Слова, имеющие значение

Что ж, аминь так аминь, ведь слова, как выяснилось, имели значение. Похоже на начало рассказа. Ну, я-то знаю, что из этого утра получился бы хороший рассказ, а значит, его надо записать. Соберусь-ка с мыслями, как говаривал мой отец.

Зло – это то, о чем можно прочитать, но прочитанное дает о нем в лучшем случае приблизительное представление. (Так-то лучше!) Даже Библию иногда можно читать как художественное произведение, если не напрячь мозги. Мне повезло, потому что с Библией меня познакомил отец, а не один из тех учителей, которые пытаются внушить ученикам, что ее не надо понимать буквально. Но нынче зло весьма коварно. Оно принимает формы, которые в Библии не описаны. Оно проникает через почтовый ящик, в простом коричневом конверте с маркой за три пенса.

«От Майка», – подумала я, услышав, как что-то упало в ящик. Я была на кухне, готовила завтрак отцу. Майк – мой парень, первый и единственный, с которым все всерьез. От него до меня всего лишь несколько автобусных остановок, но мы часто обмениваемся письмами, потому что я успокаиваюсь, читая их в течение дня. И мой отец больше не настаивает на том, чтобы их открывать, потому-то Майк все больше становится моим парнем. (Конечно, я не назову его Майком, если отправлю это куда-нибудь; на самом деле, он в истории не появится, если я не заставлю.) Короче, я убавила огонь на плите и отправилась за письмами.

– Наша? – спросил из своей комнаты отец, имея в виду почту.

– Да так, ерунда всякая, – ответила я, так как сперва показалось, что и впрямь ерунда. Простой коричневый конверт на мое имя, без обратного адреса. – Просто какая-то реклама.

– Избави нас от рекламы, – выдал отец на удивление неудачную шутку, как случается время от времени. Думаю, всем мужчинам свойственно желание кого-нибудь шокировать, даже Майку, хотя у него отличная выдержка. Я бросила конверт на кухонный стол и отнесла отцу омлет. Балую его по выходным; в те дни, когда работаю, успеваю только нарезать грейпфрут.

А вот конверт я ему не отнесла. Не знаю, почему – я, конечно, испытывала угрызения совести и твердила себе, что не хочу его беспокоить.

– Прости, – сказала я. – Выбросить его?

– Ну да, если только внутри нет чего-нибудь полезного, – ответил отец.

На нем не было халата, поэтому я оставила поднос у двери в комнату, однако он высунул голову в коридор и улыбнулся мне. Он часто так делает, и его волосы обычно торчат во все стороны, образуя серебристый нимб; как будто фигура на витраже ожила ради возможности улыбнуться. Не думаю, что это богохульное сравнение. Я спустилась вниз и съела собственный завтрак, а конверт все это время лежал передо мной, дожидаясь своей очереди.

Искушение – ужасная вещь, потому что оно проникает в мысли и устраивает там кавардак. Я то тянулась к конверту, то отдергивала руку. Понимаете, я начала думать, что кто-то прислал мне рекламный проспект с перечнем тех штуковин для любовных утех, чье распространение пытаются пресечь. Подумать только, кому-то недостаточно таинства брака! Я знаю, что мы с Майком все сделаем как надо. И все же меня настораживал тот факт, что я не могла предугадать, сколько успею увидеть до того, как порву содержимое конверта в клочки или отнесу отцу, который поймет, как поступить. Я уже хотела выкинуть его нераспечатанным, только вот подумала, что пора бы вести себя как подобает взрослой женщине; и все же голова моя от таких мыслей гудела.

– Итак, прямиком в уста адовы, – сказала я себе, схватила конверт и вскрыла его, затаив дыхание. Вытряхнула содержимое и так ахнула, что пришлось затаить дыхание на случай, если отец услышал.

Не то чтобы меня полностью успокоило то, что я обнаружила. Это была брошюра в переплете из мягкого черного материала, который переливался на свету. На ощупь он напоминал мех. Я вздрогнула, потому что под такой соблазнительной обложкой вряд ли таились страницы с невинным содержанием. Потом зажмурилась, открыла брошюру вслепую и…

«Нас». И это было все: единственное слово на странице, написанное изящными розовато-лиловыми буквами на более темном фиолетовом фоне. Это было странно – и даже более чем странно, потому что слово в последнее время постоянно вертелось у меня в голове: мы, наша, нас. Не думаю, что места в дневнике хватит для разъяснений, если я хочу довести свой рассказ до конца. Помню, я задалась вопросом, все ли страницы такие, и нет ли на них слов, которые мне не следует читать. Так или иначе, я собралась с духом и перевернула страницу.

Следующим оказалось «Введи», перламутрово-розовое на розовато-лиловом фоне. Я уставилась на него, потому что цвета показались мне красивыми и умиротворяющими, как рисунок в восточном стиле на нашем чайном сервизе. Потом страницы замелькали в моих руках. Пришлось остановиться, но не потому, что я углядела какое-нибудь неприличное слово, а потому что цвета начали пульсировать перед глазами, как в сломанном калейдоскопе.

И я чуть не забыла наполнить ванну для отца. Наверное, это показывает, насколько брошюра, скажем так, прельстила меня. Но я в тот момент не понимала, что происходит. Побежала наверх и открыла краны.

– Прости, папа, – крикнула через стенку. – Зачиталась.

– Уверен, ты не виновата, – ответил он. – День надлежит тратить с пользой.

Я услышала, как он ставит поднос на лестничную площадку, пока закрывала воду. Я отнесла его в кухню и, пока мыла посуду, задумалась.

«Наш», – повторяла я в мыслях снова и снова. Так и работала брошюра, запуская когти прямо в мозг, и все только начиналось. Чтобы побороть смятение, я стала думать о находке как таковой. Она напомнила мне сборник стихов, который как-то раз показал Майк. Там было кое-что такое, что мне читать не положено, и он извинился. Но кое-какие стихи выглядели просто словами, красиво разбросанными по странице, и я подумала – может, брошюра из той же области? Кому что нравится, конечно. Я даже вообразила, что Майк мог прислать брошюру в подарок!

От себя иной раз защититься невозможно. Это потому, что мы врем сами себе. Я должна была дождаться, когда отец спустится вниз, и показать ему брошюру, но решила, что от ее прочтения вреда не будет. На моих детских качелях сидела птица и чистила перышки, а сад от росы сверкал, будто звездное небо. Мысль о том, чтобы послушать птичьи трели и почитать, показалась мне привлекательной. Так что я села за стол и стала медленно знакомиться с брошюрой с самого начала.

Слово «должникам» заставило меня нахмуриться. «Не оставайтесь должными никому ничем», – пришло мне на ум, хотя брошюра, похоже, намекала на что-то другое. Но я сказала себе, что слово не имеет значения; художнику просто понадобился некий темно-синий узор на сиреневом фоне.

Кто же мог создать эту штуковину? Вот мысль, которая шокирует меня больше всего, но, быть может, этот человек был обманут самой идеей, которая желала воплотиться, и то же самое происходило со мной. Я испытываю лишь отвращение к самой себе, когда вспоминаю, как выглядела в тот момент: голова моя клонилась к столу, глаза и мозг существовали отдельно друг от друга. Глаза впитывали цвета, а мысли в голове метались, и те из них, что принадлежали мне, потихоньку сдавались под натиском иных мыслей. Голова раскалывалась, и я искала успокоения в том, как цвета медленно сменяли друг друга. Я забыла, где следует искать истинный покой. Следующим было слово «прощаем».

«Кто умеет, тот делает, а кто не умеет – учит», – как-то раз крикнула моя мать отцу, и я это услышала. Конечно, она не всегда так разговаривала, она намеренно высказалась по-простецки. Она умерла от рака, когда мне было десять, и мы с отцом молились за упокой ее души перед каждой трапезой. Я скучала по ней, хотя отец считал это самонадеянностью: все в руках Божьих. Кое-что от мамы еще оставалось в нашем доме даже после того, как отец отдал ее одежду отцу Мерфи. Ее письма лежали в ящике стола в отцовской комнате, и он удостоил ее фото высокой чести, поставив в гостиной рядом с Пресвятым Сердцем. Вот о чем я подумала, когда увидела это слово. Столько всего – из-за одного слова! И я вспомнила их ссору.

«Прости ее», – рыдала я. Я чувствовала себя виноватой, ведь в некотором смысле все действительно случилось из-за меня; мама гордилась мною, потому что учительнице понравился рассказ, который я написала, но отец заявил, что художественная литература никому не нужна, ведь существует Библия. Оглядываясь назад, я думаю, он хотел, чтобы я написала не сказку, а что-нибудь, что он мог бы продавать в своей лавке католических книг. Но тогда я не понимала; я вжалась в диван, плакала и кричала, чувствуя, что со стороны моей матери было неправильно выступать на моей стороне против моего отца. «Кто умеет, тот…» Я услышала ее крик и побежала к отцу, чтобы вступиться за нее. Я чувствовала, что он ко мне прислушается, и через некоторое время, подняв руку и призывая к тишине, он так и поступил. Я опять испытал угрызения совести, когда мама умерла… на самом деле, они оказались еще сильнее, но я так и не поняла, почему.

Впрочем, потом мы с отцом сблизились; в доме и во мне больше не было прежнего напряжения – наверное, потому что я знала, что моя мать с Господом. Когда я привела Майка, – мы повстречались в библиотеке, где оба работаем, – возникло напряжение иного рода; странное напряжение, потому что я им в некотором роде наслаждалась, хотя знала, что не должна. Не то чтобы это как-то улучшило мой рассказ, но я все записываю для себя.

Переворачивая страницы, я обо всем этом размышляла (так что, возможно, оно все-таки вписывается в мое повествование). С моим разумом происходило что-то странное: мысли скользили по нему, словно по льду, и оказывались вне досягаемости быстрее, чем я успевала за них ухватиться. Комната меня угнетала, как и звуки, свидетельствующие о том, что отец выбирается из ванны. Наверное, к тому времени я была уже сама не своя, потому что начала быстрее переворачивать страницы – вдруг не успею дочитать, пока он еще не спустился.

Я вновь замерла над словом «долги». Я знала, оно должно мне о чем-то напомнить, но, Господь свидетель, понятия не имела, о чем. Могла думать лишь о том первом дне, когда привела Майка домой, и отец обошелся с ним как с нарушителем границ частной собственности. Отец хотел, чтобы я работала у него в лавке, но денег не хватало, и он сумел уговорить городского библиотекаря, чтобы тот разрешил мне трудиться в собрании религиозных книг, взяв с меня торжественное обещание не дружить с кем попало. Оказалось, там на полках стояли книги по спиритизму и черной магии, но я ему об этом не рассказала, хотя должна была. Я просто говорила людям, которые их искали, что книги на руках. Думаю, во благо Господа можно и соврать.

В доме стало веселее, когда Майк продолжил меня навещать. После его первого визита отец меня отчитал, но я сказала ему, что Майк учился в лучшей католической школе города. Я умолчала, что школу он бросил, так как знаю – мне по силам вернуть Майка в лоно церкви. В конце концов, мне двадцать три, и я хочу помогать людям. Вот почему я ушла из монастыря, а еще потому, что тишина и шорохи меня пугали; со мной обошлись по-доброму, но я никак не могла объяснить самой себе ту пропасть между монастырской жизнью и людьми, которых мы пытались спасти от алкоголя и наркотиков. Я так хотела увидеть обычных людей, что не спала неделями. Наверное, была не готова. Мне кажется, я поступила правильно, потому что при встрече с Майком почувствовала, что готова. Я знаю, Господь благоволит нам.

«Нам» – и опять это слово, но позвольте продолжить. Оно и тогда меня встревожило, и я начала расхаживать по дому, продолжая читать. Казалось, в моей голове крутится калейдоскоп, и мысли вот-вот сложатся в понятную картинку. Я обнаружила, что стою и смотрю на телевизор. Мой отец – член Национальной ассоциации зрителей и слушателей, и недавно он посмотрел часть матча по рестлингу, прежде чем написать свои еженедельные письма (одно миссис Уайтхаус, по одному в каждую из вещательных компаний). Рестлеры вызывали у меня одновременно отвращение и восхищение. Они были розовыми, как внутренняя поверхность ракушки, а мышцы их то подрагивали, то напрягались. Однажды Майк при мне ввязался в драку, чтобы отобрать разбитую бутылку у мужчины, который угрожал своей жене, и я ощутила одновременно испуг и гордость. Я очень боялась, что отец узнает, что мы были в пабе, тогда бы он запретил мне снова встречаться с Майком. Я уставилась в телевизор, размышляя обо всем этом – тут-то у меня в голове все и сошлось.

Прости меня, отец, за то, что я это записываю, но, думаю, лучше высказаться. Я начала думать обо всех темах, которые Майк избегал обсуждать, о его заброшенной учебе, пьянстве и прочем. А что, если однажды он себя выдаст? Я вообразила, как они дерутся за меня, как рыцари за даму или рестлеры. Я буду принадлежать победителю. Конечно, думала я, им окажется мой отец, потому что, честно говоря, стоило бы признать, что он в своем праве. А если отец победит, что тогда со мной сделает?

И я не могу вспомнить, о чем подумала после, потому что наткнулась спиной на сервант и перевернула чашку. Она не разбилась, и я нервно захихикала, слушая, как фарфор звенит о блюдце, словно убегающая вдаль крошечная обезьянка. Мне стало интересно, как бы она звучала, если бы все-таки разбилась. Я почувствовала, что никогда раньше не прислушивалась к таким вещам, я всегда внутренне сжималась в комочек, когда что-то ломалось. Я поймала себя на том, что смотрю на фотографию матери, а потом – до сих пор пытаюсь вспомнить, почему – побежала наверх.

«Хлеб». Тут мне пришлось остановиться и подумать, ведь это было одно из слов в брошюре. Когда просят деньги на хлеб, всегда может случиться так, что пойдут они на наркотики. А вдруг брошюра была ими каким-то образом пропитана, ведь если подумать, такой и оказался у нее эффект. Сколько же в людях зла!

«Молитесь каждый день и почаще», – обычно советовала сестра Клэр людям, которым мы помогали, и я запомнила этот совет навсегда. Но не думаю, что сейчас я под кайфом. Возможно, я так себя чувствовала, когда отправилась в ванную, но, несомненно, мне хватило слов из брошюры.

Наша рутина установилась очень давно; я готовила ванну отцу после завтрака, а когда он закачивал, как следует умывалась и чистила зубы. Моя мать обычно шла туда после него и до меня, что было ее привилегией, но теперь кажется моей привилегией, если это не грех гордыни.

День за днем ванная комната наполнялась паром и теплым запахом, который мне нравился, поскольку принадлежал отцу. Сегодня, когда я разделась, внутренне сжимаясь от стыда, мне вспомнилось, как отец однажды застал меня стоящей на унитазе без одежды, пытающейся заглянуть в зеркало для бритья – он сел на край ванны и отлупил меня. Потом я взяла себя в руки, но, так уж вышло, уронила брошюру в ванну.

Мне пришлось искать ее среди пара; тогда-то я и увидела, что к стенкам ванны изнутри прилипло несколько отцовских волосков, и поймала себя на том, что задаюсь вопросом, с какой они части тела. Хочу это вычеркнуть и одновременно хочу оставить как напоминание самой себе, на что я способна. Пред Господом у меня обычно таких мыслей нет. Мы с отцом всегда были просто мы.

И опять это «мы». Ладно, я объясню, а потом продолжу. Меня мучают угрызения совести, когда я думаю про нас с Майком как о «нас», это кажется предательством. Не знаю, права ли я, ведь мне с трудом удается думать о Майке и о моем отце одинаково. Но я продолжаю об этом размышлять, пока голова не начинает раскалываться от боли. Думаю, отец испытывает нечто в том же духе, потому он и начал меня снова поколачивать. Я пытаюсь его остановить, но у него слабое сердце. Такие вот дела, и теперь в моем дневнике осталось мало места. Я умылась и почистила зубы, а когда спустилась, отец меня уже ждал.

– Отдай, пожалуйста, – сказал он.

Господь всемогущий, я сперва не поняла, что он имел в виду, а когда поняла, то осознала, что пытаюсь спрятать брошюру за спиной. Я покраснела, извинилась и отдала ее ему.

– Боже, что за ерунда? – сказал он.

– Наверное, стихи? Мне кажется, это задумано как стихотворение в прозе.

Я поспешила в кухню, просто чтобы не смотреть на него, потому что лицо мое полыхало, и я была в смятении. Я поняла, что прочитала брошюру от корки до корки, но не помнила, чем она заканчивается, и что-то внутри меня знало, что я прочитала, и пыталось мне рассказать. Мое лицо полыхает до сих пор.

Еще хуже было ждать на кухне, когда в доме не осталось других звуков, кроме перелистывания страниц, и это было так же плохо, как смотреть на его нахмуренные брови. Я почувствовала, что он раньше меня поймет, что я читала, и это ужаснуло меня не меньше, чем тот случай, когда он застукал меня в ванной. Я попыталась придумать что-нибудь, чтобы отвлечь его.

Но тут он заговорил, и когда увидел, как я вздрогнула, нахмурился еще сильнее.

– Взгляни на эти цвета, – сказал он. – Они ложные. Я спрашиваю тебя, таковы ли цвета мира, сотворенного Господом?

– Мир – не цвет, – сказала я. Не знаю, почему, ведь понятно же, что говорить такое было глупостью. – Прости, – прибавила я и продолжила, поскольку брошюра вселила в меня изворотливость: – Дай-ка мне книжку, и я покажу – в ней есть красивые цвета.

– Ни в коем случае, – отрезал отец, и я начала внутренне сжиматься, потому что знала: в любую минуту он может сделать открытие, которого я так боялась, но по-прежнему не знала, в чем оно заключается. Я лишь теперь понимаю, что сказала вслух:

– О Господи, что же я натворила…

– Натворила? В смысле? – спросил он, и накал моих эмоций дошел до того, что я чуть не выругалась про себя.

– В том смысле, что у нас, кажется, недостаточно овощей для ужина на троих, – слабым голосом произнесла я.

– Помолчи и дай мне разобраться. Не поминай Господа всуе.

– Тогда можно мне заглянуть в кладовку?

Но я в равной степени боялась оставить его наедине с брошюрой и остаться; моя голова гудела.

– «Твоё», – прочитал он.

Я вспомнила, что это слово попалось мне два-три раза.

– Это что-то религиозное? Если так, то работа проделана дурно, – сказал он. Перевернул две страницы, застыл и поднял на меня глаза.

– Иди-ка сюда, – сказал он. То же самое случилось в ванной, когда я была маленькой, и вот так я подошла к нему с болью в груди от учащенного дыхания. Он схватил меня за плечо и поднес страницу к моему лицу.

– «Царствие», – прочитал он и перелистнул в обратную сторону. – Твое, царствие, приидет. Приидет царствие Твое! Ты знаешь, что это за мерзость? – он перешел на крик, и пурпурная вена выступила на лбу, у самых волос. Я не смогла ответить, лишь затрясла головой.

Но, разумеется, я знала, ведь первым словом в брошюре было «Аминь».

– Приидет царствие Твое! Вот чего нынче хотят, да? Воцарения дьявола! – Он развернул меня лицом к себе, больно стиснув плечо. – И вот как все происходит! Это идея твоего дружка? Он тебе это прислал? – отец кричал, его лицо продолжало темнеть, а я могла лишь трясти головой, пока в ушах не зазвенело.

– Назови мне хоть кого-то, кто мог тебе это прислать! – крикнул он, и я с трудом выдавила:

– Никого такого не знаю. Кто угодно и как угодно мог узнать мое имя.

Затем я подавила вопль, потому что он начал выдирать страницы из брошюры.

«Твоё» пролетело мимо меня, и я схватила его, видя только цвета, нежные оттенки желтого и лаймового. Лицо моего отца сделалось огромным и нависло надо мной, и я сунула смятую страницу ему в руку, закрыла глаза. Я слышала его звериное дыхание и звук рвущейся бумаги, а сама вспомнила, как он запретил мне снова встречаться с мальчиком из соседского дома, потому что тот не был католиком. Я знала, что это ради моего же блага, но все равно долго лежала ничком в саду и рыдала, а когда рядом со мной села бабочка, я разорвала ее, как мокрую бумажку. В том, как отец уничтожил брошюру, ощущалось нечто похожее, и я расплакалась, не успев совладать с собой.

– Тихо! – я почувствовала, как он схватил меня за плечо. – Покайся пред Господом – ты это читала?

Я открыла глаза и увидела на полу слово «святится», словно мозаику из кусочков, которые соединяешь, потому что они подходят друг к другу по цвету. Я посмотрела на отца и не смогла заговорить, потому что взгляд мой привлекла вздрагивающая на его черепе вена.

«Свят тот, кто поступает свято», – подумала я, и подумала бы о чем угодно, лишь бы прикрыть скользкую поверхность своего разума, ибо теперь я видела, что скрывается под нею, и там был мой отец, он лежал на полу, и сердце его разорвалось. Я подумала: тогда остались бы мы с Майком вдвоем, и только он спас бы меня от уныния, худшего из грехов, мы были бы просто мы.

– Да помогут тебе небеса, дитя! – крикнул отец. – Не лги! Ты читала эту мерзость?

– В некотором роде, – промямлила я. – Ну, не читала, просто любовалась цветами. Это искусство.

– Искусство! И ты называешь это искусством? – он продолжал орать.

Наверное, я опять стала хитроумной, как в детстве, когда иной раз думала, что могу определить, когда он смягчается. Это, а еще тот факт, что брошюры больше не было; мысли, которые она во мне питала, исчезли; моя немота прошла, и я чувствовала колоссальное облегчение, пусть и дрожала. Казалось, все снова в порядке.

– Да. Ну, это действительно искусство. В некотором роде, – проговорила я.

– Кто тебя этому научил? Твой дружок? – завопил он и толкнул меня так, что я отлетела к противоположной стене. Потом, рыдая, убежала в спальню, и одеяло на кровати промокло насквозь ко времени, когда я выплакалась. Целый час там просидела, обдумывая все, что записала. Мне тогда-то и пришло на ум все записать, потому что сестра Клэр заставляла людей записывать все, что с ними происходит; она говорила, это помогает. Я знала, что смогу все записать, если отец заговорит со мной.

– Пожалуйста, прости меня, – сказала я, когда спустилась вниз.

Он отрешенно глядел на сад за окном. Через некоторое время повернулся и кивнул.

– Я тебя прощаю. Я знаю, ты действовала по недомыслию. Но больше никогда так не поступай, если не хочешь меня убить.

И я опять сбежала в свою комнату, но на этот раз улыбалась.

В нашем доме теперь спокойно, и я чувствую себя в каком-то смысле чище, потому что все записала. Я сейчас перечитаю, чтобы проверить, какой эффект производит текст, и, наверное, Майку покажу, когда он заберет нас с мессы. С другой стороны, есть вещи, о которых он не должен знать, пока мы не поженимся. Он все увидит, когда я поставлю точку. Придется переписать, прежде чем я это куда-нибудь пошлю – если вообще пошлю, – ведь я знаю, что усилия, затраченные на написание, не должны быть видны. А они, конечно, заметны: каждый раз, когда я колебалась в самом начале параграфа, на пере скапливались чернила, и слова выделяются на общем фоне. Они выглядят так, словно их вписал кто-то другой.