Запаковано

Лицо мальчика трепыхалось внутри полиэтиленового пакета. Пакет надувался и оседал, словно умирающее сердце, в ритме тяжелого и частого дыхания ребенка, чьи легкие, похоже, отказывались втягивать сгустившийся пар. Его глаза под полиэтиленом выглядели серыми провалами, полными тумана. Когда он в отчаянии разевал рот, пакет прилипал к лицу, влажный и тугой, делая его похожим на упакованную, еще не совсем дохлую рыбу.

Это не было лицо его сына. Спеша в актовый зал, Кларк яростно потряс головой, чтобы выкинуть из нее видение. Оно могло воплотиться в жизнь, но Питеру хватило сообразительности и силы, чтобы разорвать пакет камнем, прежде чем попытаться его снять. Он оказался сильнее, чем… Кларк поспешно тряхнул головой и вошел в зал. Нельзя отвлекаться. Питер выжил, но не благодаря виновнику случившегося.

Собравшиеся школьники вскочили на ноги и умолкли. Кларк двинулся по боковому проходу, и запоздалый стук откидных сидений походил на последние капли завершающегося ливня. Где-то посреди приглушенного хора нервных покашливаний кто-то шуршал полиэтиленом. Когда он с ними разберется, они побоятся дышать без разрешения. Сделав пять решительных шагов, он оказался на сцене. Коротко кивнул преподавателям и повернулся к ученикам.

– Сегодня кто-то надел мальчику на голову полиэтиленовый пакет, – сказал он. – Я думал, вы все понимаете, что пришли сюда, чтобы научиться быть мужчинами. Я думал, что даже те из вас, кто в академическом смысле не блистает, научились отличать хорошее от плохого. Очевидно, я был неправ. Что ж. Если вы ведете себя как дети, можете не сомневаться, что и к вам будут относиться так же.

Школьники зашевелились; раздался шелест пластика. Кларк услышал, как за его спиной некоторые учителя напряженно подались вперед. Пусть протестуют, если им так хочется. До той поры, пока он в этой школе главный, ему и устанавливать дисциплину.

– Вы все будете стоять молча, пока виновный не сознается.

Перед ним тянулись ряды голов над воротами зеленых форменных костюмов, становясь чем дальше, тем меньше. Ближе к середине зала он разглядел голову Питера. Совсем забыл удалить его, но было уже слишком поздно. В любом случае, мальчик выглядел не столько раздосадованным оплошностью, сколько смущенным отцовским поведением. Не подумал ли он, что Кларк так относится к ученикам просто потому, что Питер – его сын? Вовсе нет; три года назад Кларк использовал тот же прием, когда кто-то бросил петарду одному мальчику в капюшон дафлкота. Хотя правонарушитель так и не объявился, Кларк был доволен, зная, что наказал его вместе с остальными.

Головы напоминали бильярдные шары, разложенные на сукне. То и дело какая-нибудь начинала беспокойно покачиваться, но тут же замирала, стоило Кларку устремить на нее пристальный взгляд. Целыми рядами ученики переминались с ноги на ногу. Тихо шелестел пластик, отвлекая Кларка от размышлений.

– Похоже, виновник – не мужчина, а трус, – сказал он. – Ладно. Кто-то должен был увидеть, что он сделал, и знает, кто он такой. Ни один мужчина не станет защищать труса от заслуженного наказания. Не переживай, что твои товарищи будет тебя презирать из-за того, что ты его выдашь. Если они не восхитятся тем, что ты поступил как мужчина, они сами не мужчины.

Ряды голов тихонько, гипнотически покачивались. Кто-то из них наверняка видел, что случилось с Питером; видел того, кто беззвучно подбежал к нему со спины на игровом поле, накинул на голову пакет, туго закрутил вокруг шеи и затянул узлом сзади…

В глубине зала, где-то рядом с Питером, кто-то украдкой шуршал полиэтиленом. Неужели виновный насмехался над Кларком? Он похолодел от ярости. Изучил лица, выискивая признаки беспокойства, которое должны были испытывать ближайшие к источнику звука ученики, однако все они сохраняли демонстративное спокойствие, включая Питера. Итак, ему отказали даже в таком элементарном содействии. Ну ладно.

– Несомненно, кое-кто из вас решил, что это простой способ избежать уроков, – сказал Кларк. – Я тоже так думаю. Значит, начиная с завтрашнего дня вы все будете собираться здесь после занятий и стоять молча на протяжении часа. Так будет продолжаться до той поры, пока мы не найдем виновного. Пожалуйста, сегодня обязательно предупредите родителей. Можете идти.

Он направился в свой кабинет, не оглядываясь; самим своим поведением вынуждал сотрудников продолжать укрепление дисциплины. Но, не дойдя до кабинета, почувствовал нарастающую досаду. Он уже взялся за дверную ручку, когда понял, в чем проблема. Питер, должно быть, по-прежнему чувствует себя жертвой в квадрате.

По коридору гурьбой несся класс, громко выражая свое недовольство; увидев его, ученики поспешно замолчали.

– Генри Клегг, – сказал он. – Иди в третий «А» и скажи Питеру Кларку, чтобы немедленно пришел ко мне в кабинет.

Он вглядывался в лица проходящих мимо мальчишек в поисках тех, кто что-то скрывал. Потом осознал, что успел повернуть ручку и толкнуть дверь, однако она не поддалась. Внутри раздавался какой-то сухой шелест. Он навалился на дверь всем телом, и она распахнулась. Бумаги взметнулись со стола и опали. Кларк закрыл окно, которое оставил приоткрытым; через спортивную площадку к нему подкрадывался туман. Наверное, сквозняк шуршал документами.

Несколько минут спустя Питер постучался и вошел. Он замер перед столом Кларка, явно не уверенный в том, как обращаться к отцу. На самом деле, подумал Кларк, мальчику следовало бы в школе называть его «сэр»; не было причин, по которым Питер должен был проявлять к нему меньше уважения, чем любой другой ученик.

– Питер, ты же понимаешь, я не имел в виду, что ты должен оставаться после уроков, – сказал Кларк. – Надеюсь, это не вызовет трудностей в общении с приятелями. Но знай, что для них я не могу сделать исключение.

На миг показалось, что он оправдывается перед собственным сыном.

– Ладно, – сказал Питер. – Папа.

Кларк кивнул, давая понять, что сын может вернуться к занятиям, но тот стоял, как будто набираясь решимости что-то сказать.

– Что такое? – спросил Кларк. – Ты можешь говорить со мной свободно.

– Один из учеников… спросил мистера Элланда, имел ли ты право… оставить нас после уроков, и мистер Элланд ответил, что, по его мнению, нет.

– Спасибо, Питер. С мистером Элландом я поговорю позже. А тебе пока лучше вернуться на его урок.

Он проводил сына взглядом, а затем некоторое время смотрел на закрытую дверь. Ему бы хотелось, чтобы Питер гордился его поступком, но мальчик выглядел смущенным и весьма обеспокоенным. Возможно, вопрос стоило обсудить с Питером дома, но это нарушило бы установленное Кларком плавило, согласно которому школьные дела обсуждались с сыном только в школе. Он достаточно владел собой, чтобы не нарушать собственные заповеди без веских причин.

Внутреннюю дисциплину он с Элландом обсудит позже. Кларк сел за стол, чтобы набросать письмо родителям. Небрежность в ношении школьной формы. Сообразное чувство гордости. Школа – это сообщество. Верность – добродетель, которую необходимо воспитывать во что бы то ни стало. Сегодняшнее падение стандартов.

Шелест бумаги отвлек его. Он исправил вред, который причинил Питеру, с Элландом разберется позже, и все равно был раздосадован. Чем? Бумага зашуршала, подсказывая ответ. Притворяться было бесполезно.

Он знал, что именно напомнил этот звук.

Точно так же шуршал пакет, который Кларк когда-то надел Дереку на голову.

Разум заметался, подбрасывая события, более достойные того, чтобы о них помнить. Думать о Дереке было трудно и даже болезненно. Иногда казалось, что вся жизнь Кларка устроена таким образом, чтобы вынуждать его возвращаться мыслями к этой истории.

Всякий раз, когда он сдавал экзамен, кто-то неизменно шуршал бумагой у него за спиной. Никто другой этих звуков не слышал; как-то раз после такого экзамена он повздорил с мальчиком, сидевшим позади, но остальные бедолагу защитили. Осознав, что звук раздается у него в голове, рожденный напряжением чувств, Кларк стал перед экзаменами готовиться к тому, что услышит его; он прилагал усилия, чтобы его не замечать, и привык. Он знал, что другого выхода нет; он нес заслуженную кару.

Затем был школьный спектакль; худший из всех инцидентов, вызвавший наибольшее смущение. Едва начав работать преподавателем, он поставил пьесу на основе собственного сценария по мотивам Шекспира, полный решимости произвести впечатление на коллег. Но Макбет выскочил раньше времени на вересковую пустошь, потому что из-за кулис донесся такой звук, словно кто-то пытался надуть воздушный шар, тяжело и болезненно дыша. Кларк бросился на поиски, однако обнаружил лишь робкого, сбитого с толку мальчика подле громовой машины. Тем не менее, директор школы в финале аплодировал долго и энергично. В конце концов, поскольку его самого никто не винил, Кларк прекратил допрашивать учеников.

С той поры в карьерном смысле он превзошел собственные ожидания. Теперь, сидя за столом, Кларк расслабился; он не помнил, случалось ли ему чувствовать себя так спокойно наедине со своими воспоминаниями. Конечно, неприятные случаи бывали и позже. Как-то весенним вечером он сидел на скамейке в парке с приглашенной на свидание Эдной, и, отведя взгляд от умиротворенного зеленого заката, увидел застрявший среди ветвей надутый полиэтиленовый пакет. Сражаясь с легким ветерком, тот как будто тяжело дышал; потом начал вяло колыхаться. Кларк в смятении ринулся через лужайку, но не успел добежать до пакета – тот унесло во тьму среди деревьев, где он исчез, покачиваясь. На миг, смутно ощущая подступившую панику, он вспомнил безымянного мальчика, стоявшего рядом на групповом фото одноклассников – того, чье лицо выглядело размытым серым пятном. Эдна ни о чем не спросила, и он был рад забыть об этом инциденте. Но паника, выходит, притаилась среди воспоминаний.

Она походила на ужас, который Кларк испытывал в ожидании рождения Питера. Тот был поздним ребенком; могли возникнуть осложнения. Кларк терпел, пытался дышать равномерно, сдерживать эмоции; паника его караулила. Если в мире существовала справедливость, хотя бы Эдна должна была выжить. Он услышал за поворотом больничного коридора чьи-то быстрые шаги; деловитый шелест ткани – медсестра. Паника вынудила его застыть столбом; он понял, что звук несет смерть. Однако медсестра, наверное, свернула куда-то и из-за поворота так и не появилась. Вместо нее пришел врач и предложил Кларку взглянуть на жену и сына. Единственный раз в жизни он вынужден был умчаться в уборную, потому что его стошнило от облегчения.

И как если бы он вырвал то, что его мучило, паника больше не возвращалась. Но Дерек прятался где-то в закоулках его разума и ждал. Всякий раз, когда мысли касались воспоминания, оно пряталось глубже; случившееся казалось ему все более позорным и ужасным. Он так и не смог повстречаться со своим прошлым, не отводя взгляда.

Но почему бы не теперь? Кларк всмотрелся в бездны памяти, не дрогнув. С Питером разобрался, позже разберется с Элландом. Он чувствовал свою неопровержимую правоту, свою неспособность ошибаться. Он поступил бы несправедливо по отношению к себе, если бы не воспользовался такой возможностью.

Кларк подался вперед, будто проводил собеседование с собственной памятью. Он вынудил разум сосредоточиться на воспоминаниях, попытался расслабиться, внушить себе, что все хорошо. Бояться нечего, он в полной безопасности. Надо доверять собственному врожденному чувству справедливости; забыть о случившемся означало бы предать свои принципы. Кларк собрался с духом, зажмурился. В возрасте десяти лет он убил сверстника.

Они с Дереком играли в конце улицы, вблизи от заброшенной железнодорожной ветки. Они не должны были туда ходить, но родители редко это проверяли. Летнее солнце пыталось стряхнуть сажу, возносившуюся с дымом из заводских труб. Мальчики играли в космонавтов, вдохновленные смятой обложкой журнала, попавшейся среди мусора. А еще они нашли полиэтиленовый пакет.

Кларк надел его первым. Стоило вдохнуть, и полиэтилен окутывал уши, словно одеяло; собственное дыхание заглушало все прочие звуки, воздух внутри прилипающего к лицу пакета сделался одновременно удушливым и влажным. Затем Дерек забрал его себе.

Кларку он на самом деле не нравился и даже не был его настоящим другом. Дерек был пронырливым, хватал чужие игрушки, жестоко подшучивал над другими, а потом ныл, если ему отвечали той же монетой. Поступая неправильно, он пытался переложить вину на кого-то еще… но в тот день Кларку было совершенно не с кем поиграть. Они изображали космонавтов, гоняющихся за марсианами по пустынной поверхности Луны, но шлем Дерека все время слетал. Кларк затянул его потуже на затылке приятеля и аккуратно завязал.

Они бегали, пока Дерек не упал. Он лежал посреди мусора, брыкался и тянул за пакет, обвивший шею. Пакет то надувался, словно шар, то прилипал серой кожей. Его ногти тихо скрипели по полиэтилену; он издавал такие звуки, словно пытался откашляться. Когда Кларк наклонился, чтобы помочь, мальчик вслепую злобно его пнул. Взволнованный увиденным, рассерженный отпором, Кларк убежал. Осознав, что не понимает, куда бежать, запаниковал и сидел в уличном туалете несколько часов – еще долго после того, как затихли женские крики и уехала скорая помощь.

Хотя никто не знал, что они с Дереком были вместе, – сестра Дерека и ее парень должны были держать мальчика при себе, гуляя в парке, – Кларк на грани паники ждал, когда отец Дерека постучит в дверь. Но на следующий день мать сказала, что с Дереком приключился несчастный случай; его предупредили, чтобы он никогда не играл с полиэтиленовыми пакетами, и все. Много лет спустя, наблюдая за дракой, он решил, что этого недостаточно; родители слишком многих его одноклассников были недостаточно хороши для своих детей; тогда-то Кларк и понял, чем хочет заниматься. К тому времени он уже расслабился, прогнав тревогу в глубины подсознания.

Он позволил себе забыть, но сегодня тщился кого-то наказать за менее серьезное преступление.

Нет. Это совсем другое. Кто бы ни сыграл злую шутку с Питером, он, похоже, знал, что делает. Но Кларк в свои десять лет не понимал, что происходит с Дереком. Ему вообще не нужно было испытывать угрызений совести.

Убедив себя, что таковы факты, Кларк наконец-то вспомнил, почему их все же испытывал. Он сидел в сортире, слушал крики. Потихоньку его губы растягивались в коварной ухмылке. Так Дереку и надо. Для разнообразия жестоко подшутили над ним. И он не сможет дать сдачи. Обняв себя за плечи, Кларк раскачивался на толчке, негромко хихикая, и виновато вздрогнул, когда кто-то робко постучался и потревожил его.

Он присмотрелся к этому воспоминанию. Оно больше не заставляло его корчиться; в конце концов, он был всего лишь ребенком. Наконец-то сможет рассказать обо всем Эдне. Это его больше всего беспокоило тем вечером в парке: неправильно, что он не мог ей рассказать. Нарушенная справедливость омрачила их брак. Он широко улыбнулся.

– Я не понимал, что делаю, – проговорил вслух.

– Но теперь понимаешь, – раздался приглушенный голос за спиной.

Кларк вскочил на ноги. Он задремал. Позади него, конечно же, было только окно и неспешный туман. Он взглянул на часы. Надо поговорить с шестиклассниками об этике: он чувствовал, что эта тема доставит ему больше удовольствия, чем обычно. Закрывая за собой дверь, он заметил, как что-то шевельнулось в неясной гуще деревьев за спортивной площадкой, словно исчезающий след воспоминания: без сомнения, еще одно дерево.

Когда ученики снова расселись по местам, он подождал немного, надеясь, что они усомнятся в этичности оставления после уроков в соответствии с его приказом. У них должно хватить мужества спросить его об этом. Но они только молча смотрели на директора, и он начал обсуждать взаимосвязь между законами и моралью. Христианская страна. Долг человека перед обществом. Всеобщая обязанность содействовать законности. Отправление правосудия. Справедливость.

Расхаживая по проходам между партами, он вещал с растущим пылом, а потом случайно выглянул в окно. На опушке стоял мужчина в серо-коричневой бесформенной одежде. В почти угасшем солнечном свете его лицо казалось тусклым, черты – смазанными. Из-за теней или тумана казалось, что серая масса его лица трепещет.

Дворник прятался в дальнем нижнем углу окна, словно деталь, которую художник втиснул в картину в последний момент. Он делал вид, что пропалывает клумбы.

– Кто этот человек? – сердито вопросил Кларк. – Он не имеет права здесь находиться.

Но оказалось, что кроме дворника, никого нет.

Кларк попытался продолжить с того места, где прервался. Возраст, с которого человек несет ответственность: кажется, кто-то из учеников об этом спросил – он, вроде, слышал голос. Возраст наступления полной дееспособности. То, что не может быть использовано в качестве оправдания. Совесть нельзя заткнуть. Закон не освобождает от моральной ответственности. Нельзя страдать от чувства вины, не будучи виновным. Кто-то стоял за окном.

Когда Кларк резко повернулся, по какой-то причине – быть может, из-за нервного тика, от которого у него подергивалось веко – лицо мужчины приобрело цвет тумана и затряслось. Но стоило приглядеться, и на спортивной площадке не было никого, кроме тумана и сумерек, и все это сливалось в мрачный расплывчатый пейзаж, будто на утонувшей картине.

– Кто это был? – резко спросил Кларк. – Вы его видели?

– Мужчина, – сказал Пол Хаммонд, мальчик со сверхъестественным чутьем. – Выглядел так, словно с ним вот-вот случится припадок.

Больше никто ничего не заметил.

– Работай как следует! – крикнул Кларк дворнику. – Смотри в оба. Он скрылся вон там, за углом.

День пролетел незаметно; занятия в школе почти закончились. Директор подыскал фразу, которая стала бы итогом урока.

– Помните: тот, кто не в силах встретиться лицом к лицу со своей совестью, не имеет права зваться мужчиной.

На последних словах ему пришлось перекрикивать звонок.

Он направился в класс Элланда, мантия развевалась у него за спиной. Учитель беседовал с группой мальчиков.

– Когда закончите, пожалуйста, зайдите ко мне в кабинет, – сказал Кларк, встревая.

Ожидая в своем кабинете, он чувствовал себя спокойным, как расстилавшийся за окном туман. Вид напоминал тихий пруд; пруд, чья непроницаемая неподвижность скрывала глубины; неестественно тихий и непрозрачный пруд; пруд, из глубин которого поднималось нечто, готовое вот-вот всплыть на поверхность. Должно быть, дворник, который что-то ищет в тумане. Кларк сердито встряхнулся и повернулся, когда вошел Элланд.

– Вы ставите под сомнение мои полномочия перед своим классом?

– Не совсем, нет. Я ответил на заданный детьми вопрос.

– Не уклоняйтесь от сути. Вы прекрасно понимаете, о чем я. Я не допущу, чтобы дисциплина в моей школе была подорвана таким образом.

– Мальчики в этом возрасте отлично чувствуют лицемерие, знаете ли, – сказал учитель, пресекая нотации Кларка в зародыше. – Меня спросили, что я думаю. Я не умею убедительно лгать, и мне даже в голову не пришло, что вы захотите, чтобы я так поступил. Уверен, они сочли бы мою ложь неприятнее правды. И дисциплину это бы не улучшило, верно?

– Не надо меня допрашивать. Вы не понимаете, что сказали в присутствии моего сына? Для вас это ничего не значит?

– Но именно ваш сын спросил, что я думаю.

Кларк уставился на него, надеясь уловить признаки лжи. В конце концов пришлось отпустить учителя на все четыре стороны.

– Продолжим завтра, – заявил директор, не вдаваясь в подробности. Элланд говорил правду и был явно удивлен этим выяснением отношений. Но это означало, что Питер солгал отцу.

Кларк бросил черновик письма в свой портфель. Нельзя терять ни минуты. Он должен немедленно отправиться вслед за Питером домой и наставить мальчика на путь истинный. Ребенок, способный на одну ложь, способен и на многие другие.

Где-то в лабиринте коридоров кричали мальчики, и деревянное эхо их шагов затихало. У двери в туман Кларк заколебался. Возможно, Питеру было трудно разговаривать с ним в школе. Он снова спросит его об этом инциденте дома, чтобы дать последний шанс. Не исключено, отчасти Кларк сам виноват, раз не объяснил, как сыну следует общаться с ним в школе. Он должен был убедиться, что Эдна, нежная и тревожная, не вмешается. Он настоит, чтобы она оставила их наедине.

Туман делал вид, что расступается перед его решительным шагом. Теперь это был по-настоящему густой туман, а не дымка: деревья вырастали из него, черные и блестящие, а затем снова рассеивались. Одно дерево зашелестело, когда Кларк проходил мимо. Но ведь на нем не было листьев? У Кларка не было времени вернуться и проверить. Должно быть, это шум проволочной сетки вокруг ствола, приглушенный и искаженный туманом.

Дом был в полумиле, путь к нему пролегал по трем широким улицам. Питер, должно быть, уже добрался туда с группой друзей; Кларк надеялся, что он не пригласил их зайти. Не важно; они наверняка уйдут, увидев директора.

Автобусы ползли по двустороннему шоссе, их двигатели звучали приглушенно и хрипло. В тумане проступил набросок фонарного столба, овеществился, потемнел; и еще один, и еще. На еле видимой разделительной полосе раздавался слабый, но назойливый шелест, как будто бредущий за Кларком по пятам. Эту улицу всегда плохо убирали. Но не было ветра, который мог бы всколыхнуть мусор и вызвать звук, терпеливо и целеустремленно крадущийся за ним, вырывавшийся вперед при каждой остановке, делавшийся все громче. Кларк вздрогнул, когда совсем рядом возникло нечто темное, но это была машина. Должно быть, именно она потревожила мусор на дороге. Он пропустил автомобиль, и шум колес затих где-то впереди.

По мере приближения ко второй улице белый яркий свет ртутных ламп постепенно смешался с более теплым оранжевым сиянием натриевых фонарей, выделявшимся в холодном тумане. Машины катили мимо, словно безмолвные катафалки. Туман впитал натриевое свечение и окутал Кларка плотным оранжевым слоем, он как будто угодил в колышущийся на ветру мешок. Почувствовал, что задыхается. Ну да, господи боже. Туман забил его легкие. Скоро он будет дома.

Кларк свернул на третью улицу, где и располагался его дом. Оранжевый мешок скользил вместе с ним по-над белеющим тротуаром. Туман казался слишком густым, почти жидким, и фонарные столбы медленно выплывали из него, оставляя за собой оранжевые полосы. Шагая в гнетущей тишине, Кларк понял, что не встретил по пути ни души. Внезапно он обрадовался: увидел, как впереди вынырнул темный силуэт, с которого струился туман; навстречу ринулось пустое лицо. Но нет, Кларку померещилось. Он был у своего дома.

Пока он возился с ключами, ближайший уличный фонарь сверкнул через прореху в беспокойном тумане. Лампа была очень яркой, ее свет проникал сквозь плотные занавески, которые Эдна повесила в передних комнатах; у подножия фонаря стоял человек. Он был одет как бродяга, в древние лохмотья, и лицо в оранжевом свете тускло блестело, как бронза. Кларк бросил на него косой взгляд, не прерывая поиски ускользающих ключей, и заметил, что у чужака как будто нет лица, лишь блестящая, почти неподвижная поверхность. Он обернулся, вытаращил глаза на тротуар, но там оказалось пусто. Туман, который, наверное, и скрыл лицо бродяги, снова сомкнулся.

Свет горел только в одной комнате: кухне, расположенной в дальнем конце коридора. Наверное, Эдна и Питер были там. В доме царила тишина, значит, мальчик не пригласил своих приятелей. Кларк закрыл входную дверь, радуясь, что ему больше не придется видеть всюду один лишь туман, и поспешил по коридору. Он сделал три шага и почувствовал под ногами что-то скользкое. Пригляделся в слабом свете, падавшем из кухни. Это оказался полиэтиленовый пакет.

Мгновение спустя – в голове что-то как будто сжалось и потемнело, когда он поспешно выпрямился, – Кларк понял, что это один из пакетов, в которых его жена хранила продукты. Несколько таких же были разбросаны по всей прихожей. Наверное, выронила их случайно, не заметила. Он ринулся по коридору на свет, к тихой кухне. Там оказалось пусто.

Он начал звать Эдну и Питера, бегая по дому, поскальзываясь на разбросанных пакетах, и ушиб плечо о стену. Распахнул дверь столовой, но, хотя от его резких движений фарфоровый сервиз зазвенел, внутри было пусто. Он ринулся дальше, спотыкаясь, и распахнул настежь дверь гостиной. В комнату проникало слабое оранжевое свечение. Он рассеянно шарил рукой в поисках выключателя, когда заметил Эдну и Питера, которые сидели и ждали его в темноте. Их головы поблескивали.

Спустя очень долгое время он включил свет.

И сразу же выключил. Он увидел достаточно; он увидел их разинутые рты, затянутые пластиком. Сознание отказалось увидеть их глаза. Он стоял в оранжевой темноте, вглядываясь в неподвижные фигуры. Когда же издал звук, тот разнесся по всему дому.

Наконец Кларк, спотыкаясь, вышел в прихожую. Идти ему было больше некуда. Он понял, что момент настал. В освещенном дверном проеме кухни маячил силуэт: мужчина, расплывчатый, как туман, и очень худой. Его окоченевшие руки судорожно поднялись, возможно, превозмогая боль, а возможно, он наслаждался моментом. Существо взглянуло на Кларка серыми пятнами глаз, а потом с тихим шелестом обнажило голову.