Артем Сидоров
Игрушка Анубиса

Я помню тот день, словно он был вчера.

Сладкий дым благовоний, окутавший тронный зал, но не способный скрыть вонь сырого мяса. Мерный речитатив жрецов, творивших ритуал от полудня и до первых звезд. Хрипы рабов, умиравших с каждым ударом гонга. Шорох тел, которые взмокшие слуги торопливо волокли прочь. Длинные перья в головном уборе верховного жреца, величаво покачивающиеся, когда он ставил на колени следующего обреченного.

Церемония! Конечно же, это было церемонией. Церемонией в честь короля.

В мою честь.

Мне было ни много ни мало двадцать пять лет. В те времена долго не жили. Поколения моих предков бились над ритуалом, способным подарить бессмертие, и лишь по случайности жрецы закончили его разработку во времена моего правления. Я должен был кануть в забвение, затеряться случайной строкой в архивах Александрийской библиотеки, как отец, дед и остальные.

Я должен был – но вместо этого лежал в центре ритуального круга, и с очередным ударом гонга на мое лицо проливалась свежая кровь.

«И да не постареет он и не зачахнет от голода, и зарастут его раны, и пусть увечья, нанесенные ему, обратятся вспять…»

Вереницы жрецов склонили головы в молитве. Факелы чадили на стенах, бросая отблески на статуи четырнадцати богов смерти. Отец собирал их по всему свету.

Вот равнодушный профиль Танатоса, высеченный из мрамора. Чуть дальше высунул язык Шолотль – за эту статую уплачено золотом по весу. За ней жуткая тварь северян, Хель, кажется…

Прямо над моей головой склонилась длинная морда Анубиса.

«И не согнет его моровое поветрие, и не свернутся его кишки узлом, и не истечет он гноем, и не поддастся он червю…»

Анубис смотрел на меня каменными глазами, и на секунду мне показалось, что звериные черты исказились в ухмылке. Египетская собака слушала причитания жрецов, ограждавших меня от всяческих невзгод, и попросту насмехалась над происходящим! Словно десятки моих слуг были заняты пустой болтовней, которая ничего, совсем-совсем ничего не изменит, и однажды Анубис все равно положит мою душу на весы.

И вот последние рабы рухнули на каменные плиты. Затихло бормотание в тени грозных статуй.

Верховный жрец величественно прошагал через залитый кровью зал и вышел на балкон. Там, внизу, с самого утра собралась толпа раболепных горожан, с трепетом ожидавших явления обожествленного правителя.

А может, их согнала туда стража. Честно сказать, мне не было до этого дела.

Качнув разноцветными перьями, жрец вскинул руки и провозгласил:

«Отныне ваш повелитель будет жить вечно!»

Под радостный шум толпы, доносившийся снаружи, я встал, покрытый склизкой коркой из запекшейся крови.

Я встал и жил вечно.

Пролетели годы, а вскоре счет пошел на столетия. Мне стукнула тысяча, затем вторая.

Правил я, в конечном счете, недолго. Соседнее государство пошло на нас войной, и вскоре столица пала под ордами дикарей. Воины рассчитывали на мое бессмертие, вот только оказалось, что бессмертие не означает неуязвимость.

Меня разрубили на куски прямо в тронном зале. Было чертовски больно, но еще сильнее – унизительно. Мои останки выбросили в реку вместе с телами воинов. Тогда я и возродился в первый раз, обнаружив себя в зарослях камыша.

В то время я еще не знал, из какой именно части мое тело отрастает заново. Да мне и в голову не приходило экспериментировать! Я ведь был правителем, меня разве что кошки иногда царапали.

Признаюсь, до того дня я серьезно не верил в эффективность ритуала. Так, показуха, чтобы суеверные рабы поменьше бунтовали.

Теперь же пришлось поверить.

Конечно, сегодня, спустя сотни собственных смертей, я выяснил все подробности этого процесса. Даже на видео записал, когда кино изобрели.

Мое новое тело формируется вокруг небольшого кусочка мозга где-то в центре головы. Однажды я впечатался на мотоцикле в дорожный знак, и этот ошметок улетел далеко в кусты. Там я себя и обнаружил, хотя рассчитывал, как обычно, проснуться в морге.

Воскрешение занимает от нескольких минут до четырех часов. Все зависит от объема повреждений. Порез на шее зарастет быстро, а вот из состояния фарша придется восстанавливаться дольше. Такое, к сожалению, тоже случалось: в девяностых меня сбросили в дробилку на старом заводе.

Я не знаю, откуда берутся новые ткани. Отрезанные части моего тела не исчезают, перегнивая, как обычная мертвечина. Мои конечности просто вырастают заново, будто хвост у ящерицы.

Первые лет двести я думал, что это хорошо. За мной часто охотились, но, удовлетворившись безголовым телом, преследователи расходились по домам. Я же возрождался из головы, искал новую одежду и сматывался куда подальше.

Так было, пока я не попался племени северных людоедов. Тогда-то я и прочувствовал обратную сторону бессмертия.

Дикари любили убивать медленно и заметили, что я не истекаю кровью. Изучив мою удивительную регенерацию, северяне ничуть не испугались «великого волшебника», за которого я, конечно же, попытался себя выдать.

Вместо этого они привязали меня к столбу и кормились моим мясом всю зиму, посчитав за воплощение Сехримнира – божественного кабана, которого в Вальхалле можно есть до бесконечности. Там, в чертогах Одина, его мясом ужинают павшие герои, а к утру чудесный зверь вновь отращивает свои бока. Ох и не позавидовал я этой свинье…

Было ужасно больно. Черт возьми, умирать вообще каждый раз очень больно, что бы ни твердили церковники и доктора. К этому невозможно привыкнуть. Все мои нервные окончания восстанавливаются такими же, какими принадлежали изнеженному царьку две тысячи лет назад. Мне даже мизинцем стукнуться очень неприятно!

Вся моя бесконечная жизнь наполнена страданиями. Страданиями и забвением: человеческий мозг, по всей видимости, не может бесконечно копить воспоминания. Еще б я знал, где они у меня хранятся, если содержимое черепной коробки с завидной регулярностью выплескивается наружу!

Бо́льшую часть жизни я не помню, за исключением самых ярких моментов. Сильные переживания, великие битвы и торжества, крупнейшие катастрофы… Ритуал, конечно же. Никогда не забуду ехидную морду Анубиса.

Стоит ли говорить, что мои сильнейшие впечатления связаны с наиболее мучительными кончинами. Но что было в промежутках? Где я странствовал, кем был, сколько сменил жен, друзей, спутников, имен, в конце концов?

Попросту не получается этого вспомнить, как ни морщи лоб. От силы помню последние лет тридцать.

Впрочем, сейчас у меня достаточно времени, чтобы морщить лоб. Вот уже два года я накрепко прикован к операционному столу.

Они приходят раз в четыре дня. Я знаю это, потому что на стене напротив моего стола висят часы. Дешевая пластиковая поделка, заунывно тикающая в тишине операционной. При мне в них ни разу не меняли батарейки, и больше всего я боюсь, что часы в конце концов остановятся. Тогда я окончательно потеряюсь во времени.

Обычно приходят четверо: хирург, два ассистента, охранник. Несмотря на железные скобы, надежно фиксирующие меня на столе, тюремщики боятся.

Они на самом деле понятия не имеют, что я такое и что могу выкинуть. Поэтому охранник вооружен тяжелым дробовиком. Конечно, убить меня это не сможет, а вот отправить в нокдаун – вполне. Пока я прихожу в себя, у них будет куча времени, чтобы приковать тело обратно.

Этот риск для тюремщиков оправдан. После того как охранник проверяет мои оковы, остальные подходят ближе. Их лица скрыты за медицинскими масками, но я давно выучил эскулапов.

Ненавижу их.

Хирургов двое: постарше и помоложе. Тот, что старше, для меня лучше. Он оперирует быстрее. Молодой долго ковыряется.

Дольше больно.

Я могу кричать, умолять, угрожать, проклинать их. Без толку. Операционная бригада носит беруши, чтобы не отвлекаться на мои жалобы. Охранники не носят – думаю, чтобы не пропустить скрежет гнущихся железных скоб. Знали бы они, что хилые мышцы древнего правителя даже вилку согнуть не в состоянии!

Аккуратно обложив операционное поле марлей, доктор делает длинный надрез, разделяющий мой живот на две половины.

Ассистенты берутся за удобные крючья и привычным движением раздвигают мышцы. Доктор погружает руки внутрь, копаясь в складках брюшины, чтобы отыскать нужный орган.

Сначала удаляются почки. Их вытаскивают по одной, укладывая в контейнер со льдом. Затем наступает черед печени и, наконец, сердца. Обычно после второй почки я теряю сознание от потери крови, но пару раз удавалось продержаться до конца.

Иногда доктор забирает другие органы. Части легких, поджелудочную железу. Думаю, это зависит от заказов.

Есть ходовой товар, есть не слишком.

Традиционно операция проводится без наркоза. Возможно, простая экономия, ведь я все равно умру, а органы отрастут обратно. Но, думаю, это прихоть докторов. О, эти ублюдки определенно получают удовольствие от происходящего!

В конце концов, не каждый согласится два раза в неделю вырезать органы у бессмертного существа, чтобы потом получить свой процент с их продажи на черном рынке.

Здесь нужна, знаете, определенная любовь к искусству.

Беспечность – вот причина моего заточения. Я слишком привык к примитивному миру, где лишним трупом на обочине никого не удивишь, и совсем упустил, когда мои пробуждения в моргах стали сенсацией. Закономерностью, которую можно отследить, чтобы в конечном итоге поймать необычное существо и сделать на нем бизнес.

Раз в пару месяцев в операционную заходит главарь банды. Рассказывает о прибыли, о происках конкурентов, иногда делится, кому уходят мои органы. Какие-то богачи, кинозвезды, акулы криминального мира… Пару имен я слышал и раньше, но бо́льшая часть была мне незнакома.

Конечно, не каждый может позволить себе купить почку на черном рынке! Не думаю, что хотя бы копейка, уплаченная за мои органы, была заработана честным трудом.

По мнению этого доморощенного бизнесмена, я должен радоваться. Ежегодно я спасаю сотни жизней – и не абы кому, а уважаемым людям. Настоящее чудо! Прорыв в медицине, мать его…

Он подмигивает и закрывает дверь, оставляя меня наедине с пластиковыми часами.

Вы можете сказать, что время для меня абстрактно. Рано или поздно шайку поймают, или они перегрызутся из-за денег и прикончат друг друга. Даже если меня бросят в операционной, оковы проржавеют и в конце концов поддадутся.

Даже если здание рухнет, а сверху пройдутся катком, я однажды откопаюсь. Пусть и нескоро.

Но что, если главари банды будут сменяться, а я просто буду переходить между организациями, как дойная корова? Или, что хуже, попадусь какому-нибудь правительству, которое решит за мой счет выйти из донорского кризиса в стране?

Каждая смерть – невыразимая мука. Я не способен осознавать себя в минуты темноты перед возрождением, но уверен: из мрака забвения насмешливо скалится проклятый Анубис. Длинная собачья морда с любопытством наблюдает за каждой моей кончиной, наслаждаясь тем, как я проклинаю судьбу. Должно быть, ему приятно видеть мучения смертного, дерзнувшего обмануть богов.

Проводник мертвых не дождется от меня раскаяния. Я бессмертен! Я проживаю тысячелетия, когда простой человек не дотянет и до сотни. Я увижу рассвет цивилизации и ее гибель, а затем дождусь, когда из звездного пепла родится новая жизнь. Жалеть о такой судьбе – немыслимо!

Я сбежал от людоедов и отсюда выберусь.

У меня было предостаточно времени, чтобы запомнить главных действующих лиц.

Два доктора, шесть ассистентов. Все носят беруши и никогда со мной не общаются.

Три охранника. Бородач, южанин и дерганый наркоман в наколках. Охранники слышат меня и порой цедят что-то невнятное, привычно дергая удерживающие скобы. Они не слишком разговорчивы, а на вопросы и жалобы отвечают крепким хуком в челюсть.

Что ж, по крайней мере, они реагируют на мои слова.

Из всех троих меня интересует наркоман. Он точно принимает и не особо скрывает это. Предплечья синеют следами от уколов, а сам паренек нервный и вспыльчивый. Пару раз он колотил меня просто так, от злости, но я-то знаю: у пацана была ломка.

До сих пор все это никак мне не помогало. Но пару недель назад во время очередной операции пожилой доктор обругал охранника, когда тот облокотился на мою койку: «А ну, уберись! Тебе нельзя прикасаться!»

Парень, на удивление, повиновался и стоял в углу, пока я не потерял сознание.

Необычно, ведь, как правило, хирурги совсем не против, если мне пропишут пару лишних оплеух. Им это даже нравится.

Претерпев очередную мучительную смерть, я возродился и решил наблюдать за наркоманом. Паренек появлялся не каждый раз, чередуясь с бородачом и южанином. Я потратил несколько недель, напряженно ожидая, в каком же составе теперь в мою камеру войдет операционная бригада.

Однако в те короткие промежутки, что длились от скрипа двери до потери сознания, я смог подметить кое-какие мелочи.

Его поведение на операциях изменилось. Теперь парень носил перчатки, угрюмо проверял оковы и сразу отходил в угол. Хирурги сторонились его, ассистенты же откровенно избегали, обходя по дуге.

Настал день, когда мои подозрения подтвердились. Парень столкнулся в дверях с другим охранником, южанином. Чернявый здоровяк иногда заглядывал на операции ради зрелища и запаха крови. Садист, как и все здесь.

– А-а-а, тьфу! – ругнулся южанин, отшатнувшись. – Пшел, спидозный сабака!

Парень что-то процедил и скрылся в углу. В тот день я возродился, довольный своим открытием.

Один из охранников ВИЧ-инфицирован.

Такой шанс упускать было решительно нельзя. Уж в чем я действительно поднатаскался за две тысячи лет, так это во лжи и мистификациях. Во все времена люди обожали приписывать моему телу самые причудливые свойства.

– Я могу тебя вылечить, – прошептал я, когда больной паренек в очередной раз проверял оковы.

Он замахнулся для зуботычины, но под окрик хирурга опустил руку и отошел от койки.

Перетерпев операцию, я снова очнулся в пустой комнате. В этот день охранник больше не появлялся.

Ничего-ничего. Пусть хорошо подумает. Покрутится по ночам в своей кровати. Перелистает карточку из поликлиники. Скурит пачку сигарет. У меня времени предостаточно, а вот у него – не слишком.

Кроме охранника, никто не мог меня слышать, так что ему придется побыть наедине с моим предложением.

Дерганый пришел через неделю. Тихонько скрипнул щеколдой и прокрался в операционную, поминутно оглядываясь на коридор. Так и знал, что у них никудышная система безопасности.

Он навис над койкой, потея и тяжело дыша. Его лицо оказалось очень близко, и я увидел, что парень действительно плох.

Гнилые, разваливающиеся зубы, кислый запах кожных болезней и воспаленные глаза давно не спавшего человека. Розовая экзема щедро облепила шею, почти достигая щек.

Должно быть, парень поздно узнал о своем диагнозе, и теперь от его иммунитета остались одни воспоминания. Неудивительно: вряд ли похитители людей часто сдают анализы крови.

– Помоги мне! – жадно прошептал несчастный. – Давай, мутант! Или я…

Он запнулся, осознав, что тумаки и увечья вряд ли окажут должный эффект.

– С радостью! – Я широко улыбнулся, изо всех сил скрывая отвращение к тошнотворному запаху болезни. – А ты поможешь мне сбежать. Идет?

Парень заскрипел зубами. Кажется, он ожидал чего-то подобного.

– Хрен тебе, мутант. Шеф меня на куски порежет.

– А если не узнает? Давай же, отцепи эти железки с моих конечностей. Я знаю отличный исцеляющий ритуал! Проведем его и разбежимся.

– Да лучше я продолжу гнить заживо! – яростно зашипел охранник. – Ты не знаешь, что шеф делает с предателями!

– А что он делает с хорошими слугами? – Я изогнул бровь. – Неужели оплачивает лечение в Европе?

– Сказал же: я тебя не выпущу! Избавь меня от вируса, а то я… Я скажу шефу, что ты и так тоже умеешь! Это же еще одна мутация, да?

Неплохой аргумент. Не хотел бы я, чтобы ко мне еще и больных таскали, как к святому чудотворцу.

– Ладно! – быстро согласился я. – Но тебе все равно придется отцепить мои руки от койки. Я должен совершить правильные жесты, иначе ритуал… эм, мутация не сработает!

– Вот так просто? – Парень скептически наклонил голову, осыпав меня целым снегопадом перхоти. – Что взамен?

Я доверительно подмигнул пареньку:

– Читал в детстве сказку о Кощее Бессмертном?

– Фиг знает. Может, и читал.

– Ну, ты отцепляй руки, а я пока напомню. Да не трясись так, здоровяк. Ноги можешь не освобождать.

На здоровяка охранник не тянул, однако хмуро зазвенел ключами. Щелкнул замок, и моя левая кисть впервые за несколько лет свесилась со стола.

– Так вот. Кощей, лишенный сил и заточенный в темницу, просит Ваньку-дурака принести ему сорок ведер воды.

– И чего?

– И выпивает, таким образом возвращая могущество и разрушая свою тюрьму. Это и есть мое предложение.

– Так, мутант! – Парень нахмурился. – Сказал же: шеф пришьет меня, если в мою смену…

– Не в твою, не бойся! – Я постарался изобразить улыбку. – Сорок ведер – это где-то шестьсот литров. За раз они мне не нужны, но если убедишь шефа поить меня двумя литрами в день, то без проблем посчитаешь, когда набежит нужный объем. Скажи, что вода, ну, например… повысит качество почек.

– И чего? – Он замер, вставив ключ во второй замок. – Что будет, когда наберется сорок ведер?

– Тогда я разломаю эти скобы, перебью всех, кого встречу в здании, натяну твоего шефа на фонарный столб и уеду на Гавайи. А ты позаботишься, чтобы взять в этот день отгул.

Парень немного помолчал, бренча связкой ключей.

– Да ну, чушь какая-то. Это ж сказка детская, как ты от воды сильней-то станешь?

– А как я почки новые отращиваю? Это магия, приятель. Волшебство, чудо. Мутация, если угодно. Ну а если я не прав, то ты ничего не теряешь, а я буду лежать тут и пить воду просто так.

Кажется, такой ответ парня удовлетворил. Я почувствовал, как освободилась и правая рука.

– Ладно, покатит. Главное – вылечи меня, а потом пей сколько влезет.

Закряхтев, я тяжело сел на койке. Затекшие мышцы отчаянно болели, однако быстро расходились. Комната выглядела непривычно с такого ракурса: все-таки два года я пялился в потолок, вынужденный косить глаза, чтобы разглядеть посетителей.

Наконец я ощутил силу в руках, согнул и разогнул пальцы, удовлетворившись контролем над ними.

– Ты – Кощей? – подозрительно бросил парень.

– Он самый. Ну что, начнем? С тебя сорок ведер, с меня… лечебная мутация. Настоящее волшебство, правда?

Я широко улыбнулся.

– У тебя кровь течет. Изо рта.

Разумеется, течет. Я только что изо всех сил прикусил язык.

– Так надо. Подойди ближе, мне нужно прикасаться к тебе. Как тебя зовут?

Парень неуверенно сделал пару шагов, оказавшись совсем рядом. Кажется, он вспотел еще сильнее.

– Ваня.

И почему я не удивлен?

– Ну что, Ваня. – Я хищно уставился в тусклые, наполненные страхом глаза. – Ахалай-махалай.

Схватив парня за куртку, я рывком притянул его к себе и жадно вгрызся в бледное лицо.

Утро встретило меня четырьмя дополнительными скобами, фиксирующими мои руки на койке. Раны от пуль затянулись, и я снова пялился в потолок.

Изувеченного охранника я больше не видел. Ох и досталось Ваньке-дураку! Пока парень вопил и вырывался, я отгрыз ему нос и здорово подрал лицо. Крови было хоть залейся. Мерзко, конечно, а что делать! Второго такого шанса не предвидится.

В конце концов он дотянулся до пистолета и выпустил в меня целый магазин. Кажется, поначалу парень даже не понял, что все идет не по плану.

Сорок ведер воды, волшебное исцеление… Повезло мне на такого простофилю!

Теперь же я напряженно ждал, кто войдет в комнату. Не думал, что когда-нибудь буду так страстно желать, чтобы это оказалась хирургическая бригада.

Главарь, должно быть, в ярости после такого досадного инцидента. Скорее всего, за свою оплошность охранник уже покоится на дне ближайшего болота. Но что его шеф сделает со мной? Пришлет палачей, чтобы в качестве наказания причинить мне боль? Накачает транквилизаторами? Проведет воспитательную лекцию?

Да хоть все сразу. Главное, чтобы затем вошла хирургическая бригада.

Я помню морду Анубиса, будто благовония на алтаре еще не остыли. Я помню каждое слово, произнесенное фигурами в церемониальных мантиях. Моя память слаба, но ритуал врезан в нее, как письмена в стену храма. Египетская собака позаботилась, чтобы я до конца времен мучился, вспоминая, как посмел обмануть богов.

Проводник мертвых обойдется. Этот раунд за мной – только бы вошли хирурги!

Там, в ритуальном зале, слуги защитили меня от всех возможных напастей. Тело залечит раны от меча и огня, никогда не простудится и вернется к жизни даже на дне моря. Жрецы учли все опасности, которые могут угрожать правителю.

Все, которые были им известны две тысячи лет назад.

ВИЧ-инфекция в этот список не входила. Не простуда, не отравление, даже не опухоль… Я снова и снова прокручивал в голове заклинание и не находил ничего похожего.

Заразился ли я от Ваньки-дурака? Однозначно. Сможет ли мое тело избавиться от инфекции?

Надеюсь, что нет.

Вирус, циркулирующий теперь в моих венах, по сути, безвреден для меня. Он просто снижает иммунитет, но иммунитет мне не нужен: я не простужаюсь, и мои раны не воспаляются. Черт, да у меня даже рак не развивается, спасибо жрецам, ляпнувшим про «поганые наросты». Впрочем, понятия не имею, связан ли рак с иммунитетом.

Важно, что мои органы больше не годятся для пересадки.

Вопрос в другом: учли ли хирурги такую возможность? Они шарахались от заразного паренька, но предполагают ли, что я тоже могу стать переносчиком? Или для них я идеально регенерирующий мешок с органами?

Конечно, они могут догадаться и сперва проверить мою кровь… Будет не очень хорошо. Я стану бесполезен, и от меня придется избавиться.

Убить нельзя, но можно, допустим, засунуть в ванну с цементом и скинуть в озеро. Выбираться буду лет двести, пока Анубис жует попкорн и собачьи вкусняшки.

Мне бы этого очень не хотелось, поэтому я отчаянно надеюсь на разгильдяйство торговцев органами, не задумывающихся о таких мелочах. Пусть инфекция станет неожиданностью для шефа, но в первую очередь – для заказчиков.

Стремный мутант запудрил мозги охраннику и напал на него. Ну, бывает. Ничего же страшного? Главное, что источник дохода никуда не убежал.

Правда?

С тихим скрипом открывается дверь. Охранник, еще один… Доктор и два ассистента.

Отлично. Теперь я расслаблюсь и приму боль.

Что двигало моими тюремщиками в тот момент? Невежество? Жадность? Надежда, что жуткий мутант одолеет инфекцию так же легко, как отращивает почки на продажу?

Операции продолжились в штатном режиме.

И снова потянулись недели, и снова на стенке тикали пластиковые часы. Мне оставалось лишь гадать, сработала ли моя затея и не попадает ли ВИЧ под какое-нибудь «моровое поветрие», упомянутое во время ритуала.

И наконец это случилось. Я очнулся от обычной своей дремоты под звук, который давно должен был раздаться в этих стенах.

Автоматные очереди.

Где-то наверху грохотали взрывы, выла сирена, вопили умирающие. Откуда-то потянулся дым, заполнивший помещение запахом гари. После очередной встряски часы грохнулись со стены, разлетевшись по кафелю разноцветными осколками.

Вскоре выстрелы послышались и в коридоре. Дверь распахнулась, и в комнату влетел главарь, на ходу заталкивающий в пистолет новый магазин. Где-то за поворотом охрана в панике отстреливалась, но это было уже агонией.

– Как ты это сделал?! – В ярости заорал шеф. – Все твои органы за последний месяц заражены!

Я улыбнулся, с наслаждением наблюдая отчаяние в его глазах. Операционная – тупик, живым шеф отсюда уже не выйдет.

– Ты хоть понимаешь, сколько мы их продали?! Ты хоть понимаешь кому?! Теперь мы все покойники!

– Тогда лучше приготовься. Это больно.

– Чего? – Он явно не ожидал от меня ответа.

– Становиться покойником.

Дверь сорвалась с петель, выбитая чьим-то сапогом. Грохот выстрелов резанул по ушам, а пули – по телу. Последним, что я увидел, было искаженное болью лицо шефа.

Жаль, не удалось посмотреть подольше.

Густой дым поднимался от руин. Покончив с прибежищем торговцев органами, люди в военной форме стащили трупы в кучу посередине двора, облили бензином и подожгли. Конечно же, не обошлось без контрольных выстрелов: начальник дал четкий приказ никого не щадить.

Еще бы, ведь эти коновалы продали ему инфицированную почку! Стоит устроить такую бойню, чтобы утащить в ад тех, кто подписал тебе жестокий приговор.

И уж конечно, нужно было торопиться, ведь подобные инциденты случились и с другими уважаемыми людьми.

За последние сутки цена за головы хирургов взлетела до небес. Инфекция обнаружилась у одного клиента, остальные тут же побежали в частные клиники… Повезло, что удалось вскрыть логово раньше конкурентов!

Когда последний джип скрылся за поворотом, а огонь погас, в смрадной куче тел что-то зашевелилось. Кое-как раскидав мертвецов, на землю выкатился голый и абсолютно невредимый человек.

С хрустом выпрямившись, он оглядел разрушенное здание и залюбовался на поднимающийся полумесяц. Легкий ветер трепал его волосы, а начинающийся морозец покусывал кожу, однако человек не обращал на это внимания.

С наслаждением втянув свежий воздух, он показал куче трупов средний палец, подобрал чей-то уцелевший пиджак и побрел к вырванным с мясом воротам.

Дождавшись, когда мужчина выйдет за забор, от стены отделилась неприметная тень. Крупная черная собака проводила взглядом пленника, дернула высокими ушами и тихонько фыркнула.

Если бы в этот момент кто-нибудь мог ее слышать, то с удивлением различил бы в этом звуке откровенное раздражение.