прежнему улыбающаяся.

– Выходит, она получила какую-то прибыль, – сказала Мод. – С чего бы еще ей лыбиться? Но где она это держит, вот в чем вопрос.

Она показала Даттону сохранившуюся газетную вырезку: с замызганной бумажки улыбалось знакомое лицо.

Старуха уже почти добралась до дома. Даттон споткнулся о плитняк, потрескавшийся и провалившийся, словно лед на озере. Железный прут нетерпеливо ткнул его в грудь, содрал кожу. Почти дошли. Надо помнить, зачем он это делает. Если сумеет удержать эту мысль в голове, то сможет ее убить. Он бормотал себе под нос; обложенный язык копошился во рту, как умирающая гусеница. Надо помнить.

Однажды Даттон зашел к ней в комнату. Он задался вопросом, случилось ли это месяц назад или два, а потом со злобой решил, что неважно. Он тогда оказался достаточно пьян, чтобы рискнуть, но не настолько пьян, чтобы понять увиденное. Пошатываясь, вошел в дом и направился прямиком в ее комнату. Зная, что она не запирает дверь, он не рассчитывал там что-нибудь найти, но все же был удивлен скудностью обстановки. В тусклом свете, проникавшем через грязное окно, обшарпанные обои местами облезли, местами вздулись. В углу стояла покосившаяся кровать – одна ножка сломалась, пусть ее и не было видно под соскользнувшей засаленной простыней. В остальном комната пустовала, и даже коляски в ней не было. Коляска. Ну разумеется.

Даттон пытался разглядеть, что в ней было. Прижимался щекой к окну каждый раз, когда слышал, что она приближается, но капор коляски все время мешал. Однажды он сбежал по лестнице и заглянул внутрь в тот миг, когда старуха открывала дверь, но она резко отдернула свое сокровище, как стул во время розыгрыша, и устремила на него взгляд, полный изумления, веселья и глубокого презрения.

А на прошлой неделе, на улице, Даттон был так пьян, что налетел на соседку и вырвал ручку коляски из ее рук. Зашатался, хотел повернуться и заглянуть под капор, но старуха уже пнула коляску так, что та покатилась по наклонной улочке, и кинулась на него с воплями, целясь ногтями в глаза. Когда он упал в сточную канаву, она отвернулась, смеясь вместе с зеваками. А когда он с трудом поднялся на ноги, упираясь рукой в промокший мусор, успел заметить, как коляска затормозила в нескольких дюймах от стены, как будто по собственной воле избежав столкновения.

В тот самый момент, ощущая под рукой скользкую дрянь, Даттон и принял решение. В его воображении старуха присоединилась к тем, кто над ним втайне смеялся: сотрудникам социальной службы, почтовым клеркам. Только она смеялась вслух, воодушевляя зевак делать то же самое. За это он ее прикончит. Он несколько дней убеждал себя, что поступит именно так. Скоро у нее не будет причин смеяться над его нищетой и над учетной книжкой, которую он сжимал в руке, стоя на почте в очереди за пособием. И прошлой ночью, корчась на своей кровати среди стен, по которым ползала живая тьма, слушая ее неумолкающее блаженное нытье, Даттон понял, что убьет ее.

Он убьет ее. Прямо сейчас.

Он побежал, засунув руки в карманы и сквозь ткань, как будто надев перчатки, держа металлический прут, мимо магазина, чьи окна были заколочены снятыми с петель дверями, мимо пустыря, где тихо свистел ветер, и – под собственным окном в боковой стене дома – мимо дремлющего, беспокойно потрескивающего высокого костра. Наверное, она уже добралась до своей комнаты.

Улица пустовала. На мостовой лежали кирпичи, неуязвимые для порывистого ветра. Даттон постоял на крыльце, прислушиваясь к звукам в доме. Ребенок в подвале не плакал; значит, жильцов не было на месте; никого в кухне; даже если старик из комнаты напротив Даттоновской у себя, он глухой. Даттон вошел в холл, шаркая ногами, и остановился, будто наткнувшись на невидимую преграду.

Он не мог сделать это здесь. Уставился на грязные и выцветшие завитки обоев, на цифры, нацарапанные над пятном, где когда-то висел телефон, на резкий поворот лестницы в полумраке за лестничной площадкой. Прут наполовину высунулся из-под пальто. Он мог прикончить старуху за магазинами, а это место чересчур знакомо. Он был не в силах вообразить, как убивает ее здесь, где от нехватки свежего воздуха погибало все, включая стремление к переменам – все без исключения, даже скрип половиц.

Но на самом деле половицы скрипели. Она должна была услышать этот звук. Внезапно Даттон почувствовал, что обливается потом. Она выйдет, увидит железный прут, поймет, что он задумал. Позвонит в полицию. Он вытащил прут, порвав петлю для пуговицы, и вломился в ее комнату.

Старуха стояла в дальнем конце комнаты, спиной к Даттону. Она отвернулась от коляски и наклонилась, как будто прижимая что-то к животу. Из ее рта вырывался тот самый звук, который так часто не давал ему спать – блаженный, убаюкивающий напев. «Малыш, – мурлыкала она, – малыш». Как будто обращалась к возлюбленному или ребенку.

Она вот-вот должна была его увидеть. Он быстро захромал вперед, ступая по толстому слою пыли, которая, взметнувшись, приглушила и без того тусклый свет, и замахнулся прутом, целясь старухе в голову.

Он забыл, какая эта штука тяжелая. Прут в ослабевших руках увлек его вперед. Он ощутил, как поддался ее череп, услышал под волосами приглушенный хруст. На миг – вцепившись в прут, упиравшийся в ее голову, прижатую к стене – он оказался с ней лицом к лицу, увидел ее глаза и рот, которые судорожно дернулись и обмякли.

Он отшатнулся – прежде всего потому, что заметил в ее угасающем взоре проблеск кривой усмешки. Потом старуха упала с гулким грохотом, на удивление громко, как нечто очень тяжелое. Из-под нее хлынула волна пыли, долетевшая до лица Даттона, который едва не чихнул, и осела на темном пятне, расползавшемся по бесцветным волосам.

Даттон зажмурился и, продолжая сжимать прут, прислонил его к стене, прижался лбом к тепловатому металлу. Желудок скрутило сильнее, чем утром, и по всему телу пробежала конвульсивная дрожь. В конце концов он сумел вновь открыть глаза и посмотреть вниз. Старуха лежала щекой в пыли, раскинув руки; ее волосы потемнели. Она ничего не прижимала к животу. В тусклом свете выглядела спящей пьяницей, мешком, пустым местом. Даттон вспомнил, как треснул ее череп, и поймал себя на том, что истерически, безудержно хихикает.

Он должен был действовать быстро. Кто-нибудь мог его услышать. Перешагнув через нее, он расстегнул фартук коляски и откинул его.

Поначалу он не смог разглядеть, что в ней находится. Ему пришлось наклониться, потом отодвинуться, чтобы не заслонять свет. Коляска была полна продуктов – капусты, какой-то ботвы, картофеля. Даттон озадаченно покачал головой, не веря собственным глазам. Подтащил коляску к окну, вовремя вспомнив, что нужно обернуть руку тряпкой, которую он носил вместо носового платка.

Оконные стекла напоминали дальнюю стенку очага. Даттон протер их носовым платком, но лишь размазал грязь. Снова заглянул в коляску. Она все еще была почти доверху забита продуктами, только возле изголовья оставалось свободное пространство около фута в поперечнике. Оно пустовало.

Он начал выбрасывать овощи. Картошка с грохотом покатилась по половицам, капуста последовала за ней, набрав пыли на листья. Овощи были свежими, но старуха не заходила ни в один из магазинов, и Даттон точно не заметил, чтобы она что-то крала. Он пытался вспомнить, что же на самом деле видел, как вдруг его замотанная рука коснулась чего-то на дне коляски: чего-то твердого, круглого… нескольких округлых предметов… уголка под одним из них, поверхности, обдающей холодом сквозь носовой платок… это стекло? Он потянул за уголок, и из тьмы вынырнула фотография в рамке, внутри которой перекатывались какие-то прозрачные шарики. Они чуть не выпали, прежде чем он положил фотографию на угол коляски, потому что его хватка ослабла, когда шарики разбежались в разные стороны, и старуха взглянула на него снизу вверх.

Она была на десятки лет моложе, и не было никаких сомнений, что это та самая женщина, которую показывала ему Мод. А вот и ее сокровища, преподнесенные ему на фотографии, словно на подносе. Он широко улыбнулся и наклонился, чтобы полюбоваться ими. Он застыл в этой позе, сгорбившись, не веря своим глазам.

Шариков оказалось четыре. Они были прозрачными, в них плавали светящиеся, медленно оседавшие точки. Даттон ошарашенно вытаращил глаза. Ближайшие частицы вспыхивали в лучах солнца, проникавших сквозь окно, и угасали. Разумеется, он ошибся. Несомненно, это не то, ради чего он страдал всю ночь. Но другого объяснения не оставалось. Старуха была абсолютно безумна. Сокровища, которые заставляли ее улыбаться, сокровища, за которые она боролась с ним, были не чем иным, как четырьмя шарами со снегом – вроде тех, какие он видел в десятках магазинов игрушек.

Он дернулся, словно от внезапной тошноты. Замотанной рукой с рычанием смахнул все четыре шара с фотографии.

Они упали не сразу. Они опускались достаточно медленно, чтобы он это заметил и вытаращил глаза. Они как будто плавно оседали, словно пылинки, своим вращением неимоверно напоминая планеты, завладевая его вниманием без остатка. В каждом из них возникал смутный образ: в одном – пейзаж, в другом – спокойный, сияющий лик.

Вероятно, все дело в том, под каким углом на них падал свет. Они падали так медленно, что Даттон все еще мог бы их поймать, мог спасти лик и пейзаж, которые почти разглядел, и другие образы, трепещущие на грани восприятия, похожие на сладостную и пронзительную песню, едва слышную издалека. Они падали медленно – и все же он успел лишь податься вперед, когда шары ударились об пол и разлетелись на осколки, словно вихрем лепестков. Даттон не услышал ни звука.

Он стоял в полумраке, дрожа. С него хватит. Трясущимися руками обернул испятнанный прут в носовой платок. Тряпка была достаточно большая; она всегда приятно оттопыривала карман. Он втянул воздух носом и спросил себя, пусты ли карманы старухи. Лишь наклонившись, чтобы их обыскать, заметил огромную выпуклость на ее пальто, на уровне живота.

Некий внутренний голос его предостерегал, но пальцы нетерпеливо расстегивали ее пуговицы. Он распахнул ее пальто, потревожив пыль. А потом отпрянул, ахнув. Под тканью с поблекшими цветочками было видно, что она на последнем месяце беременности.

Но это же немыслимо. Кто бы к ней прикоснулся? И, несомненно, на улице пальто не выпирало. Однако такой живот ни с чем не перепутаешь. Он отодвинулся от нее, уперся ладонями во влажную стену. Свет был таким тусклым и мутным, что Даттону казалось, он барахтается в грязи. Он уставился на распухшее безжизненное тело, а потом повернулся и сбежал.

На улице все еще не было ни души. Он, спотыкаясь, добрался до пустыря и сунул завернутый в тряпку прут поглубже в высокий костер. Завтра огонь уничтожит следы крови. Пока Даттон ковылял по разрушенным улицам, комната старухи висела у него перед глазами. В конце концов через два квартала у входа в какой-то дом он обнаружил Томми.

Рухнул на пороге и схватил предложенную Томми бутылку. Приторное вино хлынуло в горло, навстречу подступила желчь, но он проглотил и то, и другое. Когда ветер ударил ему в грудь, вино внутри как будто вспыхнуло. Не было ни беременного трупа в оседающей пыли, ни тускло освещенной комнаты, и его голова не раскалывалась. Он запрокинул голову и начал пить, не сдерживаясь.

Томми попытался вырвать у него бутылку. Горлышко больно ударило Даттона по зубам, но он зажал его губами и высунул язык, чтобы успеть собрать последние капли; затем швырнул бутылку в канаву, где она разбилась, пробудив эхо среди пустых домов. Когда он ее бросил, на улицу как раз выехал полицейский автомобиль.

Даттон сидел неподвижно, пока полицейские приближались. Томми быстро потащился прочь, стуча костылем. Даттон знал одного из полицейских – констебля Уэйна.

– Билли, мы не можем притвориться, что ничего не заметили, – сказал Уэйн. – Будь паинькой, и тебя отпустят утром.

Ненадолго вино размыло мир вокруг Даттона. Стены камеры были экраном, на который он проецировал изображения, сообразные звукам полицейского участка: шагам, крикам, телефонным звонкам, дребезжанию ложечек в чашках. Он выискивал взглядом граффити под новой краской, когда далекий, но отчетливый голос спросил:

– А Билли Даттон?

– Мог ли он проломить череп пожилой женщине? – ответил Уэйн. – Сомневаюсь, что он на такое способен, даже трезвый. Кроме того, я привез его сюда примерно в то же время, когда наступила смерть. Он и с бутылкой справиться не в состоянии, что уж говорить про убийство.

Позже молодой полицейский принес Даттону кружку чая и бутерброды с древним сыром, завернутые в вощеную бумагу, а затем наблюдал, хмурясь со смесью неодобрения и смущения, как Даттона тошнило. И все же, Даттон – хотя почти всю ночь пролежал, раскачиваясь от тошноты, часто вставал и на подгибающихся ногах бродил по камере, чувствуя, как тошнота оседает внутри, словно мутная примесь в жидкости, – не мог выкинуть из головы слова Уэйна. Они освободили его от угрызений совести. Он рискнул и проиграл, вот и все. Когда выйдет из камеры, сможет жить по-старому. Купит бутылку и отпразднует с Томми, Мод, а может, даже стариной Фрэнком.

В ночной дали он услышал странный звук, выделявшийся среди городского шума, собачьего лая, туманных горнов на Мерси. Он приподнялся на локте и прислушался. Звук приближался и делался узнаваемым: что-то вроде прерывистой металлической зевоты. Он скрежетал все громче, он был совсем рядом. Даттон проснулся с воплем и увидел, как Уэйн открывает дверь камеры. Наверное, это скрипучие петли.

– Самое время обратиться к кому-нибудь, кто сможет тебе помочь, – сказал Уэйн.

Возможно, он грозился дать адрес Даттона социальному работнику или кому-то в этом роде. Ну и ладно, подумал Даттон. Они не смогут силой проникнуть в его комнату, пока он не сделает что-то не так. Он не сомневался, что таковы правила.

В трех шагах от полицейского участка находился паб из сети «Вайн Лодж». Судя по всему, в полиции ему дали отоспаться, потому что паб был уже открыт. Даттон купил бутылку и перешел на противоположную сторону улицы, представлявшую собой границу бесхозного участка, куда он дошел следом за старухой.

Тусклый солнечный свет как будто сочился из разрушенных стен. Даттон брел по оранжевой грязи, мимо чьих-то следов, наполненных застоявшейся водой; вода скапливалась вокруг его ботинок, грязь громко хлюпала. Как только между ним и полицейским участком выросла преграда, он откупорил бутылку и выпил. Почувствовал себя цветком, раскрывшимся навстречу солнцу. Продолжая идти, не спрятал бутылку, когда заметил старину Фрэнка, сидевшего на крыльце покинутого дома.

– А вот и Билли! – крикнул Фрэнк, и в пустом окне показались остальные. На краю пустыря рыскала полицейская машина; наверное, они здесь спрятались.

Они, кто как мог, подошли поприветствовать его.

– Домой сегодня ночью не ходи, – предупредила Мод.

– Почему?

На самом деле не было никаких причин, по которым он не должен был знать – он мог бы рассказать им о подслушанных словах Уэйна, – но Даттон не хотел рисковать. Эти люди были готовы подозревать кого угодно; им нельзя доверять.

– Кто-то уделал старушку, – сказал Фрэнк. – Ту, что жила в комнате под тобой. Проломил ей башку и забрал ее детскую коляску.

У Даттона непроизвольно перехватило горло; вино потекло по губам, вокруг горлышка бутылки.

– Забрал коляску? – переспросил он, кашляя и прослезившись. – Серьезно?

– Ну да, я же стоял снаружи, когда ее выносили. Ты понимаешь, полицейские знали, что она вечно с коляской. Они туда заглядывали, проверяя, все ли в порядке. И кто-то сказал, что коляски нигде нет. Ее забрали.

– Короче, этой ночью домой не ходи. Можешь, если хочешь, согреть мою постель, – предложила Мод, шамкая беззубым сморщенным ртом.

– С какой стати кто-то решил ее убить? – спросила Бетти, прикрывая седыми волосами часть лица, изуродованную шрамами. – У нее же ни гроша за душой.

– А когда-то все было. Она была богата. И на все свои деньги что-то приобрела, – сказала Мод.

– Да какая разница. При ней не было ничего такого, за что стоит убивать. Правда же, Билли?

– Да, – ответил Даттон и поспешно продолжил: – В коляске ничего не было. Я знаю. Я как-то заглянул, когда она уходила в свою комнату. Она была беднее нас.

– Если только она не была ведьмой, – предположила Мод.

Даттон встряхнул бутылку, чтобы оживить вино. Через мгновение оно полностью завладеет им, он будет плыть по течению, а слова Мод – дрейфовать мимо, как обломки кораблекрушения в теплом море.

– Чего? – спросил он.

– Если только она не была ведьмой. Тогда она могла отдать все, что у нее было, включая душу, тому человеку, которого они так и не нашли, и получить взамен что-то, чего никто не мог увидеть, а если бы и увидел, то не понял. – Она, еле отдышавшись после такой тирады, глотнула вина.

– Эта женщина точно была ведьмой, – сказал Томми, ковыряя костылем в разломанных досках пола. – Я часто проходил мимо нее по ночам и слышал, как она напевает себе под нос. Что-то с ней было не так.

– Я пою, – грозно заявил Фрэнк и, вскочив, заорал «Вековечную скалу». – Я колдун? Колдун, да?

– Она пела не церковные гимны, это я тебе точно говорю. Если бы я не видел ее на улице, то сказал бы, что она из чернокожих. Это была музыка джунглей. Мумбо-юмбо.

– Она пела своему ребенку, – рассеянно сказал Даттон.

– У нее не было ребенка, Билли, – сказала Мод. – Только детская коляска.

– Он бы у нее родился.

– А ты у нас типа знаток, да? – насмешливо спросил Фрэнк. – Я бы ни в жизнь не догадался. Когда ее вынесли, она была плоской, как блин. Как камбала!

Даттон смотрел на Фрэнка так долго, как только мог, прежде чем был вынужден отвести взгляд от деформированного носа, похожего на клубнику. Похоже, он говорил правду. Два воспоминания кружили вокруг Даттона, пытаясь завладеть его мыслями: девчонка, которая однажды заглядывала в окно старухи, внезапно убежала и крикнула через плечо, как тогда показалось, неуместное оскорбление – «жирная корова»; труп на пыльном полу, несомненно, беременный, даже несмотря на тусклый свет.

– Плоская, как блин, – повторил Фрэнк.

Даттон все еще пытался что-нибудь понять, когда Мод спросила:

– Что это?

Даттон не слышал ничего, кроме шума собственной крови.

– Похоже на шум машины, – сказала Бетти.

– Маловато для машины. И, что бы это ни было, его надо смазать.

О чем они говорили? Почему они говорили о вещах, которых он не мог понять, которых даже не слышал, но они его беспокоили?

– Что?! – закричал Даттон.

Все уставились на него, тщательно сосредоточившись, и Томми сердито стукнул костылем.

– Уже не слышно, – наконец сказала Мод.

Воцарилось молчание, пока Бетти сонно не спросила:

– Если она была ведьмой, то где же ее фамильяр?

– Ее что? – спросил Даттон, когда бутылка расплылась и растворилась у него перед глазами. Бетти не понимала, о чем говорит. Он тоже не понимал, хотел даже крикнуть себе самому. Он тоже не понимал.

– Ее фамильяр. Такое, знаешь ли, существо, которое выполняет поручения. Приносит еду и так далее. Кошка или что-то еще. У нее ничего подобного не было. Она бы не смогла это спрятать.

Некуда прятать, подумал Даттон. В ее детской коляске… но коляска была пуста. Его макушка поднялась и куда-то уплыла; все это было неважно. Рука Бетти дрогнула на краю поля зрения, вино пролилось на Даттона. Он схватил бутылку, когда ее глаза закрылись. Хотел отпить, но не нашел собственный рот. Каким-то образом ему удалось заткнуть горлышко пальцем, и миг спустя он уже спал.

Проснувшись, оказался один в темноте.

Среди кирпичей, врезавшихся ему в грудь, нашлась и бутылка, все еще прилипшая к пальцу. Он поднялся на ноги, оглушенный грохотом посыпавшихся кирпичей, и сунул бутылку в карман, не вынимая пальца. На ощупь начал выбираться из дома, шмыгая носом, тщетно разыскивая свой носовой платок. Стена отпрянула, и он упал, оцарапал плечо. В конце концов ему удалось добраться до двери.

Наступила ночь. Среди городского шума уже взрывались шипящие фейерверки; далекие дымоходы на миг проступили на фоне белого пламени. Впереди, между покачивающимися стенами, огни магазинчиков еле заметно подмигивали Даттону. Он сделал глоток, чтобы защититься от налетающего ледяного ветра, потом сунул бутылку в карман и направился к огням.

Грязь дождалась его. Она с довольным хлюпаньем всасывала ступни. Забиралась в ботинки, просачивалась сквозь полиэтиленовые пакеты. Выступала из-под шаткого плитняка, где тот еще остался. Дат-тон зарычал и топнул ногой, отчего жижа попала на отвороты брюк. Она раскинулась перед ним, слабо поблескивая, куда ни кинь взгляд.

Какие-то автомобили срезали путь, сворачивая с главной дороги сразу за магазинами. Даттон постоял и подождал, пока их фары озарят ему маршрут сквозь грязь. Содержимое бутылки перелил в себя. Фары развернулись к нему, заставив лужи резко сверкнуть, выхватив из мрака серебристую сдвоенную колею, коснувшись чего-то маленького и темного между стенами слева от Даттона.

Он посмотрел в ту сторону сквозь тускнеющий бледный отпечаток фейерверка на сетчатке. «Что-то» было низким, приземистым; часть его была поднята, как капор. Внезапно он отпрянул от беспокойной тьмы и бросился бежать со всех ног. Упал с приглушенным всплеском, с трудом поднялся, его руки были в жидкой грязи и гравии, словно в перчатках. Заковылял к качающимся фонарям, озираясь по сторонам всякий раз, когда между стенами мелькали фары. Эти самые стены вокруг него казались такими же ненадежными, как земля.

Даттон достаточно приблизился к магазинам, чтобы отдельные уличные звуки отделились от приглушенного безымянного городского рокота, и там опять упал. Упал прямиком во тьму между стенами и завозился в скользкой грязи и мусоре. Поднявшись на ноги, в отчаянии огляделся по сторонам, пытаясь удержать мир в неподвижном состоянии. Уличные фонари то исчезали, то рывком возвращались на место, и снова, снова пропадали; стены вокруг дрожали и свешивались; вблизи от него, слева, на стене виднелся какой-то куцый выступ. Фары скользнули мимо, уточняя: нет, не выступ. Детская коляска.

В тот момент леденящей душу ясности он заметил уводящие во тьму двойные борозды, оставленные колесиками в грязи. Потом тьма ринулась на Даттона, ноги подкосились, и он потерял равновесие. Его против воли понесло к коляске.

За миг до того, как Даттон ее достиг, он вслепую пнул по ней. Чуть не упал, поскользнувшись, но почувствовал, как ступня ударила по металлу, и услышал, как штуковина перевернулась. Он развернулся, ринулся к кружащимся огням, изменив направление, когда они замерли. Когда в следующий раз мимо проскочили фары, он обернулся, чтобы посмотреть. Энергия движения развернула его спиной вперед, одновременно продолжая путь навстречу фонарям. Так или иначе, он был уверен, что видел, как опрокинутая коляска копошится в грязи и дергается, словно черепаха, пытающаяся встать на ноги.

Оказавшись среди магазинов, он почувствовал себя в безопасности. Это была его территория. Люди спешили домой с работы, дети бегали по поручениям; машины, груженные пакетами, протискивались в пригород, сигналя. Даттон предпочел бы остаться здесь, среди людей, а не возвращаться домой, в свою комнату.

Он побрел, неуверенно пошатываясь. Разглядывал витрины магазинов, содержимое которых расплывалось, как размытая картинка на экране телевизора. Дойдя до прачечной самообслуживания, остановился, нахмурившись, и не смог понять, почему. Он что-то услышал? Да, где-то среди нетерпеливого шума уличного движения послышался звук: скрежет металла, перемежаемый внезапным взвизгом. Это было что-то похожее, не совсем тот звук, который он помнил, и производила его какая-то машина. В прачечной самообслуживания все кружилось, вертелось; и прачечная, и тротуар тоже вертелись. Даттон заставил себя двинуться вперед, выругавшись, когда чуть не споткнулся о ребенка. Оттолкнул его в сторону и тут ударился о детскую коляску.

Из-под ее капора торчала распухшая безликая голова из синего пластика. Складки сморщенного червеобразного тела свисали с бортика коляски; внутри голубой прозрачной плоти свивалось, скручивалось белье, словно потроха. Даттон оттолкнул коляску, у него спазматически сжалась гортань. Женщина, катившая эту штуку, стукнула его и затолкала груз в прачечную самообслуживания.

Он беспомощно рванулся вперед, пытаясь восстановить равновесие. Грязь просочилась сквозь лопнувшие пакеты в ботинках и застряла между пальцами ног. Он упал на тротуар, ударившись всем телом. Когда кто-то попытался помочь ему подняться, зарычал и откатился в сторону.

Ему было холодно и мокро. Пальто впитало всю воду, которую он выжал из грязи во время падения. Он не мог пойти домой, не мог согреться в постели;

ему пришлось остаться здесь, на улице. Во рту был такой привкус, словно Даттон сам превратился в брошенную бутылку. Он озирался по сторонам, рявкая на каждого, кто приближался. Потом за продвигающейся рывками чередой автомобильных крыш увидел Мод, нырнувшую в переулок с бутылкой, завернутой в газету.

Именно это и было ему нужно. Над крышами зданий взмыл огненный шар, вертясь и завывая. Даттон бросился к пешеходному переходу, где два зеленых человечка пищали друг на друга с разных концов тропы между машинами. Он был почти у цели, когда из прохода между домами на него налетела детская коляска.

Он вцепился в нее и отшвырнул прочь. Это оказалась обыкновенная коляска, не страшно, он должен догнать Мод. Тут из-под капора высунулась белая голова на тощей шее и кивнула ему, голова без лица; потом завязки, благодаря которым она на этой шее держалась, развязались, и голова свесилась набок. Всего лишь чучело, выпрашивающее пенни на фейерверки по бросовым ценам . Не успел Даттон это осознать, как потерял равновесие и вылетел на дорогу перед тронувшейся машиной.

Визг тормозов, еще один, звон стекла. Даттон обнаружил, что видит над собой передний бампер. Колеса закрывали ему вид с обеих сторон, как наушники титанических размеров. Люди кричали друг на друга, кто-то орал на него, зеваки болтали и смеялись. Когда ему попытались помочь подняться на ноги, он разогнал доброхотов пинками и вцепился в бампер. Здесь его никто не тронет, он в безопасности, и пусть не тянут лапы. В конце концов кто-то схватил его за руку и не отпускал, пока он не встал на ноги. Это оказался констебль Уэйн.

– Ну ладно, Билли, – сказал Уэйн. – На сегодня хватит. Ступай домой.

– Я не пойду домой! – в панике закричал Дат-тон.

– Вы хотите сказать, что отправляете его домой и все?! – возмутилась женщина, перекрывая громкий лай своего пекинеса в курточке. – А как же моя фара?

– Я с ним разберусь, – пообещал Уэйн. – Мой коллега примет у вас заявление. – Он покрепче взял Даттона за локоть. – А ты, Билли, не доставляй мне хлопот.

Даттон обнаружил, что его тащат по улице в направлении дома.

– Я не хочу! – крикнул он.

– Хочешь, и я позабочусь о том, чтобы ты туда попал.

Пожарная машина, завывая, прокладывала себе путь в потоке машин. Из переулка, где стены трепетали в свете огромного костра, дети швырялись в пожарных камнями.

– Нет, – умоляющим тоном повторил Даттон. – Если вы меня заставите, я опять уйду. Я слишком много выпил. Я сделаю что-то плохое, я кому-нибудь причиню вред.

– Ты не такой. Ступай-ка к себе и проспись. Ты же знаешь, что по субботам у нас для тебя места нет. И, конечно, нынче вечером нам только тебя не хватало.

Они почти дошли. Уэйн бросил пристальный взгляд на дремлющий костер на пустыре.

– С этим надо разобраться, – проговорил он.

Даттон не услышал. Когда дом качнулся в его сторону, низко над головой взорвалась ракета, и темнота на миг отступила. В нижней части окна принадлежавшей старухе комнаты торчало что-то металлическое: ручка детской коляски.

Даттон опять начал вырываться.

– Я туда не пойду! – кричал он, лихорадочно подыскивая причину. – Я убил старуху! Я проломил ей башку, это был я!

– Ну хватит, хватит уже, – сказал Уэйн, втаскивая его по ступенькам. – Тебе повезло, я вижу, что ты пьяный.

Даттон обеими руками вцепился в косяк входной двери.

– Там что-то есть! – кричал он. – В ее комнате!

– Там вообще ничего нет, – сказал Уэйн. – Иди-ка сюда, я покажу.

Он запихнул Даттона в коридор и, включив фонарик, ногой распахнул дверь в комнату старухи.

– Итак, что у нас тут? – демонстративно вопросил констебль. – Ничего.

Даттон заглянул внутрь, готовый отпрянуть. Луч фонарика нетерпеливо прошелся по комнате, не обнаружив ничего, кроме пыли. Во время полицейского обыска кровать придвинули к окну. Металлическая штуковина, которую он видел в окне снаружи, была ее изголовьем.

Даттон обмяк от облегчения. Только хватка Уэйна удерживала его от падения. Он повернулся, когда Уэйн потащил его к лестнице, и увидел пасть тьмы прямо за лестничной площадкой. Она ждала его, шевеля губами.

Он попытался отпрянуть, но Уэйн становился все более нетерпеливым.

– Проводите меня наверх, – взмолился Даттон.

– Ох, опять какие-то ужасы? Ну же, быстрее. – Уэйн остался на месте, но посветил фонариком в пасть, которая потускнела. Даттон, спотыкаясь, поднялся по лестнице и добрался до губ, которые осторожно потянулись к нему. Он услышал, как констебль с шумом поднялся следом, и темнота отступила. Прямо перед ним, четко выделяясь в темноте, была его дверь.

– Включи свет, да побыстрее, – велел Уэйн.

Комната выглядела в точности такой, какой Дат-тон ее оставил. А почему бы и нет? К нему внезапно вернулась уверенность. Он никогда не запирал дверь, красть было нечего, но все теперь казалось таким знакомым и гостеприимным: смятая постель, явно пустой гардероб, чьи дверцы на проржавевших петлях застыли в открытом положении; умывальный таз; грязный счетчик с резервуаром для монет.

– Ладно, – сказал он Уэйну и запер дверь на засов.

Он долго стоял, прислонившись к ней, ожидая, пока все вокруг перестанет кружиться. Ветер задувал в распахнутое окно. Даттон не помнил, чтобы открывал его так широко, но это было не важно. Как только он почувствует себя достаточно уверенно, закроет окно и ляжет спать. Одеяло у самой подушки было приподнято, как капюшон, и манило к себе. Он услышал, как констебль Уэйн уходит. В конце концов донеслись звуки, судя по ним, дети уже успели разжечь костер.

Когда чернеющие клочья пламени потянулись к дому, Даттон проковылял к окну, чтобы его закрыть. Костер ревел, дышал жаром. Он с внезапной радостью вспомнил, что железный прут спрятан глубоко в пламени. Шмыгнул носом – дым щипал ноздри, – и тщетно поискал носовой платок. А-а, ну и ладно. Прищурился на черный предмет на вершине костра, которого только что достигли языки огня. Затем невольно отшатнулся. Это была та самая детская коляска.

Он захлопнул окно. Ярко-оранжевые лица взглянули на него, затем отвернулись. Ошибки быть не могло, он видел, как фотография под капором деформировалась от жара под треснувшим стеклом. Осторожно прислушался к своим чувствам и понял, что наконец-то может перестать сдерживать мысли. Погоня закончилась. Оно сдалось. И Даттон внезапно понял, почему.

Это и впрямь был фамильяр старухи. Даттон это понял, как только услышал Бетти, но не осмелился обдумать идею, потому что существо могло читать его мысли; демоны на такое способны. Старуха возила его в своей коляске, оно воровало для нее еду. Но жило не в коляске, а внутри старухи. Вот что Дат-тон видел в ее комнате, однако тварь выбралась наружу раньше, чем полиция нашла труп.

Он выключил свет. В комнате было почти так же светло из-за костра. Нащупывая пуговицы, Даттон снял верхнюю одежду. Стены тряслись, во рту опять появился помойный привкус. Неважно. Если не сможет спать, пойдет и купит бутылку. Завтра получит пособие. Теперь ему не надо бояться выходить на улицу.

Вероятно, оно бросилось в костер, ведь демоны жили в огне. Наверное, наконец-то поняло, что Дат-тон не такой, как старуха, и жить внутри него нельзя. Он проковылял к кровати. На подушке шевельнулась тень. Он застыл, а потом понял, что это тень от лежащего козырьком одеяла. Он откинул его.

И осознал, насколько складка одеяла по форме напоминала капор детской коляски, в ту самую секунду, когда длинные тощие лапы высунулись откуда-то изнутри кровати и мощные когти нетерпеливо нацелились его вскрыть.