Герман Шендеров, Сергей Тарасов
Белые бантики

Как сообщили вчера «Известиям», в городе Шахтерске был арестован особо опасный маньяк, изнасиловавший и убивший несколько десятков школьниц на территории южных областей Советского Союза. А действовал он в течение восьми лет…

О серии чудовищных преступлений рассказали журналистам газеты «Известия» начальник областного Шахтерского управления внутренних дел Л. А. Кобызев, заместитель прокурора области К. М. Гаспарян и другие источники, пожелавшие остаться анонимными.

Итак, что же происходило в городе Шахтерске? Начиная с 1978 года здесь были зафиксированы неоднократные случаи убийств школьниц. Следователи отмечали общую черту во всех убийствах: чудовищный маньяк нападал только на девочек с белыми бантиками, поэтому, как говорят жители Шахтерска, в школах ученицам официально разрешили не завязывать белые ленты на волосах. После начала следственных мероприятий маньяк, казалось бы, затих, однако похожие случаи нападений стали повторяться в соседних городах – Рудногорске, Приморске – и во всем Шахтерском районе.

В бригаду, расследовавшую дело, вошло семьдесят опытнейших сыщиков. Кроме того, на маршрутах поездов Шахтерск – Лесогорск, где в лесополосах обнаруживали погибших девочек, поиском убийцы занимались пятьсот сотрудников милиции. Производились аэрофотосъемки дороги. Сделаны тысячи фотографий мужчин с маленькими девочками на улицах города, за каждой из них – титаническая работа по проверке личности. Обысканы 170 тысяч автомашин, осмотрен миллион гектаров леса. Сотни милиционеров ходили «по грибы и ягоды», сидели в засадах с приборами ночного видения, ездили в командировки по Шахтерскому району. Был также проведен анализ крови у двухсот тысяч работников общественного транспорта… На причастность к совершенным преступлениям было проверено больше трехсот тысяч человек… Следственная бригада попутно раскрыла около тысячи преступлений, среди которых: изнасилования, кражи, разбойные нападения…

Но самого убийцу отыскать не могли.

Крупнейшие специалисты, психологи различных направлений, в том числе работающие по принципу так называемого профайлинга – западной системы создания психологических портретов преступников, – консультировали бригаду и советовали искать не только среди нарушителей закона, но и среди нормальных людей.

А убийца действительно оказался нормальным. На работе – исполнительный сотрудник, дома – примерный семьянин. По образованию – инженер. Милиционеры, наблюдавшие за ним перед поимкой, рассказали: в социуме ведет себя свободно, может подойти и поздороваться за руку с незнакомым человеком, завязать непринужденную беседу. Стоит ли удивляться, что такой волк в овечьей шкуре мог увести следом за собой в лесопосадку доверчивого ребенка? А между тем в сумке у него лежали нож, веревки и другие инструменты для убийства…

Наш специальный корреспондент задает вопрос:

«Почему маньяк содержится в тюрьме КГБ? Почему не в милиции?»

Отвечает Л. А. Кобызев:

«К сожалению, в милиции трудно обеспечить его изоляцию. В Свердловске, например, преступника, совершившего убийство ребенка, не удалось довести до суда: его задушил сокамерник. А ведь у нас еще масса работы с этим типом…»

В. Бутов, собкор «Известий», город Шахтерск.

Резник проснулся, вынырнул из одного кошмара и попал в другой. В очередной раз мелькнула мысль: удавиться, что ль? А на чем? И ремень, и даже шнурки отобрали. Разве что оторвать рукав да скрутить петлю. А цеплять куда? На двери изнутри нет ручки, на потолке тоже ничего: одна неровно уложенная, вспухшая и осыпающаяся от влажности побелка. Ни одного выступа, да и зацепиться нечем. Нет, ерунда. А как еще? Слыхал он когда-то, что можно язык перекусить и умереть от потери крови. Резник попробовал, укусил посильнее и заскулил жалобно. Боли он всегда боялся.

Однажды его избили пьяные мужики на перроне, увидев, как он окликает идущую впереди второклассницу с белыми бантами и портфелем в руке. Резник, хитрый и чуткий, как зверь, в момент возбуждения не приметил их – других зверей, притаившихся под бетонным козырьком. Оттуда крикнули:

«Э, ты хуль за ней увязался?»

«Да я че, мужики? Я домой иду, вы че?»

«Тут маньяк в Шахтерске. Потрошитель, слыхал? Не ты ли, сука?» – Из темноты вышли трое, с наколками на руках, жилистые, худые; у одного сверкнула во рту металлическая фикса.

Били его долго, благо были пьяными – устали да ушли просто, поплевав сверху. Деньги забрали, на сумку с инструментами не обратили внимания. Кто-то помочился напоследок на куртку Резника. Пришлось ее выбросить и сказать Раечке дома, что пьяницы избили да отняли. Что было почти правдой.

Вот он тогда тоже очень боялся. Больно было и страшно, и голоса больше не шептали ничего, не подсказывали – словно оглох он, осиротел, одно тело осталось, безвольное и скорчившееся под ударами.

А девочка тогда ушла домой, свезло ей, сучке мелкой.

«Дожил ты, Георгий, – прошелестел на ухо голос – тот, что вечно приказывал, и доносил, и кляузничал на всех. Голос человека с железной пастью. – Дожил вкрай уже, падла очкастая. Ты какого хера тут забыл, на кой с ментами пошел, мудак? Уходить тебе надо отседа, у-хо-дить».

Повзрослевшая Светка шептала в другое ухо:

Светочка, где ж ты теперь… Где косточки твои, где ты закопана, милая?

Резник слез со шконки, сел на скамью у низкого стола. На столе лежали тетрадь в линейку и новомодный фломастер синего цвета – он таких и не видал ни разу. Не ручка и не карандаш с острым грифелем. Чтоб не убился, значит. Поправив очки, Георгий придвинул к себе тетрадку и принялся аккуратно выводить на ней фломастером:

За дверью в «продоле» послышались шаги и мужские голоса. Сюда, что ли? Резник беспокойно огляделся.

В замке заскрежетал ключ, дверь распахнулась. На пороге стояли знакомый «цирик», морда автоматная, и еще двое мужчин: один в милицейской форме, другой неприметный, одетый в серый пиджак, комитетчик явно. Пуча глаза и поглядывая искоса на спутников, вертухай крикнул в одиночную «хату»:

– Заключенный, представиться!

Резник вскочил, оправил рубаху и гаркнул в ответ:

– Резник Георгий Ростиславович, сорокового года рождения, осужден по статьям…

– Не надо статьи перечислять, – отмахнулся, поморщившись, мужик в сером пиджаке, – собирайся, с нами пойдешь. Сержант, браслеты ему надень, чтоб не дергался.

«Цирик» достал наручники, и привыкший к данной процедуре Резник повернулся к стене, растопырил ноги, скрестив за спиной руки и уткнувшись лбом в стенку. На запястьях замкнулись наручники, слегка пережав кожу.

Его повели бесконечными коридорами комитетской тюрьмы, уводя все глубже и глубже в подземелья Лефортово, по сырым ступенькам в темные полуподвальные помещения; Резник подумал отстраненно, что их путешествие похоже на блуждания в аду. Лампы горели тускло, а местами вообще не работали. От сырости стены здесь расцветали черной плесенью.

Комитетчик сказал глухо:

– Здесь.

Процессия остановилась. Милиционер вытащил из кобуры пистолет – не штатный ТТ, а почему-то довоенного образца «наган» – черный, блестящий, с тонким дулом. Резнику приказали:

– Осужденный, лицом к стене!

– Вот, значит, как, да? – засуетился Резник, заговорил быстро-быстро, проглатывая слова. – А я ж, господа-товарищи, не просто ж так это… Я ж, знаете ли, член партии уж тридцать лет как! У меня, знаете ли, обстоятельства были…

– К стене! – рявкнул милиционер, поднимая руку с пистолетом.

Вертухай с комитетчиком наблюдали за сценой спокойно, даже со скукой. Гэбист сказал:

– Про Голодомор, мамку свою и импотенцию ты уже на суде рассказывал. Сейчас наш суд будет – самый гуманный в мире, сука. К стене повернулся, живо!

Дрожа с головы до пяток, Резник отвернулся наконец. Перед глазами оказалась стена, покрытая сколами от пуль и неровными темными пятнами. Только сейчас к Георгию пришло четкое осознание, что вот и все, вот и кончилась жизнь; все осталось позади: и Ялта с Раечкой, и дети, и то адское, рвущее штаны возбуждение в погоне за маленькой жертвой в лесополосе. Осталась лишь расстрельная стена.

– Георгий Ростиславович Резник, судом Союза Советских Социалистических Республик вы приговариваетесь к высшей мере наказания – расстрелу! Приговор привести в действие немедленно!

– Нет-нет, не надо! Вы не понимаете, я вам сейчас все об…

Грохнул выстрел, от которого заложило правое ухо. Резник заморгал, почувствовал, как штанины пропитались теплой мочой. Но он по-прежнему стоял на месте, и стена с пятнами засохшей крови была перед ним. Неужели палач промахнулся? Или так и выглядит смерть – ты просто остаешься запертым сознанием в собственном теле и вынужден мучительно наблюдать, как оно разлагается?

«Нет, ты живой, падла, – прошептал голос, – чуешь, как сердечко-то бьется? Живое оно…»

Дрожа всем телом, Резник медленно обернулся. Палач-милиционер отошел в угол, сел на колченогую табуретку и закурил. «Наган» он засунул обратно в кобуру. Широко и даже несколько издевательски ухмыляясь, будто ему нравились такие шутки, комитетчик достал из портфеля какую-то папку, оттуда – сложенную бумагу и протянул тому, кто уже должен быть мертв.

– Ознакомьтесь с документом, Георгий Ростиславович. Не торопитесь только. Давайте с толком, с расстановкой. Понимаю, вы сейчас переживаете сильно. Сигарету, может?

– Не курю… – буркнул Резник, принимая из рук гэбиста бумагу. Поправил очки и забегал по ней глазами, пропуская целые абзацы:

«Совершенно секретно… Институт исследований сна… Я, нижеподписавшийся Георгий Ростиславович Резник, в соответствии с указом номер… принимаю предложение… изучение сна… обязуюсь не распространяться… согласен на эксперимент…»

Он поднял глаза на гэбиста. Спросил, немного заикаясь – давал знать о себе пережитый шок:

– Эт-то что все з-значит?

– А значит это, глубоконеуважаемый Георгий Ростиславович, что нужен ты еще нашему государству. На кой хрен – тебе позже объяснят. В общем, выбор у тебя невелик. Если поставишь роспись вот тут, снизу, то можешь пожить еще немного. А коли не поставишь, то вот… Коленька тебя тут и пристрелит как собаку. И никто о тебе, сволочи, и не вспомнит. Да, Коленька?

Милиционер кивнул, глубоко затягиваясь сигаретой. Казалось, ему достать «наган» и выпустить пулю в лоб – что лишний раз покурить.

– А что д-делать-то надо? Вас как зовут?

– Меня зовут майор Карый Алексей Михайлович. Фамилие такое – Карый. Ну ты как, согласен? Или стреляемся? – Комитетчик уже протягивал ему шариковую ручку – роспись поставить. Резник пугливо и подобострастно заглянул ему в глаза, убедился, что это все не глупый розыгрыш.

– С-согласен. Только вы это, товарищ майор… Наручники снимите.

Сержант-вертухай шагнул вперед, разомкнул наручники. Резник потер запястья, опасливо поглядывая на палача с «наганом», и взял ручку, чтобы вывести свою роспись на документе.

Пациент (хотя ему скорее подходит определение «подопытный») прибыл утром. Находится в состоянии ажитации: думаю, дело в столь неожиданном спасении от смертной казни. Выглядит адекватно. Читал про него в газетах, что подопытный вполне функционален и социализирован, работал инженером, член партии, примерный семьянин. В близком общении производит приятное впечатление. К тому же земляк, проскальзывает в говоре наше типичное малоросское «гхэканье». Я зубами скрипнул от отвращения, но при знакомстве руку ему пожал – нужно ведь установить контакт – и спросил, какие у него могут быть пожелания. Резник уточнил, можно ли отправить письмо жене. Пришлось объяснить, что официально он мертв уже два дня, после чего настроение у подопытного резко испортилось.

На садиста не похож, возникает даже ощущение, что Резник крайне эмпатичен, переживает за всех кругом и боится доставить кому-либо неудобство. Не думаю, что это оправдано одним лишь страхом. Так как сомнология – наука относительно новая, а сам я по специализации занимаюсь неврозами и психотерапией, то могу сказать, что не смог бы угадать в подопытном серийного убийцу. Хотя у Резника и наблюдается явно выраженная склонность к неуместному артистизму и болезненному фантазированию, однако на социопата или манипулятора он не похож. Думаю, будет еще возможность заняться его изучением. Меня всегда интересовал западный метод профайлинга.

К эксперименту мы приступаем послезавтра в девять утра.

Резник иногда удивлялся превратностям своей судьбы. Именно судьба забросила его из маленького украинского села в большой город, сделала не колхозником, а инженером – представителем самой уважаемой профессии, дала ему, ничтожеству, извращенцу и импотенту, такую прекрасную семью. И даже теперь, на пороге смерти, он чудом спасся и вместо могилы оказался здесь.

Покамест, конечно. Но все равно удивительно ведь!

У него была маленькая уютная палата без окон. В углу висела толстобокая видеокамера, черным зрачком записывающая все его действия. Чтобы сходить по нужде, необходимо было нажать на кнопку звонка, и тут же вошедший санитар препровождал подопытного в туалет в конце общего коридора, где тот совершал все процедуры за тонкой шторкой под его неусыпным надзором. Мыться в душе тоже приходилось под наблюдением.

В коридоре имелось еще несколько безликих дверей, где, как догадывался Резник, должны были находиться другие подопытные. С ними он никогда не встречался, хоть и слышал иногда глухие звуки из-за стены.

Кормили сытно: утром творожный сочник, фрукты и сок, в обед на первое и второе – щи или жирный борщ со сметаной, витаминный салат, котлеты с гречкой или макаронами, ну и чай с булками, конечно же. Вечером не кормили. Резнику объяснили, что он должен хорошо высыпаться, чему плотный ужин не способствует.

Забавно: поначалу Георгий ожидал, что над ним будут ставить бесчеловечные эксперименты, однако выяснилось, что от него требуется всего лишь не спать несколько дней.

Утром десятого числа Резника привели в кабинет, центр которого занимало кресло, похожее на стоматологическое. У стен – громоздкие ЭВМ, по их экранам бежали зеленые строки из цифр и кривые графиков. Резника усадили в кресло. Из второй двери появился Борис Ефимович, местный руководитель. Тот сразу расположил к себе Резника, поздоровавшись с ним при первой встрече за руку: так за последние полгода не делал никто, кроме него. С ходу участливо поинтересовался:

– Георгий Ростиславович, как вам обстановка в нашем заведении? Кормят хорошо? Санитары не обижают?

Резник с благодарностью сжал мягкую ладонь психиатра, глянул заискивающе в его добрые глаза за стеклами бифокальных очков – такие же носил он сам. Чуть не прослезился. Наконец кто-то его воспринимает не как кровавое чудовище, а как человека!

– Спасибо, спасибо вам, Борис Ефимович, все просто замечательно! Кормят так, что скушать невозможно! В смысле, вкусно, но…

– Я понял, понял! – усмехнулся врач. – Давайте-ка к делу. Итак, Георгий Рости…

– Прошу вас, просто Жора, Борис Ефимович!

– Кхм, сойдемся на Георгии. Итак, Георгий, вы имеете представление о том, чем мы будем здесь заниматься?

– Ну… – Резник замялся. – У вас тут институт сна, соответственно, вы, наверное, будете исследовать мои сны?

– Совершенно обратно, Георгий. От вас требуется только одно – не спать.

– Всего лишь? – Резник даже удивился такой научной причуде. – И сколько?

– Не спать совсем. Сколько сможете. Больше никаких условий у эксперимента нет. Вы должны поставить рекорд по продолжительности времени без сна – это называется «депривационный эксперимент». Хоть психиатрической экспертизой вы и признаны вменяемым, но такие люди, как вы, из-за некоторых свойств, э-э-э, психики имеют большое значение для нашей работы. Каждое утро вас будут приводить сюда, – Борис Ефимович обвел рукой кабинет, – где вам будут вводить определенные препараты – по большей части стимуляторы – и производить различные замеры. Кардиограмма, томограмма, общий анализ крови и так далее. В соседнем кабинете у нас также находится аппарат МРТ. Это дважды в день, утром и вечером. Будет занимать не больше часа, а все остальное время от вас требуется исключительно… бодрствовать. Вам понятно?

– Все ясно, чего ж тут не понять? – развел руками Резник.

Усмехнувшись уголком рта, Борис Ефимович склонился над ним и сказал:

– Не так все просто, гражданин подопытный. В какой-то момент вы си-и-ильно захотите спать. Но мы этого вам никак не позволим, уж поверьте.

Резник вздрогнул, но не от проникновенного взгляда психиатра: за дверью горестно, тяжко закричали. Словно с кого-то наживую сдирали кожу.

Ровно двадцать четыре часа. Георгий Ростиславович Резник здесь и далее будет упомянут под кодовым обозначением «Бдящий». Объект чувствует себя вполне бодро; неудивительно, учитывая вколотые ему вчера психостимуляторы. Пожаловался санитару на то, что свет в его палате не выключается. Ему объяснили, что это часть эксперимента.

Мы намереваемся проводить депривацию сна не только с помощью препаратов, но и по азиатской методике (китайцы использовали множество хитрых техник, чтобы лишать человека сна на долгие недели – в качестве пытки). Резник будет постоянно находиться под ярким светом: в его камере установлена медицинская бестеневая лампа, а в коридорах мы добавили напряжения на люминесцентные. С завтрашнего дня в его палате посредством установленных динамиков начнут раздаваться в хаотичном порядке громкие нервирующие звуки, как то: дверной звонок, гудок клаксона, детский плач, женские крики и другие. Матрас снабжен изнутри искривленным каркасом, так что любая поза спустя время будет вызывать неудобство. Бдящему выдана тугая пижама с грубой тканью и натирающими швами. Температура и влажность в помещении будут постоянно меняться, чтобы пациент не успевал привыкнуть к условиям. В случае же, если все эти методы в какой-то момент окажутся неэффективными и Бдящий задремлет, его разбудит дежурный санитар.

Теперь о сути эксперимента.

Научный метод изучения состояния подопытных называется «ночная полисомнография». Обычно данный метод включает в себя длительное мониторирование нейрофизиологических и кардиореспираторных параметров в течение сна, однако у нас в запасе нет продолжительного промежутка времени, да и сам Бдящий (перспективный наш пациент) не должен спать. Так что методику полисомнографии нашему институту в данном случае пришлось изменить – Бдящего мы наблюдаем исключительно в состоянии бодрствования. То есть в состоянии, противоположном сну…

Резник сам не мог поверить, что не спит уже третий день. Такое с ним случалось всего раз в жизни – в армии, во время серии бесконечных дежурств. Тогда он был полон сил и энергии, однако на третьи сутки уже клевал носом и даже засыпал, кажется, с открытыми глазами.

Сейчас спать хотелось постоянно. Хотя бы смежить веки ненадолго – пускай на пять секунд. Но дежурный санитар, похоже, сам не смыкал глаз и, стоило Резнику даже прищуриться, тут же вбегал в помещение и принимался его тормошить.

Утром 13-го числа из его палаты выволокли койку. Матрас, поначалу казавшийся Резнику пыточным устройством, он провожал едва ли не со слезами. Глаза слипались несмотря на яркий свет в палате и раздававшиеся время от времени из ниоткуда громкие звуки: в уши бил то свист электрички, то клаксон автомобиля, а то и младенческий плач. Или пронзительный человеческий крик.

«Как тот вопль из-за двери», – шептал на ухо знакомый голос. Один из голосов.

Про голоса он, дурак, так и не сказал на психиатрическом освидетельствовании: они, голоса, сами ему так приказали. Мол, ни слова про нас. А так бы, глядишь, и сошел за психа… И лежал бы сейчас в дурдоме, а не мучился неведомо где, сидя в углу палаты под ярким светом потолочных ламп.

Один голос был похож на Богдашку – далекое, но ничуть не затертое воспоминание.

В конце сороковых, уже опосля войны, случился второй голодомор. Жорка тогда таких вещей не понимал: ему казалось вполне привычным постоянное недоедание, а то и чувство терзающего кишки голода, от которого пузо у ребятишек раздувалось, что у беременных. Тут же звери почуяли людскую слабость, воспряли, обнажили клыки, и спасу не было от обнаглевших волков и одичавших псов. Те, кого с голодухи сожрать не успели, с волками породнились и теперь донимали деревенских.

Кто посильнее был али с оружием, те в хатах попрятались и стреляли оттуда; детям велели не выходить из дома, а с воинской части неподалеку регулярно приезжали солдаты, занимавшиеся отстрелом диких стай. А чего малому Жорке делать да мамке его с двумя ребятишками? Дома – шаром покати, отец на войне сгинул, Жорка теперь – за старшего.

Как мог мамке помогал. По утрам вот к колодцу бегал. В тот день с ним Светка увязалась; ей недавно семь стукнуло, и она уже в августе заранее повязывала на волосы белые ленты в предвкушении школы. Говорили, там в столовой дают тонкий – едва не прозрачный – кусок черного хлеба, посыпанный сахаром. Светка шагала рядом, помахивая ведерком в руке, и донимала Жорку вопросами: тот шел уже во второй класс.

– Жор, а, Жор!

– Ну чаво тоби?

– А як в школе бачут, шо ты не на пятерку, а на двойку написал?

– Ну ты дуреха, шоль? Ты намалювати як, учителька дивится и кажет: тут погано писано, а тута и на пятерку сойдет. Зрозумила?

Он говорил так да поглядывал искоса на белые банты в волосах у девочки: на фоне грязи и безысходности они выглядели будто не от мира сего. Светка, заметив его интерес, кокетливо поправила бант и улыбнулась, показав щербатый рот.

– А коль она там брехню какую написавши?

– Ну дык над ней власть советская, коммунисты… Кто ж ей не так написати даст? Оценки по справедливости ставят, – повторил Жора чужие слова, в которые сам не очень-то верил.

Общественных колодцев на хуторе было два: один в центре, но с дрянной водицей, а второй, с водой почище, чуть в стороне и на окраине. Через рощицу на соседнее поле пройти – и, считай, на месте.

Светка и Жорка углубились в рощу, опасливо оглядываясь: не видать ли где серых теней меж кустов. Вдруг раздался неподалеку не то посвист, не то хрип. Откуда ни возьмись, из кустарника возник незнакомец. Мужик был худой как смерть, с лихорадочно горящими глазами на заострившемся от голода лице. Он в два едва заметных шага сократил расстояние до ребятишек, совершенно по-песьи вытянул голову и ухмыльнулся железной пастью: все зубы у него были заменены металлическими коронками, и лишь один настоящий торчал посередке – косой и желтый.

– Здоровеньки булы, ребятня! А я тута прикорнул малясь, вы как, не против?

– Здорово, дядько… Да вы сплячи, нам бы воды набирати трошки, – настороженно ответил Жорка, отступая на шаг и прикрывая собой Светку. Та будто вовсе и не испугалась – во все глазенки разглядывала мужика.

Чужак зевнул, потянулся всем телом, щурясь под светом летнего солнца. Сел, прислонившись к стволу дерева, вытянул худые ноги в солдатских кирзовых сапогах со здоровенными дырками в подошвах. «Пахне як от псины дохлой», – поморщившись, подумал Жорка.

– Мамкин помощник, значит? – угадал чужак и протянул мальчику широкую мозолистую руку. – Мине Богдашка звать, погоняло Зуб. Эт не тому, що зубов нема, а бо Зубов я, понял?

– Зрозумил… – Маленькая рука мальчонки утонула в лапище незнакомца. Тот пожал ее аккуратно, вновь оскалился на Светку.

– Дядько, а вы кто? – пискнула та.

– А я лесник местновый, не признали, шоль?

– Дык лесник же Олесь Палыч… Он же и староста, вон в той хате живет.

– Ну был Олесь Палыч, а таперича я! Шо, не верите, детвора? Ну-ка, гляди!

Богдан по кличке Зуб распахнул ватник, под которым, окромя затертого галифе, ничего не оказалось. На ввалившейся от худобы груди красовалась обширная татуировка; на ней виднелись ощерившие пасть волки, и елки, машущие верхушками под темным небом, и сова под звездами, набитыми синими чернилами на ключицах. Чуть выше, на плечах, были даже погоны с лампасами.

«И впрямь – лесник!» – пораженно подумал Жорка.

Увидев зачарованные лица детей, Богдашка подмигнул:

– У мине по всему телу такая красота. Хотите, еще чаво покажу?

– Та не, дядько, нам домой треба… – неуверенно сказал Жорка, оглядываясь: до дому бежать далече.

– Да ты не парься, пацан, я ж взрослый! – отмахнулся Богдашка. – Чаво туды пялишься, забоялся меня, шоль? Айда до колодца! Я вам и до дому помогу ведра донести, все не на себе таскать. Тильки вам бы тоже мне подмочь кой в чем… Гляди, у мине тама, в лесу, – он воровато оглянулся и указал пальцем за спину, где роща кончалась и начиналась глухая чаща, – у мине тама тайник есть… А в тайнике, знамо, конфеты мериканские лежат…

– Мериканские? – открыв рты от изумления, хором спросили ребятишки.

– Мериканские! С войны остались, трофейные, зрозумили? – Богдашка говорил быстро, горячо, не сводя воспаленных глаз со Светки. – Токмо тама бревнецо поднять надо – одному не справиться. Ты паря дюжий – пойдемо со мною, допомогой мне буде. Ты мне бревнецо подержишь, а я вам конфеты отдам. Як вам такое?

– Не, ну коли мериканские… – Жорка покосился на Светку, а та молчала, широко открытыми, доверчивыми глазенками уставившись на Богдашку. – Коль мериканские, то и можливо, мабуть. А много тама конфет?

– А то! Куль цельный! Немчура оставила! – еще шире заулыбался новый знакомый. – Ну шо, пошагали тогда? Ать-два, правой ножкой, левой ножкой, ребятишки! За мериканскими конфетами – направление прямо! Как казал поэт Чуковский, «добрый доктор Айболит! Он под деревом сидит. Приходи к нему лечиться и корова, и волчица, и жучок, и червячок…»

И они направились вглубь чащи леса. Богдан взял Светку за ручку, та бежала вприпрыжку, что-то мурлыкая; Жорка шагал следом.

Жорке казалось, что все как-то не так, неправильно, но он вспоминал волков, нарисованных на груди мужика, и думал: «Ну это ж лесник, чего он плохого сделает?»

Уже почти зайдя в бурелом, Жорка с внезапной необъяснимой тоской оглянулся на знакомую тропинку. Заметив это, Богдан ухмыльнулся ему железной пастью:

– Ну ты чаво, малой? За конфетами-то идешь?

– Иду…

– Идем, дядько! – воскликнула Светка, преданно глядя на Богдана. – За конфетами мериканскими!

И они втроем исчезли в лесополосе.

Рекорд по продолжительности бессонницы принадлежит американцу Рэнди Гарднеру и составляет одиннадцать дней. Эксперимент был проведен в 1964 году. Гарднеру на тот момент было семнадцать лет, он находился в отличной физической форме. Во время проведения эксперимента молодой американец много играл в баскетбол; подопытного Бдящего мы тоже начали нагружать физической активностью, хотя его форма оставляет желать лучшего.

Также Бдящему приходится проходить различные тесты на умственную и эмоциональную активность. Как я и думал, подопытный не является психопатом или социопатом – у него, напротив, наблюдается повышенная способность к эмпатии. Тем страннее, что он был способен совершать столь бесчеловечные преступления. По моей догадке, у него имеется мощный психоэмоциональный триггер из детского возраста, толкающий на подобные зверства.

Психофизиологические тесты института делятся на несколько категорий, которые подробно описаны во второй вкладке меджурнала.

Сложные математические тесты Бдящий проходит без труда: сказывается профессия инженера. Одним из простейших тестов является вычитание семи от ста. Каждый день подопытный вычитает цифру 7 от числа 100, и лаборант фиксирует скорость, с которой тот производит вычисления. Тот же эксперимент проводили с человеком, прекрасно высыпающимся каждую ночь, и было установлено, что такой человек уже на третий день просто запоминает получившиеся числа и называет их легко, без запинки. У Бдящего же, как подмечено, на четвертые сутки депривационного эксперимента начали проявляться проблемы с памятью: нередко он не может запомнить порядок чисел, вследствие чего начинает производить вычисления в уме заново. У высыпающихся людей, даже не обладающих способностями к математике, подобных проблем не наблюдается – к третьему дню получившиеся числа они уже знают назубок.

В личных беседах Бдящий обычно вял и безынициативен. Наблюдается некоторая плаксивость. Активность проявляет с шести часов утра и до обеда, после чего испытывает сильные позывы ко сну. По классификации хронотипа – так называемый «голубь». Конечно, куда проще проводить подобные эксперименты с ярко выраженными «жаворонками» и «совами».

Также подопытный испытывает острое чувство деперсонализации, словно он и его тело – это два разных субъекта. Как-то раз обмолвился о неких «голосах», которые слышит время от времени, но на повторные вопросы отвечать не стал.

На пятый день Бдящий начал отказываться от пищи, игнорировать внешние раздражители, состояние его можно охарактеризовать как сомнамбулическое. По-видимому, организм пытается экономить энергию. Ежедневно, с двенадцати и до трех часов, Бдящий выполняет в спортзале упражнения, не выказывает проблем с координацией движений – напротив, его физические данные, на удивление, немного улучшились. (Интересный феномен, отразить в отчете.)

Среди персонала наблюдается определенного рода моральный протест в отношении экспериментов с Бдящим; это напрямую связано с тем, что персонал не уведомлен о прошлом подопытного. Меня же этический аспект эксперимента не очень волнует: несмотря на внешнюю миролюбивость подопытного, я прекрасно осознаю, из-за каких преступлений он оказался в таком положении, и не могу высказать ни одного предположения касательно того, что с ним произойдет дальше. Рэнди Гарднер продержался одиннадцать дней, и он жив и здоров до сих пор. Так как нашему институту поставлена задача продержать Бдящего без сна целый месяц, тут я не способен дать никаких точных прогнозов.

Нахожусь в Институте исследований сна первую неделю. Прикомандирован для наблюдения к объекту «Бдящий», вербовкой и обработкой которого занимался я сам. Объект находится здесь уже четырнадцать дней.

Бдящий начинает проявлять странную активность. Профессор Лисицын Б. Е. говорит, что у Бдящего снизились позывы ко сну. Напротив, подопытный находится в состоянии истерической, болезненной бодрости. От меня также не укрылось, что данное состояние передается и персоналу института, контактировавшему с Бдящим. Однажды подопытный был столь гиперактивен, что санитару пришлось применить электрошок. В обычном случае удар такой мощности приводит к потере сознания, но Бдящий остался бодрствовать – как будто его мозг перестроился и сон уже не нужен.

По словам Лисицына, подопытный чувствует себя на удивление комфортно. Более того, на первой неделе в его словах и движениях появилась некая конкретика и осмысленность. Создается впечатление, что Бдящий что-то пытается всем объяснить, но спутанность сознания приводит к так называемой шизофазии. Из записанного: «Человек лишь потому является не зверем, что способен видеть и принимать другое. Пока вы смотрите, я показываю, но показываю, лишь пока вы смотрите, а вы способны видеть, лишь пока я показываю» и подобное. Для наблюдений за Бдящим мне пришлось поверхностно ознакомиться с научной психиатрией и постоянно консультироваться с профессором. Стоит отметить, что эксперимент также дурно сказывается на профессоре Лисицыне, он, похоже, страдает от бессонницы: при последнем разговоре сильно зевал, выглядел неопрятно, под глазами мешки. Говорит, что проводимый эксперимент имеет большое значение для науки.

Теперь о странной активности Бдящего. В своей палате он может впасть в кататоническое состояние: стоит без движения, уставившись в стену, или бродит, как сомнамбула, из угла в угол. Речевая активность не прекращается вот уже более суток, среди речевых паттернов превалирует присказка: «Глаза лошади белы, а внутри пустота. Напейся из колодца». У Лисицына есть мнение, что в такие моменты сознание Бдящего находится в фазе быстрого сна. По этой причине санитарам отдано распоряжение вступать с подопытным в диалог на любую утилитарную тему, достаточно простую для восприятия, но не требующую сложных ответов (о качестве стула и т. п.).

Однако ввиду невозможности вести постоянный диалог с подопытным для чистоты эксперимента 14 августа Бдящего было решено окончательно перевести из его палаты в палату наблюдений, где находятся все регистрирующие его состояние приборы. Подробнее о результатах наблюдений – в медицинском журнале профессора Лисицына, который прилагаю к рапорту.

Секретно, ИИС – Центр. Код безопасности 429.

Сегодня он увидел собаку – грязную, с торчащими клоками шерсти, оскалившую зубы на вошедшего в палату Бориса Ефимовича. Из-под выступавших от худобы ребер торчали налитые молоком соски: шавка, видать, недавно ощенилась. Своим рычанием она вырвала Резника из привычной кататонии: в последнее время он осознавал себя одновременно здесь и нигде. Испуга Резник не испытал – лишь сильнейшее удивление. Откуда эта собака здесь? Он не сразу заметил, что в палату кто-то вошел.

– Добрый день, Георгий! Как ваше состояние?

Профессор прошел мимо рычащей собаки – та даже задела его хвостом, – но не обратил на животное никакого внимания. Сел за стол. Резник уставился на него воспаленными глазами, помассировал веки. Окружавший его мир словно распадался на множество фрагментов, и, чтобы осознавать происходящее, приходилось постоянно концентрироваться на каждой мелочи.

– Куда вы смотрите? – поинтересовался Борис Ефимович, осматривая подопытного и делая пометки в своем толстом журнале. Выглядел профессор тоже неважно, словно сам не спал третью неделю.

– А вы… Вы не видите?

– Чего не вижу?

– Ну вот ее! Собаку! – Резник ткнул пальцем, а когда профессор оглянулся, заморгал от удивления: рычавшая в углу псина исчезла, словно ее и не было.

– Галлюцинации? – участливо поинтересовался Борис Ефимович и быстро снова что-то записал в журнале.

– Та какие галлюцинации! Это… Там собака была! Тильки шо! – От волнения Резник начал вспоминать родную мову.

– Как выглядела собака? Где она была?

– Да вот тама, в углу! Я… я закемарил немного, потом проснулся от того, что звонок прозвучал, и тут она как зарычит! А потом вы вошли… Обычная дворняга, худая такая, грязная, як порося со стайки.

– Вы ее видели или представили себе? – Шариковая ручка профессора продолжала летать по разлинованному листу журнала, делая пометки беглым врачебным почерком.

– Видал – и слыхал даже! Вот как вас вижу, Борис Ефимович, вот вам крест!..

– Давайте без религии, – поморщился профессор.

В палату вошел знакомый человек – в сером пиджаке и с таким же серым, невыразительным лицом. Встал у стены, скрестив руки и внимательно разглядывая Резника, который подозрительно сощурился на него в ответ.

– А вы кто? Мы знакомы?

– Да вроде были. Карый Алексей Михайлович.

– А-а, Карый! Это ж вы меня того, расстреливали, да? Слыхали, что за мой мозг японцы большие деньги дают? Коли б стреляли – надо было не в голову.

– От вашего мозга, Резник, сейчас больше пользы здесь. – Майор Карый повел рукой, будто показывая на весь Институт исследований сна, и повторил вопрос профессора: – Как ваше самочувствие?

– А? – тупо и сонно переспросил подопытный. – Вы кто такой?

– Гэбэ в пальто! Как себя чувствуете, спрашиваю?

– Да не лучшим образом, знаете…

«Врут они тебе, помалкивай лучше, – проворчал в голове у Резника знакомый голос, – у них, у падл ментовских, на каждый вопрос своя закавыка. Не говори с ним!»

– Ну чего замолкли-то? – подбодрил гэбист. – Продолжайте!

Но Резник не ответил. Зато Борис Ефимович завалил его уже набившими оскомину вопросами. Задачки всякие решать давал, простые и не очень. Отними от ста семь, отними от получившегося результата еще семь, отними дальше… Резник отвечал с трудом: на то, что раньше решалось за секунды, уходили минуты. Он долго раздумывал над ответами, часто все забывал, и ему приходилось напоминать только что сказанное. Перед глазами все плыло, и он слабо понимал, где находится и кто эти двое рядом.

В какой-то момент Резник почувствовал, что больше не может держаться вертикально, и повалился вперед, на стол. Пришел в себя от резкой боли в шее и понял, что кричит и дергается, пытаясь отстраниться: рядом стоял гэбист и смотрел на него злыми глазами. В руке он сжимал толстый черный электрошокер.

– Ты чего, сука, вздремнуть решил, да?

И майор снова прислонил затрещавший током предмет к шее подопытного. Резник завизжал и упал со стула, намочив штаны. По промежности растеклось темное пятно. В голове раздался девичий голос:

– Алексей Михайлович, прекратите! Вы нарушаете чистоту эксперимента! – закричал Борис Ефимович.

– Простите, профессор, – без сожаления сказал майор Карый, пряча электрошокер в карман, и схватил Резника за подмышки, чтоб усадить обратно на стул. – Фу ты, падла такая, обоссался еще!

– Алексей Михайлович! – с ноткой укоризны воскликнул профессор.

– Все-все, простите! Отвечай на вопросы, падла, – угрожающе сказал гэбист Резнику, показывая кулак.

Он помнил.

Богдашка привел ребятишек к оврагу недалеко от опушки леса. Действительно, посреди оврага покоилось бревно – трухлявое, огромное и неподъемное. Не справился бы и десяток, куда уж им двоим с Богдашкой? У бревна чернело кострище, валялись консервные банки, пустой котелок, какая-то скрутка из матраса. На бревне сушилась потрепанная лагерная роба.

Увидев и поняв все, Жорка попытался дать стрекача. Но Богдашка схватил его за шкирку и засмеялся в голос:

– Куды собрался, малой? Я ж в гости тоби пригласил! Ну-ка, шагай туды, в овраг. И ты, красавица, тоже.

Он подтолкнул ребятишек вперед. Светка, которая еще ничего не осознала, беззаботно перебирала ножками, зыркая на Богдана голубыми глазами. Жорка спускался с неохотой. Он-то уже увидел собаку.

К бревну с дальнего края была привязана дворняга. Худющая, с торчащими ребрами, она хрипло гавкала на людей. Ни миски, ни даже лужи рядом с ней не было, а веревка на шее завязана в петлю. Тощими лапами собака топталась по чьим-то мелким костям. Кажется, щенячьим… Светка застыла, испугавшись дворняги, на что Богдашка расхохотался:

– Шагай-шагай, девчуля. Не тронет вас моя консерва!

– Ее так зовут? А погладить можно? – пискнула девчонка. Богдашка покачал головой:

– Я бы не стал.

А до Жорки уже дошел страшный смысл такой необычной собачьей клички. А заодно он понял, откуда здесь щенячьи кости. На сей раз застыл уже Жорка, осознавая, какая судьба им выпала.

– Шо, понял? – с мнимым сочувствием поинтересовался Богдашка и больно схватил его за ляжку. – Глядь, какие жирные! Я этак с вами до Киева дойду! Ты присаживайся, красавица.

Светка села на краешек бревна и прилежно сложила руки на коленках. Один из заплетенных матерью белых бантов в ее волосах распустился, и девочка принялась его поправлять, не замечая голодный взгляд хозяина жуткой берлоги. Жорке хотелось крикнуть ей: «Беги, дура!» – но он был больше озабочен своей судьбой. Он осматривал крутой склон оврага: спуститься-то легко, а подняться быстро не выйдет.

Оскалившись, Богдан спросил:

– Чего желает дама? Кофею, чаю?

– А чай есть? – доверчиво спросила Светка.

– А ни хера нету! Есть только одна сладенькая девочка…

– Дядько, отпусти нас, пожалуйста… – попросил тихо Жорка, скрючившийся в углу ямы, у самого выхода, недалеко от собаки. – Мы никому не скажем…

– Не скажете, як же! И на кой хер вас отпускать? – Богдан, ухмыляясь, достал из кармана тонкое шило. – Жаль, сигарет у вас нема. Но зато какие попки славные… Хорошенькие вы ребятишки…

– Дядько, вы чаво?..

Тут Богдан неожиданно схватил Светку за волосы; банты блеснули серебрящейся на солнце лентой, и жалобно затявкала привязанная собака, и задвигались кирзовые сапоги на влажной после вчерашнего дождя земле. Дальше Жорка помнил слабо. Он смотрел на ленту, слушал рычание Богдана, слившееся с собачьим рыком и чьим-то тоненьким писком. Писк перерос в стон, стон превратился в крик, крик стал утробным кряхтеньем и бульканьем, а затем послышалось похотливое монотонное пыхтение. После очередного долгого стона на землю брызнула кровь, и раздвинутые девичьи ноги безвольно обвисли. Одна черная туфелька упала с ноги, закатилась в угол. Собака нервно схватила ее и уставилась на мальчика красными глазами.

Позже Богдашка запалил костер, поставил котелок с водой, а через некоторое время собрал куски отваренного мяса и взялся пихать Жорке в рот.

– Жри давай, тебе силы нужны. Скоро сниматься, своими ножками пойдешь, я тебя не понесу.

Хуже всего – Жорку не приходилось заставлять. Глотая слезы, он жадно впивался зубами в побелевшее от варки мясо и едва сдерживался, чтобы не попросить добавки.

А по-настоящему страшно стало, когда Богдашка как-то странно поглядел на Жорку, а после достал из кармана бушлата все такие же ослепительно-белые ленты бантов и поманил мальчика к себе.

– Поглядим, на что еще ты сгодишься…

Жорка не помнил, как ему удалось выбраться. То ли сточенный, но острый как бритва нож попал под руку. То ли Богдашка, умаявшись с Жоркой и наевшись от пуза, закемарил. А может быть, он и вовсе отпустил мальчика сам за покладистость. Жорка не знал, что именно произошло в последнюю ночь в том овраге. Осталось единственное воспоминание – как он бежал, бежал прочь, размазывая слезы по грязному лицу, не обращая внимания на хлещущие ветки и заросли жгучей крапивы, чувствуя противную сытость в брюхе.

Убежать от Богдашки так и не удалось. Голос зверя навсегда остался с Жоркой – стоило лишь уснуть, как он слышал и рычание собаки, и жалобный стон Светки, и урчание собственного желудка. Кажется, Богдашка кричал вслед: «Я найду тебя, падла!» Жорка знал, что найдет. Его ведь, Богдана, так никто и не поймал – в овраге позже обнаружили лишь кровь и останки разделанной на мясо собаки. Труп Светки беглый зэк унес с собой.

Позже их голоса – обвиняющий детский Светки и грубый взрослый Богдана – Жорка стал слышать все чаще и чаще. Где бы он ни был – в Киеве или в Москве, в Шахтерске или Рудногорске, – всегда ему являлся образ того бегства среди сосен, и виделись раздвинутые окровавленные ноги, и слышался крик позади. И каждый раз казалось, что он бежит по августовскому лесу там, в далеком детстве, слушая раздающееся за спиной пыхтение зверя.

Со временем звуки погони стали привычными. Голос зверя догнал Жорку, стал его собственным, слился с его существом.

Ему не удалось сбежать.

Бдящий находится в состоянии перевозбуждения. Параноидален, склонен опасаться резких движений и яркого света. Постоянно требует убавить освещенность в камере. В требовании было отказано. Также просил снизить дозу стимулирующих препаратов. В просьбе было отказано. Кроме того, пришлось разграничить его общение с персоналом: ввиду анонимности подопытного среди персонала наблюдается некоторого рода эмпатия по отношению к Бдящему. Недавно был вынужден отстранить от работы медсестру, которая тайно пронесла в палату Бдящего марлевый бинт, чтобы тот мог завязать глаза. Тягостное бодрствование Бдящего странным образом передается также персоналу, все чаще я замечаю, что санитары на работе зевают, ходят с мешками под глазами. Нужно провести ротацию.

Бдящий продолжает галлюцинировать. Теперь он не таясь препирается с «голосами». Недавно я застал дежурного санитара в полилоге с подопытным и неким «третьим». Удивителен тот факт, что санитар обращался к незримому собеседнику уважительно, не иначе, как «Богдан Егорыч», в то время как сам Бдящий обращался к нему «Богдашка». Налицо индуцированный психоз. Санитар отстранен от работы с занесением в служебную характеристику и личное дело.

Приехал сегодня в ИИС, чтобы проверить состояние Бдящего и пообщаться с Лисицыным. Подопытный чувствует себя неважно, но по-прежнему бодрствует. Что от него, собственно, и требуется.

Больше меня удивило состояние самого профессора и его персонала. Медсестра, открывшая мне дверь в отделение, пожаловалась на недосып, когда я заметил ее покрасневшие глаза. Лисицын тоже удивил состоянием сомнамбулы. На вопрос отмахнулся, сказал, что у них, психиатров, профессия такая, нервная. Естественно, так как я обязан читать его медицинский журнал (в том числе и заметки), я удивился, увидев там следующие странные записи.

Бдящий окончательно потерял человеческое обличье. Шизофазические приступы практически не прекращаются, подопытный постоянно разговаривает сам с собой (со своими «голосами») и как будто едва успевает отвечать. Удивительно, но временами мне кажется, что я могу понять, о чем они говорят. Слов не разобрать, но совершенно четко возникают ассоциации с оврагом, тощей дворнягой и почему-то белыми бантиками. Почему же его так заклинило на этих бантиках?

Это ненормально. Совершенно необъяснимо. Сегодня я обнаружил у себя на руке укус. Зубы явно нечеловеческие. Возможно, собачьи. Вернее, невозможно, совершенно невозможно. Неужели я сам себя укусил во сне? Впрочем, не уверен, что спал в последние сутки. А если и спал, то не дольше получаса – когда прикорнул за рабочим столом.

Теория. После посещения научной конференции, где упоминались недавние работы Риццолатти и Фогасси, я обратил внимание на сходство определенных паттернов поведения Бдящего и работающего с ним персонала института, включая меня самого. Если верить теориям Риццолатти, в человеческом мозге существуют так называемые «зеркальные нейроны», отвечающие за эмпатию. Именно благодаря работе этих нейронов человек может «заразиться» зевотой: один из членов социальной группы подает сигнал, а остальные этому сигналу следуют. Существует вероятность, что и болезненные состояния сродни тому, в котором находится Бдящий, способны передаваться окружающим. Необходимо строго ограничить прямой контакт с подопытным.

Рубеж в месяц почти преодолен; до конца эксперимента осталось десять дней.

Я не ожидал, что это окажется так сложно. Бдящий перестает себя контролировать. Сегодня подопытный устроил истерику, принялся метаться по наблюдательной и портить оборудование. Самое удивительное – санитары, пришедшие его успокоить, сами находились в каком-то нездоровом возбуждении и нескоро пришли в себя.

Отныне встречи с подопытным проходят только после надлежащей его фиксации. Бдящий выглядит болезненно: мешки под глазами, налет на языке, землистый цвет кожи, в глазах полопалось множество капилляров, отчего те стали почти красными, зрачок расширен и практически полностью скрывает радужную оболочку. Подопытный демонстрирует проблемы с памятью, забывает все сказанное пару минут назад, шизофазические приступы участились.

К сожалению, мой интерес к подопытному также поугас. Показатели на приборах последние несколько дней дают отрицательные результаты: его мозг как будто находится в некоем пограничном состоянии, схожем с комой. Я продолжаю эксперимент исключительно из профессиональной необходимости. Хочется скорее со всем этим покончить.

Вынужден отметить, что эксперимент отражается не лучшим образом также на моем психоэмоциональном состоянии. Недавно, войдя в наблюдательную, где находился Бдящий, я услышал собачий лай. Никаких собак ни на территории института, ни тем более в помещении быть не могло.

Майор Карый советует, учитывая мой возраст, взять длительный отпуск после окончания эксперимента, съездить в Сочи или Крым. Благо нам от института дают распределения в санатории.

Я все чаще размышляю о своей деятельности. В нашей работе, изучая психически больных людей, необходимо самим ежегодно проходить психиатрическую экспертизу. Чтобы просто не свихнуться, как говорят в народе. «Свихнуться» – подходящее слово. Как будто идешь по очень неровной дороге с неверным попутчиком. И стоит тебе сделать неудачный шаг, как попутчик не поддержит тебя под руку, а, наоборот, толкнет – и вот, вывих готов.

Этот вывих мучает и ужасает. Я совершенно точно уверен, что никогда не слышал ни о каком Богдашке, однако же также точно знаю, какая именно психотравма легла в основу психического расстройства Бдящего. И знаю, кто такая Светочка и почему белые банты в волосах стали его личным триггером, вынуждавшим совершать преступления. Думаю, любой человек, переживший подобную психотравму, может стать изгоем и даже убийцей. Нет, не подумайте, что я понял мотивы преступника либо пытаюсь его оправдать. Скорее я испытываю к нему растущее с каждым днем отвращение. Но не могу отделаться от некоторых мыслей.

Поговорив с персоналом, я выяснил, что и они стали как будто «надломленными». Раздражительность, невнимательность, потерянные взгляды. Проведя несколько бесед, я сделал вывод, что каждый из них также страдает от психотравмы. Значит ли это, что каждый – буквально спящая мина, способная взорваться в любой момент?

Я думаю, что маньяки будут существовать в каждом из обществ – и даже в самом идеальном, коммунистическом обществе. Однако социум по своему устройству сам вредит людям, калечит их сознание: западный профайлинг зачастую не подходит нашей работе по той причине, что в социалистическом и капиталистическом социуме присутствуют разные триггеры, воздействующие на человеческий разум. Возможно, родись американский маньяк Тед Банди в нашей стране, он мог бы стать нормальным человеком. Кто знает, родись Геннадий Михасевич в западной системе координат, стал бы он серийным убийцей?..

Думаю, если кто-то увидит эту антисоветчину, в отпуск я поеду не в Минводы, а куда-нибудь на Север. Зачем я это пишу?

Сегодня я, как и обещал дочке, купил белые банты для внучки к первому сентября. И, содрогнувшись, подумал, что ее, мою Полину, мог поймать в той самой лесополосе Георгий Ростиславович Резник. Либо любой другой не пойманный пока маньяк, действующий на территории СССР.

А ведь Резник когда-то, будучи ребенком, сам спасался от убийцы…

Ночью он проснулся от собачьего лая. Машинально глянул на наручные часы: фосфорные стрелки показывали полвторого ночи. Рядом зашевелилась жена, и Лисицын прошептал:

– Тише-тише. В туалет я…

Жена в ответ пробурчала недовольно: иди, мол. Она уже привыкла к ночным подъемам мужа: последнее время спал он мало и беспокойно.

Лисицын приблизился к окну, внимательно осмотрел двор: никаких собак, конечно же, не было. Вздохнув, профессор отошел от окна, направился в туалет, а то вдруг и правда принял спросонья обычный «зов природы» за галлюцинацию. Встал к унитазу, спустил трусы, поднял голову к зеркалу и не удержался от вскрика: оттуда ему улыбнулась совершенно разбойничья рожа, блеснула полным железных коронок ртом. Видение продлилось едва ли секунду, но в туалет Лисицыну расхотелось. Как и находиться в непосредственной близости от зеркала. Он быстро прошел по скрипучей лестнице в гостиную, грузно опустился на тахту. Помассировал ноющую грудь. Да что такое с ним творится? Может, здесь и стоит провести остаток ночи, чтобы лишний раз не будить супругу? Профессор еще раз тяжело вздохнул, достал из шкафа и выпил таблетку нитроглицерина: казалось, эксперимент давался ему ничуть не легче, чем Резнику.

«Бдящему», – поправил себя Лисицын. Дома он запрещал себе даже мысленно произносить эту фамилию.

Сон не шел. Вскоре пересохло в горле. Лисицын пошел на кухню, взял графин с кипяченой водой, стакан. Как назло, тяжелая стеклянная пробка с грохотом упала в стакан, разбила донышко. Шепотом выругавшись, Лисицын принялся убирать стекло. И застыл, почувствовав чье-то присутствие. Поднял голову: в дверном проеме стояла внучка Полина – сонная, в одних трусиках и маечке. Спросила:

– Деда, ты чего не спишь? Завтра линейка…

– А ты чого схопилася, Полиночка? А ну, иди сюда. – Он привычно подхватил девочку, посадил на колени, приобнял, зарылся носом в детские золотые волосенки. Подняв глаза, увидел выглаженную к первому сентября школьную форму и белоснежные ленты, что будут позже заплетены в банты…

Лисицын вскрикнул и скинул взвизгнувшую девочку с коленей, словно обжегся. Полина ударилась локтем об косяк двери, подняла удивленные глаза на деда, который сидел с побледневшим, чуть ли не серым лицом. Внучка начала плакать и вскоре заревела во весь голос. Тут же из спальни выскочила жена, следом вышла дочь, все начали расспрашивать Полину, что случилось, а та показывала на дедушку пальцем и дрожащими губками повторяла: «Деда толкнул». Все глядели на него с недоумением и осуждением.

Лисицын же сидел в одних трусах, сгорбившись, чтобы спрятаться ниже пояса под поверхностью стола. Чтобы никто не увидел расплывшееся в паху горячее и липкое пятно, оставшееся после жуткого возбуждения. И в голове словно некто хохотал. Некто знакомый. Догадка пронзила профессора, заставила отвернуться от укоряющих взглядов родных. В ужасном осознании он преисполнялся решимости, понимая, что делать дальше.

Поставленную задачу выполнить не удалось. На объекте произошел пожар.

Здесь рапортую об очередности событий в тот день, первого сентября.

Подопытный Бдящий не дожил до окончания эксперимента пять дней. Думаю, что это к лучшему, ведь по окончании срока ему было обещано помилование с новыми документами, однако я считаю, что подобные граждане не достойны помилования даже от самой гуманной в мире Советской власти. Это мое личное мнение, прошу не учитывать в рапорте.

Первого сентября, в 05:35, в ИИС приехал профессор Лисицын. Вахтер пропустил профессора, не заподозрив неладного. По словам самого вахтера, с собой у профессора имелась какая-то крупная тара с жидкостью. Лисицын направился прямиком к Бдящему, где в течение приблизительно полутора часов (точнее оценить невозможно) находился с ним в помещении один на один. О том, что происходило между ними, мы можем судить лишь по сохранившимся записям Лисицына.

Приблизительно в 07:15 произошел пожар, причины которого еще устанавливаются.

В результате пожара была уничтожена бо́льшая часть здания института, число погибших остается невыясненным, но колеблется от пятнадцати до семнадцати человек. Погибли несколько подопытных, санитары, ассистенты, медсестры… Люди пытались вырваться наружу, однако дверь главного входа по какой-то причине была заперта, а черный выход заблокирован. Так как из-за служебной необходимости окон в здании не имелось, находившиеся внутри люди задохнулись угарным газом либо сгорели заживо… Погиб также и Бдящий, его останки жутко изуродованы, так как он был привязан. Насколько мне известно, единственный выживший в пожаре – профессор Лисицын Б. Е.

В пожарной службе мне сказали, что причиной пожара, вероятнее всего, является поджог. Очаг уже установлен, и находится он рядом с палатой, где содержался Бдящий. Намереваюсь провести допрос Лисицына: он единственный подозреваемый.

Допрос подозреваемого в поджоге Лисицына Б. Е. произвел согласно стандартной процедуре в обход органов милиции. К сожалению, допрос оказался совершенно неэффективен: Лисицын явно находится в состоянии психоза и, кажется, впал в детство. Меня называет «дяденькой», просит не трогать его больше. Стенографию допроса прилагаю с рапортом.

Буду продолжать наблюдение за данным делом и собирать сведения. Рапортую по завершении.

Меджурнал Лисицына уцелел в сейфе, его тоже высылаю с рапортом. Там много странной информации, говорящей о нестабильном психическом состоянии профессора. Пишет антисоветчину в отчетах, ведет пространные рассуждения, да и в целом его меджурнал под конец больше напоминает шизофренический бред, если мне будет позволена такая оценка. Согласно журналу, поджигателем был все же профессор.

Лисицын Б. Е. направлен на дальнейшее обследование в психиатрическую клинику при КГБ ГПУ. Надеюсь, он оттуда уже не выйдет.

Произвожу зачистку согласно протоколу.

Рапорт, ИИС – Центр.

Боюсь, этот феномен никогда и никому не удастся изучить. Но оно и к лучшему. Только что я ввел Резнику смертельную дозу снотворного прямо в сердце. Впрочем, даже если это не убьет его сразу, ему в любом случае не выжить.

То, что произошло здесь, в институте, сложно описать, используя известные нам научные понятия. Однако я попытаюсь. Дело ли здесь в зеркальных нейронах Риццолатти, о которых я услышал на недавней научной конференции, или же речь идет о чем-то большем, некой ноосфере, связывающей сознание всех живущих воедино, – не могу даже предполагать… Сейчас, на закате своей карьеры, я готов признать, что совершенно ничего не знаю ни о человеческом мозге, ни о его возможностях. Может ли быть такое, что столь обнаженный, воспаленный и безоружный мозг, как у Бдящего, становится способен воздействовать напрямую на окружающих? Или дело в глубине психотравмы, нанесенной Резнику, столь сильной, что ее шрам отражается в каждом из нас? А может быть, речь здесь идет о сверхспособностях, схожих с теми, которыми якобы обладает Нинель Кулагина или Джуна Давиташвили? Какова вероятность, что столь необычный дар достался такому чудовищу, которое решило напоследок запечатлеться в нас, как на негативах фотопленки? Я не знаю. И возможности выяснить уже не будет. Я заблокировал двери корпуса и разлил целую канистру бензина от входа и до этого кабинета. Свои последние часы я проживу, твердо зная, что никто из тех, кто проводил время рядом с Резником, не выйдет из этого здания и не унесет эту заразу с собой.

Я готов пожертвовать собой. Ваш Борис Ефимович Лисицын.

Когда Советский Союз внезапно разрушился, он долго и хрипло смеялся, чокался рюмкой водки с телевизором. Надо же, а он был уверен, что эти бредни о белых бантах навсегда останутся в архивах. Кто-нибудь мог бы, конечно, раскопать журнал и прийти к нужным выводам. Но кому сейчас есть дело до пыльного советского наследия? Кому есть дело до всей этой психиатрии? Сейчас, когда морги переполнены трупами бандитов и невинных?

За прошедшие годы он заматерел, окреп, приобрел множество навыков. Здесь, в Горках, орудовали еще двое маньяков, о существовании которых он знал. Многие его преступления списывали на них. Одного из случайных коллег называли в газетах Фишером.

Дождь в тот день заладил с самого утра. Промокшую, озябшую девочку в школьной форме и с рюкзаком он заметил на остановке поздним вечером: возвращалась со школы да не успела, бедная, на автобус. Белые банты в волосах – их он приметил первыми. Звали ее Катя… Лена… Таня? Он уже и не помнил. Слишком много их было тут, в Горках.

Развлекался до самого утра. Девчонка оказалась с характером, пару раз даже пыталась сбежать. Смелое нынче пошло поколение. Он сперва давал фору, а потом догонял, сбивал с ног, впивался губами в сладкую шею, целовал и рвал зубами податливую кожу. Белое от испуга личико отпечаталось в памяти. Осталось в вечности, так сказать. Как и все их лица.

Из леса он выходил, поскальзываясь на влажной после прошедшего дождя земле. Перед глазами мелькали ветви деревьев, усыпанная листьями мокрая тропинка, трасса впереди со стоящим на ней канареечного цвета «запорожцем». Надо было, конечно, избавиться от тела подальше, километром этак за пятым, но в последнее время он подрастерял осторожность. Зато приобрел явственный малоросский акцент.

Перед тем как садиться в машину, начисто вытер тряпкой сапоги, осмотрел себя в боковое зеркало, проверяя, не осталось ли где пятен грязи или крови. Из зеркала блеснули железные фиксы.

«Не палохайся ты так каждый раз, ссыкло!» – прорычало в голове. Не отвечать. Богдашке отвечать нельзя. А Светке можно. Светка хорошая. Только заговаривает редко.

Наконец он, чувствуя приятную усталость, упал на водительское сиденье. Положил руки на рулевое колесо, уставился перед собой, пытаясь сосредоточиться. В паху было мокро и уже не больно: не рвалась наружу та самая больная суть, что побуждала его вновь и вновь идти в лес и творить там… Лучше не думать об этом.

Он завел двигатель. Вместе с машиной пробудилось радио. Передавали информацию об очередной пропаже: «Лисицына Полина, двенадцать лет. Была одета в школьную форму с белыми бантами…»

Карый Алексей Михайлович задумался на секунду. «Лисицына».

– Однофамилица, наверное, – буркнул бывший майор и поехал. Лучше поспешить: нужно подготовить дочку к школе.

Завтра первое сентября.