Нейпир-Корт

Альма Нейпир села в постели. Пять минут назад она отложила «Victimes du Devoir» , чтобы откашляться, а потом окинула спальню тяжелым взглядом; стеклянные панели на приоткрытой двери, ведущей на лестницу, лучились холодным светом октябрьского солнца, отбрасывая его на обои в цветочек и стеклянные дверцы книжного шкафа, отчего те ослепительно сияли, однако стоявший на шкафу метроном по-прежнему находился в тени, как и пюпитр в углу. Ей показалось, что кто-то поднимается по лестнице. За блистающей дверью царили сумерки, в которых, как мнилось Альме, вот-вот должен был появиться человек. Часы внутри стеклянной трубки показывали 11:03. Видимо, сейчас придет Морин. А потом она подумала: может, родители?

Вдруг они все-таки решили отказаться от поездки в отпуск? Альма мечтала о двух неделях покоя, раз уж простуда приковала ее к постели; на то, чтобы во всем разобраться и понять, как добиться желаемого, требовалось время – и теперь, прислушиваясь к звукам за дверью, она ощутила нахлынувшую тоску. Неужели так трудно предоставить ее самой себе на столь недолгий срок? Они что, не доверяли собственной дочери? Тишина сгущалась, и тьма на лестничной площадке как будто подрагивала. «Кто там? Это ты, Морин?» – позвала она и закашлялась. Темнота опять шевельнулась. Ничего подобного, сказала она самой себе и попыталась разжать кулаки. Поднесла один к лицу: мизинец подергивался. Ну что за ребячество, опять упрекнула она себя, где же твоя сила духа? Выскользнула из теплого кокона, надела тапочки и халат, спустилась вниз.

Дом пустовал. «Видишь?» – произнесла она вслух. Чего еще следовало ожидать? Альма вошла в кухню. На подоконнике стояло лекарство, купленное матерью. «Так не хочется оставлять тебя одну, – сказала та пару часов назад. – Обещай, что примешь его и будешь лежать в постели, пока тебе не станет лучше. Я попросила Морин купить все необходимое, раз уж она пошла по магазинам». «Мама, – запротестовала Альма. – Я могла бы сама попросить. Она же моя подруга». «Знаю, моя забота чрезмерна, и знаю, что меня за это не будут любить сильнее…» О господи, подумала Альма, сколько сил ушло на то, чтобы ее успокоить, забыв про подруг; какая уж тут любовь. Выходя из спальни – отец в это же самое время запихивал последний чемодан в машину, – мать проговорила: «Альма, не хочу говорить про Питера, как ты и сама прекрасно знаешь, но все-таки ты обещала…» «Как уже было сказано, – ответила Альма слегка резким тоном, – я больше не намерена с ним встречаться». Эти отношения закончились. Она бы хотела, чтобы закончилось и все прочее, чтобы никто больше не пытался сделать ее своей собственностью, рискуя полностью уничтожить; она бы хотела остаться наедине со своей музыкой. Но в ближайшие два года этой мечте не суждено было сбыться. Бутылочка с лекарством от простуды будто воплощала в себе необоримое материнское влияние в доме. С точки зрения Альмы принимать его было признаком слабости. Но от кашля ужасно болело в груди; в конце концов, мать ей это не навязывала, принимать или нет – её собственное решение. Альма налила лекарство в мерную ложечку и проглотила. Потом решительно прошла по коридору мимо гостиной (в одном зеркале отражался отцовский письменный стол), столовой (другое запечатлело материнские цветочные композиции под стеклянными колпаками) и – этажом выше – мимо материнских викторианских валентинок, висевших в рамках над резными перилами. Потом приказала самой себе лечь в постель и прочитать еще сцену из «Victimes du Devoir», пока не приехала Морин. Если продолжать в том же духе, в Бричестерский французский кружок ей никогда не попасть.

Но едва Альма забралась под одеяло, пытаясь сберечь сохранившееся тепло, ее запоздало встревожило что-то, увиденное совсем недавно. Там, в коридоре… что-то было не так? Альма поняла: поднимаясь по ступенькам, она краем глаза заметила отражение в зеркале в прихожей. На вешалке висело пальто Морин, но самой Морин не было. Да-да, какой-то смутный силуэт вырисовывался на фоне входной двери. Почти решив разобраться с этим, Альма сказала самой себе: дом пуст, в нем никого нет. Ну да, она попросила Морин проверить историю дома в библиотечных подшивках «Бричестер Геральд», но вовсе не потому, что поверила в намеки, которые услышала как-то раз в магазинчике на углу, прежде чем вмешалась мать, сказав ей: «Ну же, Альма, зачем тебе такие ужасы?» и хозяину заведения: «Да какие привидения, о чем вы говорите! Боюсь, мы, жители Севернфорда, такие вещи уже переросли!» Если Альме показалось, что в холле кто-то есть, это означает лишь то, что она бредит. Она попросила Морин заглянуть в подшивки, просто потому что хотела как следует узнать этот дом и разобраться с ним. Теперь же была полна решимости перестать думать о своей комнате, как об убежище, где ее защищает музыка. Прежде чем покинуть это место, она хотела с его помощью немного повзрослеть.

Темнота на лестничной площадке всколыхнулась. Альма объяснила это тем, что глаза устали, и комната вновь приняла ее в свои объятия. Она достала флейту из футляра, восхитилась длиной и блеском инструмента, совершенством формы и тем, как безупречно он лежал в ее пальцах. Она сейчас не могла играть – если пыталась, начинала кашлять, – но все равно флейта как будто хранила в себе заряд красоты. Закончив любоваться, Альма положила инструмент обратно в длинную черную коробку.

– Ты уходишь в свою комнату и погружаешься в музыку, – сказал Питер, упрекая Альму за бегство от Хиросимы, условий жизни в Нижнем Бричестере и всех ужасов, которые, по его мнению, она должна была встретить лицом к лицу. Все кончено, быстро сказала себе она, и дом пуст. Но все же ее взгляд постоянно отвлекался от «Victimes du Devoir».

Опять шаги на лестнице. На этот раз они, несомненно, принадлежали Морин. Другие шаги – которых Альма, разумеется, не слышала – были смутными, в некотором роде бесполыми. Она подумала, что спросит Морин, не оставила ли та свое пальто в прихожей; возможно, подруга вошла, пока Альма спала, воспользовавшись одолженным ключом. Дверь открылась, и отраженный в стекле свет погас, в комнате потемнело. Нет, подумала Альма. Вникать в детали того, что могло быть галлюцинацией – признак слабости.

Морин бросила сумку и чихнула.

– Кажется, я заразилась от тебя, – пробубнила она.

– О боже. – Настроение Альмы пропало вместе с ушедшим светом из-за решения промолчать. Пришлось подыскать тему для разговора, чтобы отвлечься. – Уже знаешь, когда пойдешь учиться на библиотекаря?

– Еще не решила. Знаешь, мысль о карьере старой девы начинает меня угнетать. Рада, что тебе такая участь не грозит.

– Не стоит унывать, – посоветовала Альма, беспокойно раскладывая книги на покрывале.

Морин изучила названия.

– «Victimes du Devoir», «Thérèse Desqueyroux» . Французский оригинал, господи. Ну зачем ты так мучаешься?

– Хочу быть интересной молодой женщиной, – мгновенно ответила Альма. – Уверена, что уже рассказывала тебе, как меня мучает совесть из-за безделья. Репетировать я не могу, потому что простужена. Надеюсь, все пройдет до концерта в Кэмсайде. Кстати, ты не могла бы одолжить мне свой транзистор на денек? Хочу послушать музыкальную передачу. Это меня успокаивает.

– Ладно. Только не сегодня, в час мне на работу. Знаешь, я думаю… впрочем, неважно.

– Продолжай.

– Ну тогда знай, что я согласна с Питером. Невозможно наслаждаться покоем и красотой, не закрывая глаза на окружающий мир. Разве он не говорил, что искать покоя в музыке – все равно что стремиться к полному отсутствию ощущений, осознанности?

– Говорил, и ты в курсе, что я на это ответила. – Альма невольно вспомнила: он находился здесь, в ее комнате, слушал полированный проигрыватель, стоявший на полке в книжном шкафу, – и она, чувствуя его неодобрение, погружалась в отчаяние; почему он не смог остаться тем сильным, прямолинейным мужчиной, которым Альма восхищалась и которого полюбила? «На самом деле, дорогая, это признак незрелости, – заявил Питер. – Не могу отделаться от ощущения, что ты хочешь отречься от человечества и его страданий». Альма обвела взглядом комнату. Это было ее убежище, защита от царившего снаружи хаоса, от ужасных сторон жизни.

– Но ведь даже ты ценишь красоту музейных экспонатов, – сказала она Морин.

– Наверное, потому я там и работаю. Я восхищаюсь экспонатами, да, но во многих случаях для этого приходится закрывать глаза на их мрачную историю.

– Почему вы с Питером вечно выискиваете всякие ужасы? Как насчет этого дома? В нем есть красота. Этот проигрыватель… им можно любоваться, представляя себе, какое мастерство в него вложено. Разве он тебя не радует?

– Ты же знаешь, что мы, сторонники левых, придерживаемся функциональной эстетики. Ну, раз такое дело… – Морин выдержала паузу. – Если ты так относишься к дому, тебе лучше не знать, что я о нем выведала.

– Продолжай, я хочу послушать.

– Как скажешь. Подшивка «Бричестер Геральд» оказалась бесполезна – в ней сообщалось о смерти владельца, и только, – но я наткнулась на главу в книге Памелы Джонс о местных домах с привидениями, в которой приводятся подробности. Последний хозяин дома потерял целое состояние на фондовой бирже – я не знаю, как именно, я в таких вещах, конечно, ничего не смыслю – и стал затворником. Худшее впереди – ты уверена, что хочешь узнать?..

В общем, он сошел с ума. Твердил, что из дома пропадают вещи, и винил в этом какую-то сущность, поселившуюся рядом – она якобы появлялась у него за спиной или насмехалась над ним из пустых комнат. Наверное, у него начались галлюцинации из-за этого вида…

Альма присоединилась к подруге у окна.

– Почему? – не согласилась она. – По-моему, это красиво.

Она восхищалась двором перед домом, каменными колоннами, обрамляющими чугунные завитушки ворот; по дороге за воротами прошла сутулая женщина, толкая тачку, из которой вываливался огромный матерчатый мешок с бельем. Альма снова почувствовала себя подавленной; сцена была испорчена.

– Прости, Альма, – сказала Морин; ее холодная рука коснулась пальцев подруги.

Та, слегка хмурясь, забралась под одеяло.

– Прости, – повторила Морин. – Хочешь услышать, чем все закончилось? Ну, откровенно говоря, банальная история. Он отравился газом. В книге Джонс есть что-то про предсмертную записку – разумеется, безумную; якобы он хотел «раствориться в доме, поскольку больше ничего не осталось», что бы это ни значило. Потом начали рассказывать байки: люди видели, как кто-то очень высокий и худой лунными ночами стоял у передней двери, а один человек заметил в окне верхнего этажа силуэт, качавший головой из стороны в сторону, как метроном. А, еще соседу приснилось, что «дом звал на помощь» – в книге это как-то объясняется, но я, увы, ничего не поняла. Мне не следовало тебе все это рассказывать, ты же будешь тут одна до вечера.

– Не переживай, Морин. Очаровательная страшилка.

– Красноречивая ремарка. Ты закрываешь глаза на те события, которые случились на самом деле. Подумать только, он жил в этом доме, владел этими комнатами, принимал здесь пищу, спал… ты забыла, что этот человек когда-то существовал, был настоящим. Интересно, в какой комнате…

– Не нуди, – перебила Альма. – Ты совсем как Питер.

– Бедняга Питер, ты сегодня то и дело поминаешь его недобрым словом. Он же придет вечером, чтобы тебя защитить.

– Не придет, потому что мы расстались.

– Тогда могла бы сразу попросить меня не упоминать о нем. Но, господи, как это случилось?

– О, еще в пятницу. Не хочу об этом говорить. – Они вышли к входной двери рука об руку и, как обычно, поцеловались, когда Питер повернул ключ в замке; отец ждал в холле. «Послушай, Питер, это не может продолжаться…» Альма знала, что слова вложила в него мать; отец был слишком слабовольным, чтобы действовать самостоятельно. Она увлекла Питера на кухню, в отчаянии говоря: «Уходи, милый, я попробую их успокоить», – но ожидавшая там мать немедленно ожила, как марионетка, заточенная внутри ярмарочного автомата, в который бросили пенни. «Альма, ты же знаешь, что разбила мое сердце, когда решила выйти замуж за мужчину ниже себя по статусу». Альма рухнула на стул, а Питер прислонился к буфету, один против всех; ее мать выдала заготовленную речь: «Питер, я не позволю тебе жениться на Альме – ты необразованный, в библиотеке ничего не добьешься, одержим политикой и не обращаешь внимания на то, как такие вещи огорчают Альму…» – и так далее, и тому подобное. Если бы он только подошел к ней, а не стоял в стороне с дерзким видом! Она наконец-то подняла на него заплаканные глаза, а он сказал: «Что ж, дорогая, я могу опровергнуть любой довод твоей матери, но ты и сама знаешь ответы на все вопросы…» Внезапно бремя оказалось невыносимым; Альма сбежала в свою комнату, рыдая. Внизу хлопнула задняя дверь. Альма распахнула окно; Питер шел через сад под дождем. «Питер! – крикнула она. – Что бы ни случилось, я все равно люблю…» Но мать оказалась рядом, оттолкнула дочь от окна и приказала мужчине внизу: «Ступай в свою хибару!..»

– Что? – спросила Альма, отвлекшись от разговора с Морин.

– Я сказала: не верю, что это было твое решение. Наверняка все дело в твоей матери.

– Это неважно. Я наконец-то с ним порвала.

«В ситуации, когда мои родители отказываются тебя принять, наши отношения невозможно продолжить, но я бы все равно с тобой рассталась, потому что хочу посвятить себя учебе и музыке…» – такое письмо она отправила ему в субботу, после бессонной ночи, проведенной в рыданиях, и тотчас же почувствовала облегчение, покой. Тут Альме пришло на ум, что Питер уже должен был получить это письмо; он ведь наверняка захочет с ней повидаться? Но не сможет войти; ей ничего не грозит.

– Не пытайся меня убедить, что любишь мать сильнее, чем Питера. Ты просто опять прячешься от мира.

– Сейчас у меня нет причин ее любить. Но я должна хранить ей верность. Любовь и верность – между ними есть разница?

– Понятия не имею, поскольку не испытывала ни того, ни другого. Господи, Альма, перестань окружать себя баррикадами из псевдофилософии!

– Если тебе так интересно, Морин, я уйду от них, как только выплачу деньги за флейту. Они подарили ее на мой двадцать первый день рождения, а теперь грозятся забрать. У меня на это уйдет два года, но я соберу нужную сумму.

– И тебе исполнится двадцать пять. Боже Всемогущий, почему? С какой стати ты так преклоняешься перед частной собственностью?

– Ты в таких вещах смыслишь не больше, чем Питер.

– Ты, конечно, вернула кольцо.

– Нет. – Альма переложила «Victimes du Devoir» с места на место. – Однажды я спросила Питера, могу ли оставить его, если мы расстанемся. – Две недели до разрыва; она чувствовала, как давление – родительская настойчивость, его одержимость ужасными новостями – деформировало ее, как безжалостные пальцы, мнущие пластилин. И Питер ответил, что о расставании не может быть и речи, что она восприняла как согласие.

– А как же чувства Питера? – Морин повысила голос, но вопрос затерялся в звучании музыки.

– Морин, я просто хочу помнить только хорошее!

– Смысл этой фразы мне непонятен. Или понятен, но он мне не нравится.

– Ты не одобряешь.

– Я не одобряю. – Морин взмахнула рукой и посмотрела на свои наручные часы; судя по этому жесту, ей хотелось дать Альме пощечину. – Ладно, хватит разговоров. Я опаздываю.

На лестничной площадке подруга застегнула пальто на все пуговицы.

– Наверное, повидаюсь с Питером позже, – сказала она и потопала вниз.

Когда хлопнула дверь, Альма осталась одна. Остывшая грелка холодила ступни, и она пнула ее к изножью кровати. В комнате стало темнее, дождь барабанил по стеклу. Метроном неподвижно стоял в тени, как будто замер навсегда. Морин вполне могла встретиться с Питером позже; они оба работали в Центральной библиотеке Бричестера. Что, если Морин попытается все исправить и одолжит Питеру свой ключ? Она была на такое вполне способна, тем более симпатизировала Питеру. Альма вспомнила, как однажды предложила пригласить Морин куда-нибудь – «Ей же так одиноко, Питер», – но в итоге эти двое идеологических соратников выступили против нее; это были труднейшие два часа за столиком в коктейль-баре, на протяжении которых они поддакивали друг другу, обсуждая Вьетнам и прочее. Жуть! Позже Альма спустится и запрет дверь на засов. Но пока что… она беспокойно заворочалась, уронив «Victimes du Devoir» на пол. Альма испытывала угрызения совести из-за того, что не читает, но ей хотелось погрузиться в музыку.

Тени давили на глаза; она потянула за шнур лампы. Моросящий дождь покрыл окно узором, похожим на паутину в туманное утро; мир снаружи окрасился в синевато-серые оттенки. Игла проигрывателя затупилась, и все же Альма выбрала первую пластинку, «Ноктюрн» Бриттена («Половина от поминок по Финнегану», – заметил Питер; она так и не поняла, что он имел в виду ). Поместила на деку и позволила музыке захлестнуть себя, проникнуть в каждый уголок, полный мрачных дум. У Питера Пирса красивый голос. Питер. Внезапно прислушалась к словам: в мерцаньи тусклом, громадные черви океана … Альма подняла тонарм; не хотела, чтобы игла испортила красоту. Обычно Бриттен все превращал в красоту. Неужели безжалостный взгляд Питера привнес долю жути в истинную благодать? Как-то раз она пригласила его на исполнение «Военного реквиема» , и в антракте он сказал: «Я с тобой согласен… Бриттен отлично демонстрирует красоту войны, в этом и заключается суть моего возражения». Позже он признался, что последние полчаса жалел бедолагу с оркестровыми тарелками, который вскакивал и садился со смирением прихожанина. В этом и состояла проблема Питера: он не знал покоя.

Вновь пришла мысль: а если он зайдет в дом? Ее взгляд перебежал к двери спальни, к сгустившейся тьме на лестничной площадке. На мгновение она уверилась, что Питер стоит там; и в самом деле, не следит ли кто-то за ней с лестницы? Приступ лающего кашля вынудил кое о чем вспомнить. Альма решительно достала флейту из футляра и сыграла гамму, прежде чем снова закашлялась. Позже она начнет репетировать, как бы сильно ни простыла; возможно, дыхательные упражнения помогут исцелить легкие. «Эти упражнения меня слегка пугают, – сказал Питер. – Ты как будто превращаешься в робота». Альма страдальчески нахмурилась; кажется, он намеренно выбирал те моменты, когда ей больше всего хотелось покоя. Но мысли о нем перенесли ее к ящику туалетного столика, к кольцу; не нужно было напрягать память, бриллиант сам по себе служил воплощением красоты. Она повертела драгоценное украшение так и этак, однако то отказывалось сверкать в пасмурную погоду. Был ли Питер необразованным? Ну, в музыке совсем не разбирался, так и не запомнил, что такое каденция… «В чем смысл твоего академического анализа, какое отношение он имеет к реальной жизни?» Достаточно. Она захлопнула коробочку с кольцом и вернула в ящик. С этого момента – никаких тревожных воспоминаний; она спустится вниз за супом – надо поесть, – потом будет репетировать и читать «Victimes du Devoir», пока не захочет спать.

Лестница переходила в холл, который ее сонному взгляду представлялся расплывчатым; викторианские валентинки в сумерках казались покрытыми пылью товарами в недрах антикварной лавки. Когда Альма проходила мимо гостиной, в зеркале отразился какой-то блик, и в памяти тотчас же всплыло воспоминание: она и Питер немедленно отстраняются друг от друга на кушетке, виновато пряча языки, едва заметив, как отраженная дверь открывается; в конце концов Питер взбунтовался и обнял ее, но Альма не могла допустить, чтобы родители застали их обнимающимися – ведь в их собственном браке уже не осталось любви. «Мы станем утешением друг для друга», – как-то сказала она Питеру, втайне осознавая, что секс приводит ее в ужас. Когда они обручились, она сочла своим долгом уступить, но неудержимо задыхалась, захлебывалась, когда их рты смыкались, и это пробуждало в ней стыд. Одним жутким вечером Питер положил голову ей на плечо, и она поняла, что он смотрит на часы у нее за спиной. И внезапно, несколько недель спустя, все встало на свои места; она испытала покой и умиротворение, ее страхи почти рассеялись, однако именно в этот момент ее родители покончили со штилем, распахнув двери с такой силой, что зеркало затряслось. «Питер, это респектабельный дом, и я не позволю тебе вот так держать всех на ногах до столь безбожно позднего часа, даже если ты сам к таким вещам привык…» А потом случилась та последняя ссора. Быстрее, сказала себе Альма, вперед. Она запихнула воспоминания в темноту двух мертвых комнат, где их раздавил письменный стол ее отца, задушили цветы ее матери.

Бутылочка с лекарством на подоконнике в кухне казалась черной на фоне сада за домом, где серую траву примяло дождем; словно пузырек с ядом в фильме Хичкока. Что делал Питер прямо сейчас? Куда собрался этим вечером? Она сонно повозилась с консервной банкой и уставилась на томатный суп, выливавшийся в кастрюлю. Куда же он собрался этим вечером? И с кем? Если бы он только попытался с ней поговорить, продемонстрировать, что она ему по-прежнему не безразлична… Чушь. Альма включила газ сильнее. Несомненно, Питер в кинотеатре; вечно навязывал ей киносеансы, пренебрегая ее музыкой. Один такой фильм они посмотрели в день расставания, когда оба ушли с работы пораньше: «Поторопи закат»; ужаснее всего оказалась не поднятая в нем тема расизма, а сцены, в которых Майкл Кейн сублимировал свои плотские желания посредством саксофона… Она коснулась волосами щеки Питера с надеждой и отчаянием, но он был сосредоточен на экране, и она могла лишь угадывать его мысли, причем с излишней точностью. Возможно, они с Морин найдут друг друга; Альма надеялась, что так случится – тогда она сможет забыть обоих. Суп начал булькать, и она налила его в тарелку. В воздухе сладко пахло газом; она проверила ручку регулировки – вроде, выключено. Буфет… там он стоял, готовый к драке, сам по себе, и наблюдал за ней. Альма поместила бутылочку с лекарством на столе возле тарелки с супом; возьмет ее с собой наверх – не хотелось опять спускаться. В своем воображении она подавляла удушливый полумрак комнат, одна из которых за долгие годы пропиталась запахом табачного дыма, другая – лавандовой воды, с помощью своей сверкающей флейты и сияющих нотных листов, которые переворачивались сами собой.

Расплывчатая худощавая фигура шла по коридору в сторону кухни; она не вошла через входную дверь, а словно выбралась из двойного зеркала в холле. Альма потягивала суп, не чувствуя вкуса, только тепло. Некто пощупал сплетающиеся цветы, посидел за отцовским столом. Альма склонила голову над тарелкой. Некто стоял за кухонной дверью, взявшись за дверную ручку. Альма встала, скрипнув стулом, увидела себя со стороны – вскочила из-за стола в знакомой кухне, будто испуганное тьмой дитя, – и решительно села на место. Некто поднялся по лестнице, вошел в ее спальню, заглянул в каждый темный уголок, изучил ноты, подышал на флейту. Ложка дрогнула, суп вылился обратно в тарелку. Но потом Альма без колебаний продолжила есть.

Она была вынуждена сосредоточиться на чем-то, пока поднималась по лестнице с бутылочкой лекарства в руке; подумала о концерте Кэмсайдского оркестра, который должен был состояться на следующей неделе – слава богу, ей не придется смотреть на жующего жвачку Питера где-то посреди рядов безмятежных хохлатых яиц. Она нащупала выключатель в спальне. Тени за книжным шкафом вновь шмыгнули в укромные уголки и обрели четкость. Она тихо улыбнулась, приветствуя комнату и себя в ней, а потом осторожно закрыла дверь. После супа ей стало жарковато, голова слегка кружилась. Альма подошла к окну и полюбовалась двором, отделенным от пустынной улицы; небо над крышами было цвета тусклой смеси лаймового и лимонного оттенков, а облака напоминали комки шерсти. «Нейпир-Корт… я понимаю, в чем суть, но обычай давать домам имена кажется немного претенциозным, верно?» Ноги Альмы скользнули по холодным простыням, и она вздрогнула, наткнувшись на остывшую грелку. Наполнит ее позже, а сейчас надо отдохнуть. Она отложила в сторону «Victimes du Devoir» и откинулась на подушку.

Альма проснулась. Кто-то стоял за дверью, на лестничной площадке. Она сразу поняла: Питер взял у Морин ключ. Он вошел в спальню, но секунду спустя у него за спиной появилась ее мать и ударила его пюпитром по голове. Альма проснулась. Она закуталась в одеяло и дышала сквозь него. Мгновение лежала, не шевелясь; одна рука безвольно замерла между ногами, ухо прижато к подушке; эти две части тела как будто находились на расстоянии многих миль друг от друга, и что-то огромное беззвучно пульсировало вблизи от барабанных перепонок. Она проанализировала свое состояние: в легком бреду, хочется в туалет. Альма дрейфовала вместе с кроватью; ей не нравилась сама мысль о том, чтобы выбраться наружу, отдаться холоду.

Глупости, нельзя потакать своим слабостям, сказала она себе и высунула голову из-под одеяла. Она же оставила свет включенным? Тьма ослепила ее, теплая, как плед. Альма потянулась к шнуру лампы, и синее окно стало черным, появилась комната. Мебель казалась объятой мягким покровом бреда. Альма пылала. С трудом натянула халат и увидела, что часы показывают 12:05. Уже за полночь, а Морин так и не вернулась? Потом Альма сообразила: часы остановились – наверное, где-то в то время, когда ее подруга ушла. Ну да, с какой стати Морин возвращаться; неодобрение ее оттолкнуло. Значит, у Альмы не будет ни транзистора, ни способа определить время. Словно воспарив – бесплотная, бесцельная, утратившая все ощущения, – она приблизилась к окну в поисках какой-нибудь подсказки, но улица была пустынной, как бывает в любой час после наступления темноты.

Отвернувшись от стекла, Альма увидела свое отражение в зеркале; позади, слева, стояла кровать. Это было неправильно; кровать на самом деле стояла справа. Или в зеркале все менялось местами? Альма собралась вновь повернуться, но застыла; завершив начатое, она бы увидела замершую в ожидании фигуру с протянутыми руками, с неполным лицом, как на одной из тех вьетнамских фотографий, которые ей так настойчиво подсовывал Питер… Мысль подарила ей свободу; она повернулась и увидела пустую комнату. Выходит, бред закончился. Она решительно выключила свет и поплелась на лестничную площадку.

На обратном пути, проходя мимо комнаты матери, Альма ощутила непреодолимое желание войти. В шкафчике между двумя односпальными кроватями стояли книги Бетчемана, что-то про Грецию, что-то историческое про долину реки Северн. Кровати были застелены очень аккуратно, словно в гостиничном номере, куда входишь впервые. Когда Питер оставался на выходные, ее отец переселялся в эту комнату. Ее отец… Он каждый вечер уходил в паб с друзьями; не мстил жене, просто ей не сопереживал и не собирался подстраиваться под ритм ее домашней жизни. Когда мать обвинила Альму в том, что та собирается «выйти замуж за мужчину ниже себя по статусу», она говорила о собственном браке. Почувствовав обманчивую свободу из-за отсутствия родителей, Альма начала понимать враждебность матери к Питеру. «Ты – красивый негодяй», – однажды сказала ему ее мать. Альма безошибочно определила, что здесь-то и кроется причина враждебности – матери не давало покоя, что она опустилась до комплимента, который считала желанным, но осознала, что тем самым продемонстрировала, на какую вульгарность способна. Теперь Альма поняла, что происходит на самом деле: мать, вынужденная вновь спать в одной комнате с мужем, была вынуждена признать, что их отношения обернулись катастрофой, и эти чувства она проецировала на любовь Альмы и Питера. Альма испытала облегчение; если она поняла своих родителей, возможно, однажды сумеет вновь их полюбить, как сумела в конце концов понять, что отец, купив Нейпир-Корт, исполнил свою мечту владеть домом в Бричестере – отец, который пытался поговорить с Питером, хотя тот ни разу не проявил желания побеседовать (вероятно, потому что не мог, но это уже не имело значения), а потом ушел прочь, насвистывая «Освободи меня», как и на следующий день после их разрыва, что было, как показалось Альме, в некотором роде бесчувственно. Даже это она могла понять. Чтобы закрепить свое понимание, она выключила свет и закрыла дверь.

Тотчас же перед зеркалом матери возник силуэт, расчесывающий волосы длинными пальцами. Альма сумела не вздрогнуть; она быстрым шагом приблизилась к своей двери, открыла – за дверью была чернота – и подошла к кровати. Потянулась к ней и упала на колени; кровати не оказалось на месте.

Пока Альма стояла на коленях, дрожа, дом вокруг нее менял облик; темные коридоры и комнаты, вопреки ее молитвам, не пустые, глядели безжалостно, наваливались всей тяжестью. Она с трудом поднялась на ноги и схватилась за шнур лампы, почти коснувшись лица с дырой, которое исчезло, когда зажегся свет. Кровать обнаружилась в нескольких дюймах от ее колен – ну да, именно там, где была, когда Альма вышла из комнаты. Но это не успокаивало. В доме находилось нечто, превосходящее тьму; в теплом и гостеприимном жилище она больше не чувствовала себя в безопасности, будучи одной. Одолжил ли Питер ключ у Морин? Альма вдруг понадеялась, что да; тогда она оказалась бы в его объятиях и призналась, что дала обещание матери, так как была в отчаянии; она жаждала его защиты и верила, что тогда смогла бы принять всевозможные ужасы, если он этого потребует.

Она высматривала Питера из окна. Однажды Питер остался на ночь и пришел к ней в спальню… Альма сосредоточилась на дворе; тот казался отрезанным от мира, как тюрьма. Заслоненные столбиком ворот маяки по обе стороны пешеходного перехода обменивались бессмысленными сигналами; она подумала о других таких же, мигающих глубокой ночью на холодных пустынных проселочных дорогах, и поежилась. Он вошел в ее комнату; они ласкались и шептались украдкой, чтобы не разбудить ее родителей, хотя теперь Альма подозревала, что мать лежала без сна, прислушиваясь к отцовскому храпу. «Возьми меня», – умоляла она, но в конце концов не осмелилась: у стены были слишком чуткие уши. Теперь Альма скривилась, вспоминая эпитеты: «милый Питер»… «красивый Питер»… «драгоценный Питер»…

и, наконец, то, как она, запинаясь, восхваляла его тело, мучительно подыскивая новые фразы. Все, хватит; она отбросила былое с судорожной дрожью.

Внезапно в воротах появился мужчина. Альма напряглась. Силуэт прошел мимо; она расслабилась, но только на мгновение; не было ли чего-то странного в его широком, неровном шаге? Что за ребячество, упрекнула она себя; у нее не больше прав зацикливаться на ком-то, спешащем на свидание, чем на Питере, который больше не в состоянии ее защитить. Она отвернулась от окна до того, как за спиной возник некто, и взяла флейту. Полчаса репетировать, потом спать. Открыла футляр. Пусто.

Как будто ее мать вернулась и забрала флейту; Альма почувствовала, как дом опять восстает против нее. Она заметалась в поисках объяснения: когда в последний раз прикасалась к своему инструменту… и действительно, когда это было? Время летело так незаметно… она не вернула флейту в чехол. Альма откинула одеяло, но увидела лишь остывшую грелку. Опять присела на корточки и заглянула под кровать. Нечто склонилось над ней, выжидая и усмехаясь. Нет, флейта не закатилась в темноту. Она встала, нечто двинулось следом. «Не надо!» – всхлипнула Альма. И тут же увидела, что ящик туалетного столика выдвинут. Шагнула к нему, к своему кольцу, но не смогла заглянуть внутрь, зная, что… В ящике было чье-то лицо, оно очень медленно открывало глаза, разделяя склеившиеся ресницы… опять бред? Неважно. Губы Альмы дрожали. Она еще могла спастись. Подошла к гардеробу, но поняла, что не посмеет его открыть; тогда схватила свою одежду со стула у изножья кровати и кое-как оделась, перекрутив юбку, чтобы дотянуться до молнии. В комнате было тихо; музыка умолкла, но в любую минуту ее место могло занять что-то другое.

Раз уж предстояло встретиться с темным домом лицом к лицу, Альма решила не медлить. Дрогнула лишь однажды. Викторианские валентинки висели недвижно; зеркала продлевали тьму, умножали ее мощь. Дом ждал. Альма вывалилась во двор; из булыжной мостовой, воротных столбов и улицы за ними почерпнула смелости. Два года – и она окажется далеко отсюда, станет полноценным человеком. Избавившись от своего страха, она не закрыла входную дверь. Но поежилась; ночной воздух ножом вспорол коварный теплый кокон простуды. Она должна идти… куда? К Морин, конечно; это недалеко, и у Морин доброе сердце. Она забудет о размолвке, когда увидит Альму такой. Альма направилась к оранжевому вееру, который раскинулся подле маяка за воротами, и остановилась.

К маяку был прислонен белый мешок, высотой Альме по пояс. Она уже видела такие мешки раньше, полные стирки. И все же не смогла заставить себя открыть кованые ворота и выйти наружу. Внезапно ворота стали для нее защитой от бесформенной груды, потому что глубоко внутри проснулся жуткий страх: вдруг мешок двинется на нее, шелестя тканью? Он не мог быть тем, чем казался, кто бы мог оставить мешок со стиркой у ворот в такой поздний час? Машина прошуршала мимо по блестящему асфальту.

Альма подавила крик о помощи. Кричать посреди улицы – что бы подумала ее мать? Музыканты так не поступают. Кроме того, почему бы кому-нибудь и впрямь не оставить мешок с бельем на переходе, отправившись за помощью, чтобы отнести его в прачечную? Альма дотронулась до ворот и отступила, похолодев; она рискует заболеть воспалением легких ночью, и все из-за чего? Из-за паники, которую вызвал бред. Ребенком она хрипло кричала в горячке, что над ней склонился какой-то человек; сейчас она была слишком взрослой для такого. Надо вернуться в постель – нет, надо найти свою флейту, а потом в постель, чтобы избавиться от этих ужасных видений. Альма подумала с иронией: Питер гордился бы ею, если бы знал. Ее флейта… эти два года, они все еще что-то значат? Ощущая проблески понимания, она не верила, что родители сдержат угрозу – в конце концов, они ее высказали до того, как Альма написала Питеру. Мешок шевельнулся; наверное, из-за ночного ветерка. Стараясь не волочить ноги, Альма вышла из оранжевого сияния и закрыла за собой дверь; это было ее последнее испытание.

В прихожей беспокойно шевельнулся предмет, который она приняла за пальто Морин. Альма его проигнорировала, ее бросало то в жар, то в холод. Из дальнего конца коридора, отраженного в зеркале, приближался некто, протягивая руки, словно слепец. Альма улыбнулась; это была чересчур ребяческая угроза, чтобы испугаться – «очаровательная страшилка…» Она попыталась вернуть свое утреннее настроение, но каждая клеточка тела пылала и трепетала. Альма сдалась и побежала в свою комнату; странное дело, свет там еще горел.

В комнатах этажом ниже скрипел отцовский письменный стол; шевелились цветочные композиции. Разве это имело значение? Альма в отчаянии терялась в догадках. На ее двери не было замка, но она отказалась забаррикадироваться; в доме не было ничего плотного, ничего такого, что могло бы причинить ей вред, не считая притягательной силы собственных страхов. Ее флейта… Альма не станет играть на ней, когда найдет; она ляжет спать под ее защитой. Она обошла кровать и увидела флейту, прикрытую «Victimes du Devoir». Флейта была согнута пополам.

Слезинка выкатилась из глаз Альмы, прежде чем она осознала весь ужас случившегося. Пока вертелась на месте, совершенно сбитая с толку, внизу разбилось зеркало. Что-то с визгом помчалось в ее сторону по коридору. Она беспомощно села на кровать, желая, чтобы все поскорее закончилось. Из проигрывателя громыхнула музыка: «Ноктюрн». Альма вскочила и закричала. «Он с громким воплем всплывет! – взвыл кто-то. – И на поверхности… – пюпитр рухнул на пол, – …умрет!» Игла со скрежетом прошлась по пластинке и, щелкнув, замерла. Стены выпячивались и казалось, вот-вот лопнут. Альме было уже все равно. Она вскрикнула один раз, на большее не было сил. Теперь она ждала.

Когда в глубине зеркала появился некто, она поняла, что все кончено. Посмотрела на него и ничего не чувствовала. Он приблизился, вытянув руки, с раздутым и посеревшим от газа лицом. Альма заплакала; это было ужасно. Она знала, кто это; луч истины пронзил удушающий жар ее бреда. Самоубийца завладел домом, стал им; он ждал кого-то вроде нее. «Давай, – прорыдала она, – забери меня!» Раздутые щеки расплылись в кривой улыбке, руки потянулись к ней и исчезли.

Дом был пуст. Альму окружил вакуум, который должен был чем-то заполниться. Она встала, дрожа, и провалилась в пустоту; у нее отняли зрение. Она попыталась пошевелиться, но больше не было ни одной мышцы, которая могла бы ей подчиниться. Она ничего не ощущала, но угодила в тиски абсолютного ужаса. Чувствовала, как ее тело успешно копошится на ковре в спальне, берет испорченную флейту и извлекает из нее отвратительную ноту. Она попыталась закричать. Не смогла.

Только во сне дома способны взывать о помощи.