Чучело

От ночи Гая Фокса не спрячешься. В этом году я, как обычно, поставил Пятую симфонию Бетховена, чтобы заглушить звуки и воспоминания, включил погромче и попытался читать, гоня прочь лица из прошлого по мере их появления. В сентябре и октябре отголоски одиноких фейерверков, далекие протесты испуганных собак, безликие куклы с болтающимися конечностями, которые взрослые устанавливали на автобусных остановках, а дети катали в колясочках, безжалостным образом привлекали внимание к сценам, которые, как мне казалось, я стер.

И всякий раз я в конце концов сдавался и выходил из дома. Прогуливаясь, видел воспоминания, которые постепенно блекли, словно взрывающиеся, расплавленные клешни на небе. На пустыре на окраине Нижнего Бричестера догорал костер. Дети собрались вокруг него, потрясая бенгальскими огнями, как собака трясет крысу. Какая-то деревяшка плюнула огнем и вспыхнула; мужчина потащил своего ребенка спать. В свете пламени его лицо вытянулось, став похожим на сморщенную тыкву через неделю после Хэллоуина. Он всхлипывал, ныл, но не мог вымолвить ни слова. И я вспомнил.

Рука из папье-маше, горящий фитиль, крик, который так и не прозвучал… Но воспоминания были обрамлены событиями прошедшего дня; былые дома, мой собственный и Джо Тернера, наложились на картинку, которую я нарисовал тем утром, сидя за столом, воображаемое жилище мальчика, стоявшего передо мной, обвиняемого в том, что засунул петарду в выхлопную трубу автомобиля: отец-пьяница, слабовольная жена, туалет на заднем дворе и прочее – я отчетливо все это вообразил, хотя никогда не видел воочию. Моим родителям не понравилась смена моих амбиций с банковского служащего на сотрудника службы пробации; поставленный перед выбором, я ушел от них. «Разве ты не знаешь, что в наши дни все носят с собой бритвы? – возмущался отец, покуривая трубку. – Обеспечь себе хоть какую-то безопасность. Тогда ты сможешь помочь им, если уж тебе это нужно. Посмотри на свою мать… думаешь, одежда, которую она раздает, хоть что-то меняет?» Упомянутая мать присоединилась к разговору: «Если ты будешь целый день общаться с подобными типами, Денис, станешь таким же, как они». Те же предрассудки, от которых меня коробило, когда я учился в школе: тогда-то на нашей улице и появились Тернеры.

Джо Тернер учился в параллельном классе; он поступил в том семестре, когда Тернеры переехали к нам из Нижнего Бричестера. Иногда, проходя мимо их дома, я слышал споры, звон посуды, мужской голос, кричащий: «Только потому, что мы переехали к сливкам общества, не надо превращать мой дом в Букингемский дворец!» Это был мистер Тернер. Однажды вечером я увидел, как он, пошатываясь, идет домой, а потом опирается на нашу калитку с ругательством; мой отец был готов выйти к нему, но мать удержала: «Оставайся дома, не унижайся». Ей было противно, потому что мистер Тернер много выпил; я понимал, но не мог взять в толк, чем это отличается от вечеринок у нас дома, от бутылок мартини, от мужчины, который однажды ночью ввалился в мою спальню и извинился, а потом его громко вырвало на лестничной площадке. Мне было жаль мистера Тернера, потому что родители сразу невзлюбили его.

– Ничего не имею против них в общечеловеческом смысле. Я их не знаю, да и не хочу знать, – сказал мой отец. – Просто если не держать их в узде, они могут снизить стоимость недвижимости на всей улице.

– Видели их сад за домом? – спросила мама. – Они уже выкинули туда старый комод.

– Может, хотят устроить большой костер, – предположил я.

– Что ж, помни – ты должен держаться от них подальше, – предупредила мама. – Тебе нельзя общаться с такими людьми.

Мне уже исполнилось четырнадцать, я был готов пренебречь такими запретами. И, конечно, у нас про костер даже речи не шло; он мог испортить краску на доме или оставить неизгладимый след в саду. Вместо него мне досталась симфония Бетховена для коллекции, которую я в то время не ценил.

– А почему? – возмутился я. – Мы же в одной школе учимся.

– Возможно, – согласился отец, – однако если школа предпочла снизить планку, это не значит, что мы должны слиться с толпой.

– Все равно не понимаю, что не так с Джо, – упорствовал я.

Родители обменялись многозначительными взглядами.

– Однажды, – сказала мама, – когда ты станешь старше…

В Джо всегда было нечто такое, что они не желали обсуждать. Я думал, будто понимаю, что именно они находили предосудительным: школьники склонны восхищаться поступками, которые их родители критикуют. Подвиги Джо Тернера вошли в историю. Например, та история, когда он обругал учителя, который отлупил его тростью, с лихвой наказав за слова. «Я его подкараулю как-нибудь вечерком», – пообещал мне Джо, когда мы шли домой, и плюнул дальше, чем я когда-либо мог. А еще журналы, которые он нам показывал – по его словам, они были украдены у отца, и про отцовский ремень с пряжкой Джо рассказывал жуткие вещи. «Меня любила вся армия США», – сообщала некая Фройляйн; за два месяца мой словарный запас значительно разросся, и в итоге отец единственный раз в жизни меня ударил. Джо меня обогатил; вскоре мы с ним воевали с учителями, удирали из школы через уборную и прятали мел. Джо был осведомлен о многом; по дороге домой он рассказывал мне подлинные истории из жизни Нижнего Бричестера, а не байки, которые прочие знакомые передавали друг другу, хихикая по углам; Джо не нужно было прятаться для такого разговора. За два месяца, начавшиеся с того, что он погнался за мной, передразнивая мой пригородный говор, так что мы в конце концов подрались и стали неразлучными друзьями, он продемонстрировал мне жизнь с таких сторон, о существовании которых я даже не догадывался. Все это помогло понять людей, которые теперь появляются перед моим столом. Даже место за этим самым столом принадлежит Джо в той же степени, что и мне; благодаря ему я узнал, что такое несправедливость.

Только в конце октября, за две недели до пожара, фрагменты картины начали складываться в единое целое. Делая домашнее задание, я наблюдал из окна, как первые ракеты плюются звездами, которые взмывают и падают; однажды нашел картонный цилиндр, втоптанный в асфальт. Вот настоящее волшебство, а не этот ваш Бетховен. Так что, когда Джо сказал, дескать, держу пари, ты не придешь посмотреть на мой костер, я тотчас же парировал, швырнув камень в чей-то огород:

– А почему бы и нет?

– Потому что мы не нравимся твоим родителям.

Он бросил камень следом и расколол мой.

– Мы же друзья, – преданно заявил я. – Приду! А вообще скажи, неужели тебе не нравится жить здесь, в Бричестере?

– Да все в порядке. Мой отец не хотел переезжать. Мне-то было плевать. А вот мама… она боялась.

Я вообразил, будто понимаю, о чем речь: камни в окна, мальчики, загоняющие девочек в переулки, ножи и бутылки у пабов; я бы, наверное, испугался не меньше. Но он продолжил:

– И все-таки она не хотела жить там, где помнили моего брата.

Мы сбежали от начавшегося ливня и остановились под навесом автобусной остановки, на котором было указано ее название; две домохозяйки неодобрительно посмотрели на нас и прикрылись зонтиками, как щитами.

– Где сейчас твой брат? В армии?

В те дни таково было мое представление о героизме.

– Он был моложе меня. Он умер.

Зонтики немного приподнялись, затем решительно опустились.

– Ого… – К такому повороту я был не готов. – Что случилось? – Любопытство во мне смешалось с сочувствием.

– Разумеется, только плохо воспитанные мальчики пытаются произвести впечатление выдуманными историями, – донеслось из-под зонтиков.

Джо ответил им неприличным жестом, и я поспешил присоединиться. Мы вышли под редеющую пелену моросящего дождя. Мне не хотелось переспрашивать; я ждал, когда Джо мне сам доверится. Но он молчал, пока не добрался до нашей улицы, до пригородных вилл, утыканных телевизионными антеннами, с раздвинутыми занавесками, демонстрирующими богатство гостиной.

– На самом деле ты не придешь на мой костер, – внезапно повторил он, и его глаза заблестели, как у убийцы из фильма, который мы тайком посмотрели в прошлую субботу, заманивающего девушку к своей камере, в которую был встроен штырь.

– А вот поглядим, приду или нет.

– Теперь нам лучше попрощаться. Не надо, чтобы тебя видели возле моего дома вместе со мной.

– Пусть все видят! – сердито крикнул я и направился с ним рука об руку к его двери. Джо постучал дверным молотком, висевшим на шурупе.

– Зайдешь? – спросил он.

– Если не возражаешь. – Дверь открылась, и появилась мать Джо, в залатанном свитере, с кругами под глазами и в бигуди: она увидела меня и нахмурилась. – Я друг Джо, – попытался я расположить ее к себе.

– Я не знала, что он успел обзавестись друзьями. – Но она закрыла за нами дверь и сказала Джо: – Твой отец плохо себя чувствует.

– Кто там? – прогремел мужской голос за пределами холла с древней вешалкой, где висело пальто на излохматившейся бирке, а перила опасно накренились после столкновения с кем-то, не державшимся на ногах. – Это Джо только что вошел? Это ты, маленький ублюдок, разбрызгал по дому керосин?

Мать Джо взглянула на сына и поморщилась, а затем поспешила вместе с Джо на голос. Оставшись один, я последовал за ними. На кухне висели майки; мистер Тернер в еще одной такой же и в подтяжках сидел за столом, задрав ноги, и сплевывал в раковину. Рядом с ним стояла бутылка «Гиннесса».

– Конечно, нет, Фред, – неуверенно возразила она.

– Значит, это твоих рук дело! – крикнул ей муж. – Ты где-то спрятала сундук. Я найду его и наведу порядок – ты уж не волнуйся, детка. Я слышал, как кто-то шлялся по дому прошлой ночью.

– О, боже мой, – пробормотала миссис Тернер. – Заткнись, пожалуйста, заткнись, заткнись…

Муж зарычал на нее, попытался встать, приподнял ногу и ударил ею по столу.

– Осторожнее, детка, – пригрозил он. Затем заметил меня в дверях и заорал: – Это еще кто, черт побери?

– Друг Джо. Я приготовлю чай, – сказала она мне, стараясь не обращать внимания на невнятные речи мужа.

– Я сам, – сказал Джо; казалось, ему очень хотелось угодить.

– Нет, все в порядке. Ты иди и поболтай со своим другом.

– Я помогу принести.

– Не беспокойся. Справлюсь сама. – Она странно посмотрела на Джо, я не мог понять, в чем дело: теперь-то я понимаю, что она была напугана.

– По-твоему, у нас в доме чертова прорва чая? – завопил мистер Тернер. – Каждый маленький ублюдок, которого Джо тащит домой, получает бесплатную еду, так получается?

Я стал жертвой, и мне это не нравилось; я по очереди посмотрел на Джо и его мать, пытаясь выразить свое сожаление о том, что оказался свидетелем, ничего не понял, сбежал – словом, извиниться за все. Затем я и впрямь удрал из этого дома, где все было наперекосяк.

Всю следующую неделю мы ходили домой в молчании, думая о недосказанном. Я больше не спрашивал про брата Джо, и он не говорил. Приближалось время костра, и я ждал нового приглашения; я чувствовал, что инцидент в доме Джо навредил нашей дружбе. Тем временем, каждый вечер, когда я делал уроки в своей комнате, по небу с шипением пролетали искрящиеся огни; далекие выстрелы напоминали пушки. Как-то раз, за неделю до праздника Гая Фокса, я бросил домашку по истории, не дописав фразу, окинул комнату взглядом, задержавшимся на унаследованной от отца «Детской энциклопедии» под моими военными плакатами, и встал, чтобы выглянуть в окно. Через три сада от моего находился дом Тернеров; днем они соорудили свой костер. Луна взошла, и ее отражение в стекле теплицы напоминало чей-то глаз. На вершине костра, над сиденьем для унитаза и грудой досок, похожих на обвалившуюся крышу, стояло чучело. Его руки и деревянное тело образовывали крест; оно покачивалось на ветру. Голова моталась взад-вперед под луной; бумажное лицо обратилось ко мне. Было что-то ужасное в этом безликом сером овале, как будто я не видел глаз, которые за мной наблюдали. Я отпрянул от окна и открыл дверь, потому что услышал, как внизу отец сказал:

– …керосин.

– И после такого разводить костер? – сказала моя мать; звякнул бокал. – Какая черствость. Они прям звери какие-то.

– Подожди, это еще не доказано, – возразил отец. – Нельзя никого приговаривать без справедливого судебного разбирательства.

– Я в курсе. Но ты только глянь на него. А так-то я знаю.

– В общем, мы остались каждый при своем мнении. Напомни завтра, что я должен купить этого Бетховена.

Ни слова о каком-то сундуке. В дальнем саду с визгом взметнулся огненный шар. Я дописал предложение в домашке по истории, а на следующий день, пиная консервную банку в сторону Джо, спросил:

– Как звали твоего брата?

– Фрэнки. – Он яростно ударил по банке, и она улетела в автобусную остановку.

Я хотел доверять ему.

– Ты так и не рассказал мне, что произошло, – напомнил я.

Его взгляд был прикован к банке; в глазах застыли страх и недоверие – такое выражение я видел у сидящих по другую сторону моего рабочего стола, когда расспрашивал их о происхождении, семье. Он демонстративно подошел к банке и смял ее каблуком. Внезапно забормотал:

– У нас был костер. Он начал гаснуть. Мой отец взял банку с керосином, и мы плеснули его в огонь. Керосин пролился на Фрэнки. Мы вызвали скорую, но они опоздали.

Я промолчал; это не укрепило моего доверия.

– Держу пари, здесь все думают, что мы жестокие, раз устраиваем костер в этом году, – сказал Джо.

– Они ничего не знают. В любом случае, вы не такие, – сказал я ему.

Я не мог повторить то, что сказали родители: я не был готов бросить им вызов.

– Это была идея моей мамы, устроить костер в этом году. Кажется, она хочет, чтобы я забыл. – Или она хотела каким-то доказать самой себе, что ошибалась в своих подозрениях; в тот момент я об этом не догадывался. – Сам-то я не хочу разводить костер в одиночестве, – продолжил Джо.

– Ты не будешь один. Я приду, – сказал я. Какая-то часть меня доверилась ему.

За ужином в честь Ночи Гая Фокса, как обычно, попробовав столового вина, я сказал родителям:

– Нам сегодня ничего не задали. – Так оно и было. – Собираюсь посмотреть «Мост через реку Квай» с друзьями из школы. – А вот тут я соврал.

– Ну почему бы и нет, – сказала мама. – Джо Тернера там не будет?

– Нет.

Чистая правда.

– Тогда у тебя не будет времени послушать это, – сказал отец, доставая из-под «Таймс», лежавшей на кофейном столике, Седьмую симфонию Бетховена. На мгновение мне стало стыдно: они доверяли мне, покупали подарки, а я их предал. Но они осудили Джо, даже не встретившись с ним лично. Я знал Джо; я видел, как отстранились от него родители; сегодня вечером он останется один, если я не сдержу своего слова.

– Большое спасибо, – сказал я и унес пластинку в свою комнату.

Наступила ночь; занавески светились, и тени двигались. Я озирался по пути, но родители за мной не следили. Я снова почувствовал угрызения совести. В небе началось представление; зеленые звезды вспыхивали синим и падали; мимо пронеслась мерцающая голубая звезда скорой помощи. Я подошел к дому Тернеров. Мистер Тернер ругался, пил; я не хотел этого видеть. Мне снова стало стыдно; если Джо его выносил, я должен был потерпеть ради друга. Я постучал.

Мистер Тернер открыл так резко, что дверной молоток вырвался у меня из руки.

– А, это ты, – сказал он, приваливаясь к дверному косяку и закидывая подтяжки на плечо. Я почти ожидал, что этот мужчина оставит меня стоять на крыльце, но он по какому-то поводу развеселился.

– Я не дворецкий, мать твою. Хочешь зайти – так заходи, мне плевать.

Я услышал голоса в гостиной и вошел. Джо сидел на полу и считал фейерверки: «вулканы», «черви», «колеса», ракеты с жесткими хвостами. Вокруг него стояли мальчики, которых я никогда раньше не видел; один обнимал девочку в платке и нежно ее поглаживал. Я понял, что они из Нижнего Бричестера. Посмотрел на Джо, ожидая, что меня поприветствуют.

– А вот и ты, – сказал он, поднимая взгляд. – Это несколько моих друзей из тех мест, где я раньше жил.

Я чувствовал себя не в своей тарелке, больше не важной персоной, в некотором смысле, меня предали; я думал, будем только я и Джо. Но это был его дом, и не мне судить… Я уже тогда решил не поддаваться предрассудкам, как родители. Попытался улыбнуться девочке. Она уставилась на меня в ответ; я подавил свой акцент. Растерянно топтался у двери, поглядывая в холл, а миссис Тернер спускалась по лестнице. Ее глаза были красными, она плакала. Она обратилась к мужу, сидевшему на кухне, где-то вне поля зрения:

– Ну, теперь, раз уж соорудил костер, не пойдешь посмотреть?

– Это была твоя идея, а не моя, детка. Я не собираюсь одеваться и развлекаться с его маленькими ублюдками. Я внес свою лепту в этот костер, – со смехом ответил он.

– Ты боишься, – упрекнула она. – Боишься, что можешь что-то увидеть.

– Только не я, детка. Уже нет. Хватит с меня этой игры в прятки.

– О чем ты говоришь? – она заплакала, внезапно ее страх стал очень заметен, и тут Джо сказал:

– Ну что, погнали? Пора начинать.

Мы пронесли фейерверк через кухню; мистер Тернер задрал ноги на стол, откинулся на спинку стула с закрытыми глазами и с улыбкой на лице; жена отвернулась от него и посмотрела на нас с выражением отчаяния на лице. С развешенной стирки на меня капало.

Гравийная дорожка была усыпана ветками; то, что раньше было цветочной клумбой, превратилось в кучу мусора, заваленную дровами. Девочка прикрепляла «огненные колеса» к забору; мальчики закапывали бутылки из-под «Гиннесса» и засовывали в каждое горлышко по ракете. Я взглянул на костер на фоне огненных арок среди звезд, вспоминая деревянную штуковину, похожую на скелет ведьмы на костре.

– А где чучело? – спросил я у Джо.

– Ребята, признавайтесь, кто спрятал чучело? – спросил Джо. Но все заявили, что ни при чем. Мы вернулись на кухню, и он продолжил расспросы: – Кто-нибудь видел наше чучело?

– Должно быть, украли, – с беспокойством сказала его мать. – С ума сойти, до чего додумались.

– И это после того, как я его нарядил, – пробормотал его отец и вновь присосался к «Гиннессу».

Мы обыскали второй этаж, хотя я не мог понять зачем. Под смятой двуспальной кроватью не было ничего, кроме бигуди. В комнате Джо обнаружилась битва деревянных моделей самолетов и стоял резкий запах клея, похожий на керосиновый. Одна комната была на чердаке: пыльные зеркала, футбольные мячи, ботинки, сломанная ножка стула. За двумя зеркалами я обнаружил сундук, замок которого был взломан. Я открыл его, не раздумывая, но он оказался пуст.

– К черту все, – наконец сказал Джо. – В любом случае, они пришли ради фейерверка.

Девочка запустила одно колесо, разбрасывая искры. Они осветили лицо миссис Тернер, которая выглянула из кухонного окна, а потом отошла; глаза ее мужа были закрыты, рот разинут, и он тяжело дышал. Джо взял спичку и наклонился к костру; пламя взметнулось вверх по веточке бирючины. Над нами в ночи тускло вспыхнули огненные руки. Один из мальчиков запустил визгливую ракету; падающие искры превратились в темные пятна у меня перед глазами. Спичек не было; я подошел к мальчику и попросил одну. Он протянул мне целую пригоршню. За костром, теперь окруженным языками пламени, девочка хихикала со своим дружком. Я чиркнул спичкой о подошву и считал – «Десять, девять, восемь, семь, шесть…» – пока ракета не взлетела. Я забыл приглушить свой акцент, но всем было наплевать. Я был счастлив.

Девочка вернулась со своим кавалером откуда-то из отдаленной части сада, где на фоне веерообразных вспышек яркого белого пламени вырисовывались окрестные дымоходы.

– Костер гаснет, – сказал Джо.

Я дал ему несколько спичек. Раскаленные докрасна хлопья кружились в дыму и исчезали; дым забивал нам ноздри – утром проснемся простуженными.

Над домами взошла красная звезда. Она зависла, ослепительная, вечная. Наши вздохи и радостные возгласы смолкли. Стены белого дома стали красными, как картон в огне, который вот-вот загорится. Внезапно звезда опустилась и погасла; в другом саду кто-то захлопал в ладоши. Все померкло; Джо на ощупь пробрался к костру и чиркнул спичками.

Кто-то, сидевший возле угла дома, встал и подошел ко мне сзади. Я оглянулся, но после полыхания красной звезды его лицо выглядело серым, бесформенным пятном. Чья-то рука коснулась моей руки; она казалась легкой, как бумага. Загадочная фигура двинулась к Джо. Мой рукав промок. Я поднес его к носу и понюхал; он был перепачкан керосином. Я бы, наверное, позвал Джо, если бы его мать не закричала.

Все, кроме Джо, испуганно повернулись к кухне. Мистер Тернер пошевелился и уставился на жену.

– Ты, должно быть, совсем спятила, – прорычал он, – если разбудила меня таким образом.

– Одежда Фрэнки! – кричала она, пытаясь вцепиться ему в лицо. – Что ты с ней сделал?

– Я же говорил, что найду твой сундук, детка, – засмеялся он, отталкивая ее. – Я подумал, что сооружу что-нибудь для костра – например, приодену чучело.

Она рухнула за стол и зарыдала. Все смотрели на нее в ужасе и смущении. Наши глаза привыкли к изменившемуся освещению, и мы увидели раскрасневшиеся, пылающие лица друг друга. Внезапно я в ужасе уставился на Джо. Он стоял на коленях у костра, засовывая спички поглубже в костер. Мой взгляд заметался в темноте. Рядом с живой изгородью стояла бутылка «Гиннеса», но ракета из нее исчезла. Я в растерянности стал озираться. Вдоль изгороди к Джо кто-то крался. В тот миг, когда я это заметил, он прыгнул.

Джо, все еще стоявший на коленях, повернулся, и тут оно его настигло. Огонь вспыхнул, озарив искаженное ужасом лицо моего друга. Он разинул рот, как и я, пытаясь позвать остальных, которые все еще пялились на происходящее в кухне. На существе были брюки и свитер, но его руки… У меня отнялся язык, губы задрожали. Я схватил одного мальчишку за рукав, но он вывернулся. Голова Джо запрокинулась, он потерял равновесие и впился пальцами в землю. Ракету воткнули ему в горло; существо засунуло другую руку в костер. И пламя скользнуло по его предплечьям, плечам прямиком к запалу.

Вжавшись лицом в кирпичную стену, я закрыл уши ладонями. Девочка с воплями убежала в дом. Я не мог отойти от стены, пока не понял, что случилось. Вот почему каждый камешек опечатан на моем лбу: я продолжаю стоять у той стены. Возможно, подсознательно Джо хотел пролить керосин, кто знает? Но зачем отец ему его дал? Возможно, Джо хотел, чтобы все так вышло, но какое правосудие требовало подобной мести? Я отвергаю такой расклад, я продолжаю искать истину в каждом лице по другую сторону моего стола, пока тружусь над тем, чтобы освободить их от прошлого, подобного моему собственному и Джо Тернера. Слава Богу, завтра на работу.

Когда самые крепкие из нас неохотно приблизились к тому, что лежало у костра, подальше от криков и воплей на кухне и дымящихся бутылок из-под «Гиннесса», мы обнаружили руку из папье-маше.