Время и встречи

Перемены, произошедшие после смерти Сталина, принесли и изменения в жизнь членов правительства.

Хрущев, придя к власти, решил из Кремля всех переселить. По его указанию (и, к сожалению, по его вкусу) на Воробьевском шоссе были построены двенадцать двухэтажных особняков.

Хрущев решил построить особняки на Воробьевых горах для всех руководителей - каждой семье по дому. Одинаково нелепые по стилю как снаружи, так и внутри, они вызывали отрицательную реакцию у всех. Помню, Ашхен Лазаревна, жена Микояна, никак не хотела соглашаться на переезд, Анастас Иванович объяснил, что это решение Хрущева и жить в новом доме придется. Из Кремля все должны были выехать. Но пугал не переезд, а броская заметность нового места жительства - целый квартал особняков в купеческом духе, выпяченный для обозрения. Так незаметно входил новый порядок - не стесняться привилегий.

После ухода на пенсию в 1965 году Микоян освободил казенный особняк, построенный при Хрущеве на Воробьевском шоссе. Сам Анастас Иванович с младшим сыном Серго и его детьми переехал в новый комфортабельный дом по улице Алексея Толстого.

Все подробно не опишешь, слишком многое всплывает в памяти.

Мысленно возвращаюсь в эпоху Брежнева. Период брежневского застоя отличался определенной стабильностью. Имею в виду Москву, Тбилиси, Ереван - города, которые знала. В магазинах начали появляться товары из так называемых соцстран - ГДР, Венгрии, Болгарии, Польши, Югославии.

Но на «широкую» жизнь денег едва хватало от зарплаты до зарплаты. Хотя мой второй муж был заместителем министра культуры СССР, его оклад составлял 450 рублей и мой - 200 на семью с двумя детьми, домработницей, с летними поездками на отдых и помощью маме - это было немного.

Большим подспорьем являлись продуктовые талоны, которые выдавались ежемесячно мужу, - право пользоваться столовой на улице Грановского или во дворе дома на Серафимовича, 2. Там имелся большой выбор продуктов, а платили за книжечку в месяц 70 рублей. В ней были отрывные талоны по два на день: обед и ужин. Конечно, в действительности эти продукты стоили дороже.

Бесплатно мужу выдавали в Министерстве культуры два билета в неделю в любой театр. Одежду мы покупали сами, если попадалось что-либо. Хорошие вещи были только у спекулянтов и стоили дорого. Мы могли заказать костюм, пальто, платье из отличных материалов в ателье Совмина, но шили там плохо. Умением налаживать особые контакты с мастерами я не владела, обычная моя «взятка» - билеты в театр, но шили все равно долго. А уж для покупки там шубы требовалась сверхъестественная «дружба» с заведующей, мастерами, так что я от «русского меха» была далека, поскольку не пользовалась обходными путями.

При Хрущеве в здании ГУМа открыли так называемую 200-ю секцию. Официально для иностранных гостей, но ею пользовались члены семей правительства и те, кто стоял поближе к правительственным кормушкам. Моя свекровь об этом не знала, и уже за два года до ее смерти, году в 60-м, кто-то из помощников Анастаса Ивановича сказал ей о существующем магазине. Мы, невестки, поехали туда, свекровь, конечно, нет, и поразились - там в небольшом зале (потом его увеличили) был самый разный выбор любых товаров. Но денег у нас никогда много не водилось, так что покупали мы там только необходимое.

Знаю, что многие из контингента хрущевско-брежневского периода приобретали в этой секции дубленки, платиновые кольца, меха (они в то время стоили сравнительно недорого) и занимались спекуляцией, перепродавая их намного дороже, так же как и обувь и тогда еще непривычные для нас куртки.

Так как все было дефицитом, то многие наживались таким способом. Я этого делать не могла и по совести, и практичности не хватало, да и денег в 60-е у меня было совсем немного. От отца детей я первое время получала около 200 рублей и 100 рублей ежемесячно, как и другая невестка, жившая в доме Анастаса Ивановича, отдавала в общий семейный бюджет. Сама получала сто рублей в журнале «Советская музыка».

Когда Анастас Иванович переехал с младшим сыном и его детьми на улицу Алексея Толстого, мне он разрешил попросить квартиру в хозуправлении Совмина. Когда обратилась туда, мне ответили, что надо подождать, так как вначале они должны подыскать квартиру для Алексея - моего мужа, с которым мы перед этим расстались.

Были у меня друзья - Грант Тигранович Григорян с женой Марьей Ивановной. Он работал при Хрущеве заместителем заведующего управлением делами ЦК. Они относились ко мне очень доброжелательно. Он уважал моего дядю - Арутинова, высоко ценил его роль в строительстве Армении. Рассказав им о своей проблеме, Грант Тигранович сразу откликнулся. Он знал мою жизнь, знал, что я сдала в Грузии безвозмездно городскому совету квартиру родителей, что у меня ничего нет и, уйдя с детьми от Анастаса Ивановича, просто останусь на улице. Григорян мне помог. Мы поселились в квартире на Серафимовича. (Кстати, позже я эту квартиру тоже сдала безвозмездно хозяйственному управлению Совмина.)

Квартиру на Серафимовича я очень любила. Светлая большая, особенно одна комната. Кого там только не было в гостях! Какое это счастье - радость общения с талантливыми людьми! Художники, журналисты, музыканты, моя ближайшая подруга Надя Якунина, армянский поэт Паруйр Севак, композитор Арно Бабаджанян, академик Николай Ениколопов, режиссер Евгений Симонов, Светлана Аллилуева, скульптор Николай Никогосян, актриса Медея Джапаридзе, философ Мария Петросян, художник Зураб Церетели и многие, многие другие, кто чаще, кто реже. Потом вырос сын, и в этой комнате у него собирались любители рок-музыки - сейчас маститые мэтры, а тогда чудные мальчики, увлеченные и чистые. В этой комнате рождались «Цветы», «Машина времени». Играли, пели, слушали музыку все время. Это была и моя жизнь - интересы сына.

В годы нашей жизни с В. Кухарским там стали появляться музыканты - Т. Хренников, А. Хачатурян, Д. Шостакович, бывал А. Райкин, очень часто приходили А. Пахмутова с мужем Н. Добронравовым, Л. Зыкина, Ю. Гуляев и многие другие. Бывали Е. Примаков с женой Лаурой, режиссер Г. Данелия, кардиолог В. Бураковский, верный друг мужа и мой родственник, ответственный сотрудник ЦК партии Л. Оников - люди, удивительным образом умеющие дружить. К сожалению, многие уже ушли.

Позже, в 1977 году, когда мы с В. Кухарским оформили наш брак в связи с вынужденным переездом на Плющиху, все дальше отходили друг от друга, жизнь вместе становилась в тягость. С тех пор я все больше замыкалась в себе.

И опять возвращаюсь назад. После переезда в Москву я еще училась на пятом курсе Ереванской консерватории. Писала диплом «Кантата о Родине» Александра Арутюняна». В мае 1951 года вернулась в Ереван из Москвы на выпускные экзамены. Получила диплом с отличием на факультете истории и теории музыки. Училась я все студенческие годы на двух факультетах: моя основная специальность - фортепианный факультет. Но в Москве я играть перестала.

Мой давний друг Арно Бабаджанян, по совету профессора К.Н. Игумнова, который слушал мою игру на студенческих концертах, начал меня уговаривать продолжить занятия музыкой и отвел к Я. Мильштейну, великолепному музыканту и педагогу. Он занимался со мной в 1952/1953 учебном году, не замечая, что я не работаю дома, а все делаю там же, в училище в Мерзляковском переулке. Мильштейн готовил меня к выпускному экзамену в Ереване, в программе были прелюд Рахманинова, соната Баха, соната Чайковского, концерт Листа A-dur, «Токката» Хачатуряна, армянская пьеса.

Яков Исаакович был доволен мной, но уговаривал еще год позаниматься, считая, что к этому времени профессионально окрепну. Хотелось скорее сдать экзамен, так как понимала, что концертирующей пианисткой никогда не буду. Дома не подходила к инструменту, и экзамен, который сдала в Ереване весной, был прощанием с музыкой.

В Кремле, в семье родных мужа, я перестала играть на рояле. Совсем. Теперь часто думаю: почему? Возможно, возраставшая с каждым днем неуверенность в себе мешала извлечению звуков музыки, боялась раскрыть, обнаружить свой внутренний мир, ведь, играя на рояле, выражаешь музыкой себя, свое состояние, а мне там было очень тяжело.

Напряженность сопровождала меня долгие годы. К музыке больше не вернулась. Это как утрата близких.

Через некоторое время решила поступить в аспирантуру консерватории по истории музыки. У меня были рекомендация из Ереванской консерватории и диплом с отличием по специальности музыковед. Как-то, собравшись с силами, пошла в консерваторию, к Соколову, кажется. Он прочел рекомендацию и высокомерно сказал, что рассчитывать на поступление я не могу даже при дипломе с отличием, знаниями моими он не интересовался, просто отмахнулся от провинциалки.

Но позже, много позже поняла, что так, «с улицы», без звонков и личных просьб «сверху», никто со стороны не попадает в аспирантуру. А тогда я еще ничего этого не знала. Ходила в какие-то организации, просила место преподавателя - все безуспешно. Решила открыть в гарнизоне Кубинка, где служил мой муж, при Доме офицеров кружок музыки для детей. До рождения сына я с удовольствием занималась два раза в неделю с учениками. Кстати, потом этот кружок перерос в музыкальную школу при Доме офицеров, она существует и сейчас. Эту практику я продолжила в Белоруссии и в Германии, когда жила там с мужем в гарнизонах. В Белоруссии еще вела занятия с женским хором, так что та жизнь запомнилась не только бытом.

В гарнизоне Кубинка под Москвой я мало кого знала, жила там постоянно только год, так как после рождения сына чаще бывала на даче у родителей мужа в Усове.

Летчики, служившие в дивизии, были смелые, открытые люди, большинство имели высшее специальное авиационное образование, кое-кто окончил авиационную академию. Командиром дивизии в 50-е годы был Сергей Астахов, волевой, сдержанный и неглупый человек. С женой Ниной и двумя детьми он жил в четырехэтажном доме, в двухкомнатной квартире открытой гостеприимной жизнью. Остались в памяти и полковник Бабаев, позже с ним мы встретились во время службы мужа в Германии, и веселый, хитроватый начальник штаба полка одессит Крупин. Общая атмосфера отличалась дружелюбием, в свободные вечера мы общались практически в каждом гарнизоне, на трудности быта старались не обращать внимание.

Однажды, в первое лето моей московской жизни, на даче поднялся переполох - какой-то небольшой самолет с гулом проносился над нами, снижался, взлетал вверх, кружил, охрана заволновалась, куда-то звонили. Вечером приехал из Кубинки муж, веселый: «Ну что, напугались? Мне тоже влетело от командующего, но потом он простил, я сказал, что хотел похвалиться перед молодой женой».

Когда Алеша умер, на поминках этот случай вспоминал адъютант Василия Сталина - в 1951 году шум был такой, что эта история осталась легендой в военном округе. Алеша жил легко, он любил работу, летную форму, друзей. В молодости, несмотря на падение с горящего самолета в конце войны, когда он служил в части, охраняющей Москву, Алеша был очень крепким - после ночных полетов он никогда не спал, а с утра снова шел в полк. К сожалению, его не стало в шестьдесят лет - то ли частое употребление спиртного в компаниях, которые он так любил, то ли беспокойная личная жизнь... Искал Алеша себе какую-то особую подругу, которой так и не нашел. Очередные жены постоянно от него хотели слишком многого; как нарочно, он находил или, вернее, его находили женщины, жаждавшие беспечной и богатой жизни. Алеша уходил от одной к другой, но итог был одинаков. Его сердце не выдержало. Он умер внезапно, в гараже, моя машину после скандала с очередной женой. Увезли его в военный морг чужие люди. Последняя жена, которой сообщили сразу о его смерти, осталась дома до похорон. Грустно и жалко его, так и пролетел над землей, как птица.

У меня сохранились два его последних письма, много фотографий, боль нелепости сломанной жизни и отношение, как к блудному брату. Кстати, о письмах. Их было очень много-и любящих, и ласковых, я их после расставания часто читала, мы жили тогда у Анастаса Ивановича в особняке. Как-то сын - ему было лет двенадцать, - увидев меня заплаканную, спросил, что в этом ящичке. Я ответила: «Здесь вся моя жизнь». Он взял коробку с письмами, ушел в сад, вернулся не скоро, отдал коробку, сказал: «Я не знал, что бумага так долго горит».

Но было и много хорошего. Теплые воспоминания остались о гарнизонной жизни в местечке Рось в Белоруссии, около Гродно, о дружбе, которая нас соединяла. В Роси было очень красиво: большие вязы, много зелени, речка Рось, старый запущенный парк. В местечке действовали православная церковь - около домиков, где жили военные, и большой костел на центральной площади. Меня они очень интересовали, но для того времени понятия «религия», «церковь» были почти запрещенными, я боялась пересудов и не вошла в костел, хоть и хотелось. Удивилась, узнав, что ксендз прекрасно коптил колбасы на заказ, а батюшка своим внукам разрешал играть только с детьми военных. Воскресенье в Росси считалось большим базарным днем - все шли с утра на рынок, так как в другие дни купить что-нибудь съестное было тяжело. В субботу и воскресенье собирались друг у друга сослуживцы мужа, ели, пили, разговаривали.

Вспоминаются разные эпизоды, мы, как и все летчики, жили в деревянном финском домике, удобства были во дворе. Как-то утром, в воскресенье, зашел к нам один из летчиков. По обыкновению накрыла на стол: приготовила яичницу из восьми яиц, потом сварила картошку, почистила селедку и, конечно, поставила водку. Алеша пил немного, но наш гость, великолепный летчик, к сожалению, любил выпить. К мужу, командиру полка, летчики относились дружески, любили к нам заходить. Так было и в тот раз. У меня гостила родственница Леля, она отдыхала на диване, не обращая внимания на гостя. Мужчины выпили и только тогда наш гость заметил, что в комнате лежит женщина. С удивлением он воскликнул: «А что это за "корешок" валяется?». Было очень смешно.

Жизнь во всех военных гарнизонах похожа. Впервые я познакомилась с ней в Кубинке - авиационном городке под Москвой, где находилась истребительная дивизия, обычно участвовавшая в военных парадах над Красной площадью и в празднике авиации в Тушино. Сталин особенно внимательно относился к этому роду войск, придавал ему большое значение. Он знал технические качества самолетов всех видов (это я помню со слов брата Анастаса Ивановича авиаконструктора А. Микояна, который совместно с Гуревичем спроектировал самолет «МиГ»), занимался, как и всем, лично.

Если ехать по Можайскому или Минскому шоссе и после дороги, уходящей влево, в Наро-Фоминск, повернуть направо на бетонные плиты, то можно попасть прямо к воротам гарнизона. Дорога была построена по указанию Василия Сталина. Недавно я ехала по ней, она в хорошем состоянии до сих пор. В 50-е годы эта территория считалась засекреченным объектом. Попасть туда можно было только по пропуску. У ворот слева стояла стандартная широкая будка - проходная с часовыми.

Это прекрасное место в Подмосковье, сосновый лес, недалеко от Москвы-реки. В городке были, если не ошибаюсь, в 50-х годах два или три кирпичных четырехэтажных дома, где в одно-двухкомнатных квартирах жили летчики с семьями, одноэтажный Дом офицеров, клуб с кинозалом. Почти в лесу стояло десять финских одноэтажных двухкомнатных деревянных домиков с небольшими огороженными земельными участками. Удобств никаких в домиках не было - деревянный туалет во дворе.

В городке в одном из кирпичных жилых домов на первом этаже был отделен угол под магазин - там всегда стояла очередь. Продуктов питания в 50-е годы в магазинах почти не было: консервы, крупы, иногда сельдь, изредка мясо. Помню, когда я ждала сына, мне постоянно очень хотелось есть. В воскресенье, которое мы проводили на даче родителей мужа, я ела с жадностью, меня как-то в этом упрекнула свекровь. С собой от них ничего не могла взять, просить стеснялась, семья была чужой, а предлагать мне не предлагали. В Кубинке покупала хлеб, молочных продуктов не было, иногда появлялись яйца, ела целую неделю вермишель, меня научили ее смешивать с гречневой кашей - гречневые крупинки выглядели, как мясной фарш, это напоминало макароны «по-флотски», а ночью снились вкусные кавказские блюда. Муж ел в летной столовой три раза в день. Кормили летчиков обильно, пятая «летная норма», еда для них была бесплатной, в отличие от инженерно-технического состава, который пользовался платной столовой. Из-за низкого жалованья техники всегда ходили полуголодными, не говоря уже о солдатах, - в их столовой подавались только каша и суп в обед.

Я почему-то стеснялась говорить мужу, что все время хочу есть, но однажды набралась смелости и сказала ему об этом. Он принес мне тогда из летной столовой несколько блинчиков. Но думать постоянно обо мне он не умел, несмотря на то, что в те годы искренне любил меня, а я, привыкшая к естественной заботе в родительском доме, не смогла научить мужа думать о себе, ничего не требовала и молчала, да и не это было для меня главным.

Осенью тетя мне стала регулярно присылать посылки с персиками из Еревана. Я их ела весь сентябрь и октябрь, и 8 ноября у меня родился крепкий, здоровый мальчик. Стеснительность, зажатость, которые появились у меня с тех пор, как я уехала из привычной обстановки в чужой и не ставший мне близким мир, сказались на моей судьбе. Я легко обижалась и не научилась бороться за себя. Просто отходила в сторону.

Но как бы ни был труден быт, мы были счастливы и в Кубинке, и в других гарнизонах, где нам пришлось жить позже. Кстати, Кубинки как военного гарнизона больше нет.

Итак, гарнизон. О самих летчиках, как я уже говорила, правительство заботилось: в день плитка шоколада, несколько яиц, три раза мясо, рыба, каши, творог, молоко, яблоки и прочее. Летчики были нужны государству, как живут их семьи и технический состав, власть не интересовало. Москва снабжалась продовольствием лучше, но, чтобы приобрести молочные продукты, яйца, крупы, мясо, нужно было потратить много времени на выстаивание в очередях. Родные мужа не задумывались над тем, что мне негде покупать продукты, и в гарнизоне я жила впроголодь.

После Кубинки муж служил в Белоруссии, потом учился в Академии Генерального штаба, а позже служил в местечке Аллакурти - это недалеко от города Кандалакши, в сторону Мурманска. От Кандалакши мы пересаживались на поезд «Кукушку», затем машиной ехали до гарнизона. Там был аэродром, стояли авиационные полки... Кемь, Аллакурти - северная красота, высоченные ели, речки с быстрым течением, маленькими водопадами, валунами - необычная и красивая природа. Поезд от Петрозаводска шел сквозь леса: по пути в Кандалакшу на вокзалах продавали только холодную вареную картошку (1959 год). Убого, неуютно жили люди. Особо мрачное впечатление производил быт на фоне величественной красоты природы.

Помню драматическую историю с самолетом швейцарской компании, на котором летел из США А.И. Микоян с помощниками и младшим сыном. После двух-трехдневного визита, насыщенного переговорами с президентом Кеннеди, все выехали на аэродром для возвращения в Москву. Сын ехал с О. Трояновским в другой машине. По дороге они захотели что-то купить, когда вышли из магазина, догнать вереницу машин, сопровождавших Анастаса Ивановича, уже не смогли, попали в пробку и часа на два, кажется, опоздали. Анастас Иванович волновался, это было после венгерских событий, ожидали любого инцидента. Приняли решение ждать, пока не появится сын. Наконец машина Трояновского подъехала, самолет поднялся в воздух. Через некоторое время загорелся один мотор, потом другой. Свидетели позже рассказывали о мужественном и достойном поведении Анастаса Ивановича: он шутил, сказал стюардессе, что с такой красивой женщиной оказаться вместе на том свете большая честь. Так как трагедия разыгралась над местностью, где располагалась американская авиационная база, то запросили разрешение сесть и получили его.

Если бы сын Анастаса Ивановича Серго не опоздал, трагедия произошла бы над океаном. Как позже выяснилось, эта авария была не случайной.

Немного о жизни летного состава на американской базе. Там была комфортабельная гостиница с рестораном и баром. Микоян, имевший сыновей-летчиков, заинтересовался бытом семей. Все летчики и служащие базы жили в отдельных уютных коттеджах со всеми удобствами - как в современном городе. Время от времени, может быть, раз в месяц, не помню, жены военных на большом самолете для перемены впечатлений, естественно, за счет армии, летали в США за покупками, хотя в принципе на базе было все, что нужно. О своих летчиках и их душевном спокойствии в США думали. Наш же народ так привык жить плохо, что на нормальные человеческие условия в армии не рассчитывали.

Уже позже мои племянники, дети сестры, став кадровыми военными, тоже столкнулись с суровым армейским бытом, отсутствием врачей, элементарных удобств. Только летчики имели бесплатные квартиры. Если в гарнизонах не хватало жилья, приходилось снимать комнату у городских жителей, причем платить за нее нужно было из своего кармана. Так, мой племянник артиллерист, майор, прошедший Афганистан, служил в городке горной части Грузии, не имея ни квартиры, ни регулярной зарплаты.

Что говорить о младшем офицерском составе, если только верхушка имела исключительные привилегии? Ведомственные комфортабельные квартиры, прекрасной постройки дома, дачи, продукты с особых баз, возможность хорошо одеться семьям и, кроме того, большие зарплаты, которые в нашей стране можно было сравнить с зарплатой академиков. (Сегодня это звучит нелепо - академики получают мизерные оклады.)

В 50-е годы в гарнизонах Белоруссии жизнь семей была легче, чем в России за счет деревенского рынка. Там продавались свежее мясо (скот забивали, так как его нечем было кормить), яйца, куры. Что касается государственного обеспечения, то в 1956 году в местечке Рось порой отсутствовал хлеб, и когда днем семьям военных привозили в закрытом грузовике хлеб, его обступали местные сельские жительницы, со слезами умоляя дать хоть кусочек для детей. Мне было очень совестно перед ними, просила мужа приносить с обеда из столовой несколько кусков хлеба домой, чтобы не ходить к грузовику. Когда, вернувшись в Москву, рассказала об этом Анастасу Ивановичу, он ответил, что такого не может быть, так как хлеба в стране много, а я просто избалована.

Кстати, истинную картину жизни народа в «верхах» не знали. Я помню, что при Хрущеве средний заработок был 70-80 рублей. Мы, молодежь в семье, убеждали Анастаса Ивановича, что на такие деньги нельзя прожить нормально, даже именная стипендия в университете составляла 90 рублей на человека, а средняя зарплата в 70 рублей для кормильца целой семьи - это нищенство.

Моя мама с высшим образованием, агроном, долгие годы получала 70 рублей, потом 110 - это была ее самая большая зарплата. Хорошо, ей не приходилось заботиться об одежде - вначале моя тетя, а позже я полностью это взяли на себя. Бедная мама, начиная с 1937 года она так боялась потерять трехкомнатную квартиру, что во время войны, когда у нас жили прабабушка Мария Александровна, бабушка Нина Спиридоновна (мать моей мамы) с дочкой Лелей и сама мама с моей сестрой Ниной, одну комнату она предложила эвакуированной женщине даром. А позже стала сдавать эту комнату по секрету от всех органам КГБ один раз в месяц. Ей звонил человек, называл время, она уходила из дому (у него был свой ключ), и он принимал осведомителей с отчетами (об этом мама догадывалась). Официально ей ничего не говорили. Мама до конца скрывала от нас, кто этот человек, говорила студент, и начинала дрожать перед его появлением. Но ей казалось, что так она оберегает себя, семью от неожиданностей.

Вопрос жилья всегда был острым. Так как квартиры являлись государственными, то формально существовали очереди на их получение и улучшение. Но высокие должности предполагали и соответствующие квартиры, редко кто от них отказывался. Большинство использовало любые средства, чтобы жить хорошо. Те же, от кого зависело благополучие других, тоже были разными людьми. В 60-е годы начали процветать коррупция, взяточничество.

Существовали ведомственные дома от предприятий; дома высшей категории, первой, второй и ниже; послевоенной постройки, «сталинские» - добротные, с высокими потолками, двух-, трех-, четырехкомнатные, не очень большие, но удобные. Тогда, в 50-е годы, построили высотные дома МГУ, МИД, жилые - на площади Восстания, на Котельнической набережной.

Не скажу, что все жили скромно. Уровень благосостояния был у всех разный. Помню реакцию Сталина, когда его дочь Светлана захотела жить в городе поближе к работе (она разошлась с мужем, Юрием Ждановым, и вернулась на дачу, где провела детство). Сталин ответил: «Квартиру я дам, но дачу придется отдать, у нас не каждый министр имеет квартиру и дачу». После смерти Сталина Хрущев предложил ей дачу, но она письменно отказалась: «Если таким было решение отца, пусть так и останется». Попросила только предоставить право ей и детям летом пользоваться домами отдыха. Позже, в Жуковке, поселке Совмина с деревянными маленькими дачками, Светлане дали домик, где потом жил ее сын. Такой же домик был у опального Молотова и других работников среднего состава Совмина и пенсионеров, имеющих особые заслуги и контакты.

Теперь часть поселка занимают разбогатевшие «новые русские», там же построили дачи и школу только для богатых.

Привилегия - это и приманка, и повод для наказания. Я хорошо знала Екатерину Алексеевну Фурцеву. Еще девочкой, в 1950 году, летом отдыхала в Сочи, в санатории ЦК. Тетя уже не оставляла дядю одного из-за его диабета и меня послала на море со знакомой семьей заместителя министра сельского хозяйства СССР С. Хоштарии.

В то лето там находилась Е.А. Фурцева - секретарь горкома партии Москвы, герой войны летчик Маресьев - их я запомнила. Мы много плавали, Фурцева не вылезала из воды, играла в волейбол, причем прекрасно. Она была молода, стройна, энергична, очень привлекательна светлой русской красотой. Запомнилось ее доброе отношение ко мне. Перед отъездом она отвела меня в сторону от моей подруги и поцеловала на прощанье.

В Москве встречала Екатерину Алексеевну в официальных местах, она была очень приветливой, хотя и не всегда ровной. Помню ее уже министром культуры СССР, я работала в журнале «Советская музыка», входила в эстрадный совет при министерстве. Как-то министр назначила встречу с советом. В зале сидели видные эстрадные артисты, музыканты. Вошла Екатерина Алексеевна - красивую фигуру подчеркивало элегантное черное строгое платье, русые волосы волнисто обрамляли лоб, высоким шиньоном возвышались на затылке. (Эту прическу потом носили многие работающие «дамы», одну из них из-за прически называли «Фурцева для бедных».) Екатерина Алексеевна на встрече встала перед собравшимися, улыбнулась своей полугрустной улыбкой (так улыбались актрисы В. Марецкая и В. Серова), изящным движением руки поправила волнистые волосы и тихо сказала: «Здесь собрались такие большие мастера, что я, простая женщина, не знающая искусство, могу вам сказать? Я прошу говорить вас самих». Она была талантлива и точно схватывала ситуацию. Все в восторге, аплодировали ей - люди искусства оценили и манеры, и слова, и ее облик. Говорили долго, откровенно, доверительно.

Екатерина Алексеевна обладала интуицией и отличалась смелостью. Если она верила во что-то, то сражалась до конца с коллегами, членами правительства, с Брежневым. Я уже писала, как бесстрашно она вступилась за Арутинова, и благодаря ее вмешательству он получил работу в Госплане Грузии.

Фурцева была резкой и вспыльчивой, могла накричать. Помню случаи с Арамом Хачатуряном, с Родионом Щедриным. Через несколько дней извинялась.

Екатерина Алексеевна тяжело переживала предательство Хрущева и вывод ее из состава Президиума, тогда она вскрыла себе вены. Потом ее «простили», назначили министром культуры, ведь она в свое время раскрыла заговор против Хрущева. Фурцева загорелась и на этом месте - при ней начали проводить конкурсы имени Чайковского, прошел первый кинофестиваль во вновь построенном кинозале «Россия». Ее интуиция подсказывала ей, что композитора Шостаковича в министерство «вызывать» неправильно, и она, созвонившись с ним, по деловым вопросам обычно навещала его дома.

Много женских мелочей я помню, думая о Екатерине Алексеевне. Она была влюблена в Фирюбина, ее второго мужа, я видела начало этого брака. Увлекалась рыбалкой - в отпуске на рассвете уезжала на катере в море почти на весь день, потом сама коптила выловленную рыбу, а вечером всех угощала; долго плавала в море; иногда совершала длительные прогулки в горы - это было в Пицунде, на даче грузинского Совета Министров. Уезжая оттуда, Фурцева свои летние сарафаны, платья оставляла горничным, работавшим на даче, о чем они радостно перешептывались. Женщина из простой семьи, без особого образования, она умела трудиться, старалась добиваться поставленных целей, но, конечно, была верна Системе, что сказывалось на судьбах многих деятелей культуры и культуры в целом. Личной вины ее я в этом не вижу, но суровость режима она поддерживала.

Личная жизнь Екатерины Алексеевны расклеивалась, хотя внешне все оставалось по-прежнему. Фирюбина раздражало ее социальное положение, которое всегда было выше, чем у него. Она много рассказывала о себе Наде Леже, вдове французского художника Фернана Леже, тоже художнице, уроженке Витебска, сильной и умной женщине. Когда Екатерина Алексеевна помогала Леже получить квартиру в Москве, я спросила у Нади, для кого она предназначается. Надя мне ответила: «Там во Франции волки, и с ними выжить может только такая, как я. А мои дочь и внучка слабые, пусть живут здесь, здесь не надо бороться».

Екатерина Алексеевна организовывала Наде Леже заказы на работы - витражи, мозаику. Как-то я в период работы в ВААПе оказалась на Международной выставке-ярмарке МИДЕМ в Каннах, встретила там Надю (у нее были вилла и мастерская на мысе Антиб). Она навестила меня в гостинице, мы сидели на террасе и пили кофе. Надя была в голубой норковой шубе, прекрасный мех, плохо сшитый в московском ателье. Я спросила, почему она шьет в Москве. «Екатерина Алексеевна мне помогает шить недорого. Когда я появляюсь в банке или в престижных домах каждый раз в новой шубе, моя «цена» растет. Здесь очень важно показать, что дела у человека идут хорошо».

Когда Екатерина Алексеевна умерла, Надя Леже сделала прекрасный мозаичный портрет для ее могилы, но дочь Фурцевой отказалась от него. Наде Екатерина Алексеевна много рассказывала о своем неудачном браке.

У Фурцевой к концу жизни появилась слабость к алкоголю. Были любимчики - актрисы, которые ей составляли компанию и одновременно устраивали свои дела. Вечером они заходили к ней в министерство и оставались там допоздна. Дача была государственная - небольшая деревянная - в Переделкино. Дочь настаивала на постройке собственного дома. Дом построили, строительные материалы Фурцевой давали по льготным ценам. Но придрался Кириленко - тогда член Политбюро, он давно хотел ее убрать. Вначале заставили заплатить истинную цену, ей одолжила деньги Зыкина. Потом потребовали дом вообще отдать государству, хотя у некоторых министров уже стали появляться собственные дачи, так же как у членов семей Хрущева, Брежнева. Формально за это ее не выбрали в Верховный Совет, что означало и скорое снятие с работы. Об этом говорил и тот факт, что приветственное слово на юбилейном вечере в Малом театре должен был произнести Н. Подгорный, а не она - министр культуры, и узнала об этом Фурцева только накануне. Вернувшись после торжественного вечера домой, она приняла душ и из ванной уже не вышла. Врачи говорили, что был спазм. Но кое-кто предполагал, что она покончила с собой.

Фирюбин скоро женился. Дочка Екатерины Алексеевны со вторым мужем и взрослой дочерью от первого брака (первый муж был сыном секретаря ЦК Фрола Козлова) жила отдельно в большой квартире, над квартирой внучки Хрущева в доме ЦК в конце Кутузовского проспекта. Как дочери Фурцевой ей оставили много льгот - на лето двухкомнатную квартиру в пансионате Совмина «Лесные дали» и прочее. Муж, бывший разведчик, еще не старый, неожиданно скончался. Позже она с дочерью построила хорошую загородную дачу, а потом дочь уехала за рубеж и мать вслед за ней.

Екатерину Алексеевну я любила, никогда не пользовалась нашей близостью. Но, когда она узнала что я разведена и получаю маленький оклад в журнале, захотела помочь мне получить высокооплачиваемую работу и попросила об этом Кочемасова - в 60-е годы зампредсовмина России. Меня оформили референтом в Российский комитет по премиям - консультантом по музыке. Проработала я там один день. На следующее утро меня вызвали в отдел кадров и отказали в работе. Я не стала об этом рассказывать Екатерине Алексеевне.

Как оказалось, распоряжение поступило из отдела культуры ЦК. Мне пришлось уйти и из системы ТАСС против воли моего прямого шефа, директора Армянского телеграфного агентства. Много позже выяснилось, что причиной была фамилия, которая пугала Замятина, тогда генерального директора ТАСС, так как против Микояна был настроен Брежнев. Поскольку за меня активно никто не хлопотал, то проще было убрать. Подробно о причинах моего вынужденного ухода из Армтага написал в 1995 году в своих воспоминаниях А. Хачикян, в 60-70-е годы директор Армтага.

Фамилию после развода я не меняла, сначала потому, что об этом просил свекор, да и дети были записаны под этой фамилией, все документы оформлены на нее. А позже, хоть и вышла в 1977 году снова замуж, не захотелось ничего менять.

Эта фамилия стояла в партбилете. Кандидатом в члены партии я стала в 1951 году, а в 1953 - в Кремле автоматически ее членом. В Ереванской консерватории была активной общественницей, и этот путь для дочери секретаря ЦК компартии естественен. В Кремле партийные собрания проводились достаточно формально. Позже, когда я работала в журнале «Советская музыка», в начале 60-х годов наметилось какое-то оживление в связи с «оттепелью», но потом все угасло. Иллюзии исчезли, партийные собрания были насыщены сплетнями, фальшью. Нелепые сборища, никого не объединяющие в действительности. С 1978 года, после ухода из Агентства по авторским правам, я больше на собрания не ходила. До 1980 года платила членские взносы, а потом и эта формальность просто начала меня раздражать, и я прекратила всякие отношения с партийной организацией, не поднимая шума, просто ушла.

Помню, в 1964 году познакомилась с интереснейшим человеком, экономистом, директором Института конъюнктуры при Министерстве внешней торговли СССР. Это была очень уважаемая личность - Орлов Николай Васильевич. Как-то доверительно он рассказал мне о заседании Совета Министров, которое вел Косыгин, тогда председатель Совмина СССР. Шел разговор о хлебных запасах, о пшенице, и Микоян сказал, что примерно через десять лет у нас в стране возникнет тяжелейшая проблема с хлебом. Косыгин резко остановил его: «Анастас, не вноси панику». Пораженная услышанным, я спросила Орлова: «Как же так? Кто же прав?» Орлов ответил: «Конечно, Микоян», - «И все это знали?» - «Конечно, но на срок их властвования хлеба хватит, а после пусть ломают голову другие». Я была потрясена открывшимся для меня цинизмом тех, кто находился у власти, тех, кто решал судьбу страны. Косыгина я встречала в детстве - он вместе с женой останавливался у нас дома в Ереване, когда, будучи наркомом текстильной промышленности, приезжал в командировку. Встречала и позже, когда Микоян с братом и я отдыхали в Пицунде, а через несколько дней на соседнюю дачу приехал Косыгин с женой. Косыгин в быту был сдержан, неразговорчив.

Однажды Косыгин по служебным делам приехал в Ереван с женой Клавдией Андреевной и ее сестрой, тихой женщиной из послевоенного Ленинграда. Нас поразило, что женщина пьет коньяк - Клавдия Андреевна была сильным, волевым человеком, на ее красивом, скуластом лице отражались и ум, и властность. Не знаю точно ее происхождения, но, если не ошибаюсь, отец был управляющим то ли винных, то ли пивных предприятий, и, кажется, жили они в Сибири. Она захотела после обеда потанцевать. У нас в доме не танцевали, срочно привезли управляющего делами Совета Министров Армении Шуру Ашхарумова, красавца-мужчину, для партнерства в танце с Клавдией Андреевной и откуда-то патефон с пластинками. Косыгин, слегка подвыпив, покраснел, сидел молча. После танцев гостья, узнав, что я играю на рояле, попросила меня аккомпанировать ей. Пели они с сестрой в два голоса: «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина...». Я эту песню слышала впервые, аккомпанировала кое-как, но с удовольствием, поскольку песня мне понравилась, и я ее всегда вспоминаю - грустную и проникновенную.

Молодые Косыгины - дочь Люся и ее муж Джермен Гвишиани - иногда бывали на даче у Микоянов. Жена Серго, младшего сына, Алла Кузнецова, была родственницей жены Косыгина. Отца Аллы, секретаря ЦК, арестовали и расстреляли. Мать выслали. После этого мы молодых Косыгиных не видели. Прекратила также общение с остальными детьми Кузнецовых и Клавдия Андреевна. Когда выпустили Зинаиду Дмитриевну, мать Аллы (при Хрущеве), и реабилитировали самого Кузнецова, жена Косыгина послала ей цигейковую шубу и записку: «Зина, ты меня должна понять, я боялась за судьбу Алеши» (А.Н. Косыгина). Это мне рассказывала Зинаида Дмитриевна, с которой мы виделись часто и подолгу беседовали. Я приходила к ней в конце 1957 - начале 1958 года, когда Аллы, ее дочери, не стало, и я тоже похоронила родных - дядю и тетю, теряла мужа и искала, кому излить душу. Приходила в «выданную» ей после ссылки большую пятикомнатную квартиру на Кутузовском проспекте, где она жила с младшей дочкой, сыном и двумя удочеренными сиротами. Зинаида Дмитриевна очень много курила, я тогда тоже не могла жить без сигарет. Конечно, говорила больше я, она была молчаливой, но трагические глаза, низкий хриплый голос этой сильной мужественной женщины выдавали ее страдание. У меня сохранилось ее матерински теплое письмо с участливыми словами соболезнования, полученное мной в Тбилиси после смерти моей тети в 1958 году. Это был единственный отклик от близких из Москвы.

Господи, как много можно рассказать о разных судьбах. В период, о котором я вспоминаю, что ни человек, то драма. Умирала Алла, дочь Зинаиды Дмитриевны, от белокровия в двадцать восемь лет, оставляя троих детишек, юная мужественная женщина, которая только однажды разрыдалась у меня в комнате на даче нашего свекра. Это был день, когда после реабилитации ее отца Анастас Иванович позвал Аллу к себе сообщить об этом и сказал о Кузнецове добрые, высокие слова. Аллы не стало. Как Зинаида Дмитриевна смогла стойко перенести это страшное горе после потери мужа и тюрьмы, трудно представить.

Как-то Анастас Иванович отдыхал в Пицунде, обычно он брал с собой всех внуков и тех из членов семьи, кто был свободен. В ту осень, когда дети уже уехали в Москву, осталась я.

На территории, которая при Хрущеве была целиком отдана под правительственную зону отдыха, построили три одинаковых каменных белых двухэтажных особняка, довольно далеко друг от друга, и бассейн. Дом со спортзалами, гостиной, бассейн длиной в пятьдесят метров, с широкой террасой вокруг, крышей и вышкой для прыжков, был с трех сторон открыт - слева сосновый лес, справа морской простор, и когда человек находился в воде, то казалось, что бассейн переходит в горизонт. Все три стороны могли закрываться стеклянной раздвижной стеной - включался мотор, под его гул стеклянные стены двигались навстречу друг другу и смыкались.

Весь этот огромный участок, отгороженный глухим бетонным забором от дороги, включал реликтовый сосновый лес, который я помнила еще с 30-х годов, когда мы с отцом, возвращаясь из Гагр в Батуми, на пароме въезжали в Пицунду, к мысу, где сохранился сосновый лес. Тогда это было безлюдное, спокойное место, хоть открытое для всех. Мы там делали небольшую передышку - уж очень это был необычайный и красивый уголок. При Хрущеве сам мыс застроили высокими блочными санаториями, а по выезде в сторону деревни Лидзава весь лес огородили и построили госдачи для правительства.

В 1963-1964 годах, не помню точно, к концу отдыха Анастаса Ивановича туда приехал Косыгин с женой. Анастас Иванович, будучи человеком хоть и общительным, но деликатным и осторожным, узнав от охраны, когда Косыгин может ходить в бассейн, передвинул свое время плавания. Во время прогулок также не встречались, так как на территории было три-четыре дорожки. Я тоже старалась гулять так, чтобы не помешать отдыху Клавдии Андреевны, которая ходила одна. Как-то она меня окликнула, сказала, что оценила мою тактичность, но предлагает мне иногда гулять вместе. Во время прогулок я много рассказывала Клавдии Андреевне об истории Армении, о ее храмах, о Мартиросе Сарьяне, об Араме Хачатуряне, с которым Клавдия Андреевна была хорошо знакома. Клавдия Андреевна как-то сказала, что запомнила свой приезд в Ереван и нашу семью и что ее поразили руки и пальцы моего дяди, Григория Артемьевича Арутинова, своим изяществом. Она с большим интересом слушала мои рассказы.

Гуляя, Клавдия Андреевна учила французские фразы, так как Косыгин должен был в Пицунде принимать какого-то государственного деятеля из Франции. Однажды приехал брат Анастаса Ивановича, авиаконструктор Артем Микоян с женой, они отдыхали то ли в Сочи, то ли в Гаграх и заехали повидаться. К ужину пригласили Косыгина. Предлогом послужило шутливое пари о погоде на бутылку коньяка между Анастасом Ивановичем и Косыгиным на берегу. Ужин был с коньяком. Косыгин выпил немного, но быстро стал очень оживленным, уходить не хотел. Анастас Иванович распорядился принести вторую бутылку. Клавдия Андреевна из-за этого рассердилась и ушла. Косыгин остался, выпил еще, я вышла его проводить до их дачи, Алексей Николаевич по дороге был очень разговорчив, контактен. На следующий день, как обычно, замкнут в себе. Косыгин ходил один, молча. Потом мы улетели в Москву.

Когда Анастасу Ивановичу 25 ноября 1965 года исполнилось 70 лет, день рождения отмечали на гостевой даче за счет государства, в районе Калчуги, рядом с дачей, в которой с 20-х годов жил Анастас Иванович с семьей. Он еще был председателем Президиума Верховного Совета, Хрущев находился в отставке. За столом собрались человек тридцать, вел стол Косыгин, потому что не пришел Брежнев, в то время руководитель партии. Помню, что шестидесятилетие Анастаса Ивановича правительство отмечало на бывшей горьковской даче в Горках-10 очень пышно, тогда первым секретарем ЦК был Хрущев, помню массу гостей, Леонид Ильич Брежнев плясал лезгинку и не отходил от юбиляра. На семидесятилетии не было ни Брежнева, ни его окружения. Всем стало ясно, что Анастас Иванович в опале. Из-за этого почти полностью отсутствовали тосты. Все боялись сказать «а». Кстати, круглые даты членам Политбюро стали отмечать за счет государства при Хрущеве. Он любил застолья, приемы, не задумываясь, из какого кармана на это тратятся деньги.

Косыгин сидел с женой. Клавдия Андреевна попросила слова, встала и сказала, что среди руководства редко встретишь такого умного, тонкого, внимательного и воспитанного человека, как Анастас Иванович. К сожалению, никто теперь не умеет это ценить. Она хочет сердечно поздравить его как джентльмена и предлагает выпить за его здоровье, но очень огорчена, что мало кто находит добрые слова в этот день.

Через несколько месяцев Клавдия Андреевна смертельно заболела, долго лежала в Кунцево. Я навещала ее. Очень скоро, тоже от рака, умерла Люся Косыгина, ее дочь. Она в свое время окончила Институт международных отношений, работала в архиве МИДа и вдруг неожиданно для многих стала директором Библиотеки иностранной литературы вместо серьезной ученой и всеми уважаемой М.И. Рудомино.

Наступило время Брежнева, когда все, кто имел возможность, получали престижную работу. Академиком и крупным чиновником стал и муж Люси Джерри Гвишиани. В это же время сын Брежнева был назначен заместителем министра внешней торговли, зять - заместителем министра внутренних дел. Уже при Хрущеве получение больших должностей детьми высокопоставленных чиновников превращалось в систему - его зять стал главным редактором «Известий» и депутатом Верховного Совета СССР. Правда, Алексей Аджубей был талантливым человеком и журналистом. Когда при Хрущеве арестовали Василия Сталина, ему предъявили обвинение в перерасходе средств на строительство крытого бассейна (который и сейчас является одним из лучших в Москве), также осудили его распоряжение о постройке прекрасной бетонной дороги к аэродрому Кубинка.

Арестованный вместе с матерью сын Берии был лишен по указу Хрущева научного звания, полученного им заслуженно, и без документов выслан в Сибирь. Ему хватило сил вновь защитить кандидатскую, а позже и докторскую диссертации и, сменив фамилию, работать по специальности. Так по-разному решались судьбы детей высшего руководства страны. Когда сняли Хрущева, сняли и его зятя Аджубея. Умер Брежнев - освободили от должности сына, арестовали зятя - за прегрешения, которые оставались безнаказанными, пока власть была рядом.

Прочно с детства вошла в мою плоть и кровь физическая невозможность воспользоваться чем-то незаконно, неправедно. Когда я с мужем жила в авиационном гарнизоне в ГДР, где он был не только командиром летной части, но и начальником гарнизона, жена его зама по политчасти пригласила меня в магазин до открытия, чтобы отобрать себе свободно все, что понравится. Продавщица нас ждала. Я не вошла, дожидалась у дверей времени официального открытия. Это было для меня естественным поступком, но сопровождающие дамы обиделись, я им мешала. Они даже обращались в Особый отдел дивизии с просьбой проверить, действительно ли я невестка Микояна, члена правительства, - подозрительно скромно себя веду.

Кстати, еще одно замечание об атмосфере в гарнизоне. Проживая в центре Германии, семьи комсостава и не задумывались о необходимости хотя бы минимально изучить немецкий язык, не говоря уже о полном отсутствии интереса к истории Германии. За воротами нашего гарнизона находился такой же поселок, но с немецкими жителями - он был построен в годы фашизма как единый комплекс. Аккуратные домики той же архитектуры, что и у нас, но у них садики, огороды. Два кооперативных магазина - продуктовый и промтоварный. Один небольшой магазин держала пожилая дама - у нее появлялась одежда с Запада и можно было заказать нужный размер. По приезде через несколько дней я с детьми пошла туда.

Поздоровалась: «Guten Tag». Я даже не сразу заметила удивление хозяйки. Позже, видя ее необычайную услужливость, грешным делом, подумала, что она знает мою фамилию и старается угодить. Потом заметила, что наши женщины, жены офицеров, шумно и бесцеремонно хозяйничают в магазинчике и ни о каком «здравствуйте», тем более на немецком, и речи не может быть. Я поинтересовалась у хозяйки, нет ли где-нибудь книжного магазина, так хочу вспомнить язык. Она тут же ушла во внутренние комнаты и вынесла мне в подарок небольшую книгу - «Страсти Баха» (Die Passion Bachs). Эта книга у меня сохранилась до сих пор. По-немецки говорила в магазине только я, хотя жены офицеров, безусловно, слова «Guten Tag» знали. Невоспитанность, невежество, высокомерие наших женщин бросались в глаза и отталкивали. Таких советских русских и знали большинство германских граждан. Надо ли удивляться тому, что постепенно чувства неприязни и ненависти усиливались. Общаться и нам, и детям с местными жителями, не разрешалось. Как недальновидно относимся мы к своей истории, не стараемся улучшить отношение к нам. Тогда мы еще были могущественным государством и могли бы быть добрее. Но для этого нужна духовная культура, а ее нет у нас ни для чужих, ни для своих.

Мы с мужем жили в разных гарнизонах. Воспоминания остались очень теплыми. Трудности быта - отсутствие воды, туалеты во дворе, баня на железнодорожном вокзале - не пугали. Все семьи летчиков жили очень дружно.

Дети весь день бегали в поле. Это в Белоруссии. Кстати, там было много милых историй с моим сыном, большим проказником. Он, выходя гулять, забирал с собой ключ от входной двери. Мы его наказывали, но он продолжал брать ключ с собой. Уже много позже он рассказал, что ожидал найти в поле какую-нибудь таинственную дверь и открыть ее. Дорога от гарнизона шла рядом с полем, и сын перед полем снимал почему-то сандалии, оставлял их на дороге и так шел в поле, хотя никто из его друзей так не делал. Сандалии пропадали, и он скоро отвык от этой привычки.

У нас с соседкой был общий сарай во дворе, там мы держали кур. У соседки курица неслась, а у нас - нет (вероятно, сказалась моя неопытность при покупке). Стасику было обидно, что наша курица не неслась, и он стал каждое утро приносить по яйцу, сообщая, что наша курица тоже снеслась. Это продолжалось до тех пор, пока соседка не обнаружила, в чем дело.

В Германии, где мы жили позже, Стасик увлекся собаками, у нас жили два больших дратхара - Каро и Ада. Ниночка тоже подросла и подбирала маленьких котят, брошенных недобрыми людьми. Она их очень жалела, и они жили у нас в деревянном ящике. Ниночка поила их молоком, пока они не уходили. А один котенок был горбатый, и она опекала его постоянно до нашего отъезда из Германии.

Во время путешествия в Египет в 1957 году с нами в туристической группе находился композитор Родион Щедрин, тогда еще не женатый на Майе Плисецкой. Как-то в гостинице, в холле, кажется, в Асуане, я села к роялю, играла Рахманинова, после меня Щедрин исполнил что-то из своих ранних пьес. К нам подбежал бармен - немец. Взволнованный, он начал говорить, что меня хорошо учили, но то, что играл «господин», это проявление удивительной души, и если б он узнал русскую душу такой, как у этого большого музыканта, то никогда бы не бежал из своего дома, из Восточной Германии. Я ему поверила. Кстати, он всех нас бесплатно угостил стаканчиком вина.

Каждый период жизни бывает окрашен особой эмоциональной краской. Поразительное явление, даже не знаю, как правильнее выразиться: вспоминаю детство, дом - одно ощущение тепла и света; совсем другое, но тоже очень теплое - жизнь с мужем и детьми в далеких гарнизонах. Или это ощущение мгновений счастья? Все зрительные кадры-картинки имеют разную степень тепла, тепла разного качества - я не могу найти точного определения этого состояния, в которое вхожу, когда вспоминаю то или другое событие.

Отношение к цвету всегда было частью моей внутренней жизни. Помню, металась, когда еще не до конца была мною осознана невозможность существования моего второго брака, несовместимость, которая становилась ужасом, тупиком. В одну из тех ночей увидела сон. Все было сочно-коричневым - какой-то большой коричневый камень, как будто картина в раме, и белые зубья сомкнутой полосой прорезывают коричневый цвет поперек. «Крик камня» - так называлась эта картина во сне. Так цвет мне прояснил, что со мной, в каком состоянии пребывает моя душа.

Цвет, музыка, которая иногда звучит во мне, и что-то еще, то, что я называю эмоциональной теплотой, наполняют воспоминания. Выглядят они просто буквами и словами, но я ощущаю их цвет и тепло, атмосферу, в которой эти воспоминания оживают, становятся объемными и в разной степени дорогими, близкими.

Вечером ложусь спать, в комнате тихо до дальнего звона в ушах. Включаю маленькое радио: с тех пор как живу одна, это мой собеседник каждую ночь. Знаю станции, которые мне нужны, где меня ждут и новости, и размышления и неожиданные встречи, и вдруг знакомые голоса и радость от соприкосновения с ними и тогда возникает (прорывается) поток воспоминаний. Так как-то мне встретился Родион Щедрин, в моей молодости Робик, он говорил из Мюнхена, где теперь живет. Это было давно, но помню неожиданность и радость. На днях слушала о выставке грузинских художников в Голландии, звучала какая-то новая музыка, что-то в ней было знакомое, в тянущихся звуках медленной мелодии, а потом заговорил ее автор - Гия Канчели. По голосу угадала его усталость, слушала разговор и с теплом, и с печалью. Последний раз слышала его тоже по радио, после чудовищной 5-дневной войны России с Грузией. Гия был взволнован, оскорблен, он говорил, что больше в Москву не приедет. Было больно и печально. Вот так живу рядом со своими друзьями прошлого. С кем-то иду по разным дорогам, а с кем-то мысленно совпадаю. В этот раз Гия сказал и о Люле, своей жене, тонкой и мудрой, которую я всегда любила, и тихая радость пришла ко мне от этой встречи.

И так в моих ночных радиовпечатлениях появляются вдруг знакомые голоса. И прошлое соединяется с сегодняшним. И слушаю музыку, какую-то впервые, а какую-то слышала и раньше, в жизни, но не вслушивалась, не вдумывалась, и это новое, ночное впечатление делает ее понятной, открывает глубже. И так все переплетается - и звуки, и голоса, и воспоминания, и мысли, размышления, возмущение, согласие-несогласие и радость узнавания - темнота ночи помогает сосредоточиться, суета уходит и после этих встреч с людьми, с их мыслями, с музыкой, неожиданно для себя засыпаешь.

О многом размышляешь, слушая чужие мысли, знакомясь с ними, соглашаясь или не принимая, и так идет моя ночная жизнь и к утру «вырастаю» с новыми взглядами, новым узнаванием, наполненная самой разной информацией.

Так открылся Пьяцолло, его танго. А было это через Толю Агамирова. В одной из передач «Эхо» сказали, что умер Анатолий Агамиров. Было и неожиданно, и очень больно. Толя был мужественным и энергичным человеком. Знал очень много и обладал прекрасной памятью. Время от времени мы говорили подолгу по телефону обо всем - и о Тбилиси, где он в детстве жил на ул. Махарадзе (около нас) в доме, когда-то принадлежавшем его деду Агамирову, где позже жила семья Филиппа Махарадзе. Я была старше Толи и помнила обо всем, что он рассказывал - Тифлис для нас был общим.

На стене над моей кроватью я повесила пять персидских миниатюр (ксерокопии в рамках) из любимого с детства альбома, изданного в Тбилиси музеем Востока. Яркая танцовщица, девушка с оленем, несколько девушек в национальных нарядах. Смотрю на них и думаю о загадочной Персии, которую знала в детстве, с языком фарси, с великолепными сказками, с персидскими коврами, удивительной миниатюрой. Сегодня это мусульманская страна Иран, во главе которой не шах, а аятолла, где женщины ходят в парандже, где слышно о военных подготовках, агрессии, и ничего неизвестно о культуре как прошлого, так и настоящего времени. Разные лица. Неужели это одна и та же страна? И тот же народ?

Задаю вопросы истории, не ожидая ответа. Неужели исчез теплый, гостеприимный, дружелюбный, щедрый Тбилиси моего детства? Люди те же и в то же время другие. И опять вопрос - что это? Навсегда или период, а те отличительные черты - они кончились, исчезли? И вопросы сыплются один за другим.

Ночью, полной бессонницы и размышлений, которые возникают, рождаются оттого, что я слышу по радио - как беседа Дм. Быкова «Был ли Горький?», или концерт и монолог виолончелиста Миши Майского, и многое разное, и политика, и экономика, и все что слышу, а потому и думаю, чувствую, и это перемежается с физическими ощущениями постоянно болящих ног, и все это вместе становится толчком для мыслей, которые выражаются словами легко, как это не получается высказать вслух, когда мешает какая-то физическая преграда - сам звук, который задерживает ход мыслей. Молча, я, думаю точнее, иная, другая, чем когда говорю, когда не могу ответить собеседнику точно, потому что звук голоса моего задерживает мысль, и я ее теряю, и говорю что-то эмоциональное. А то что хотела сказать - так и не было произнесено. Значит, не смогла вслух донести свою мысль, не была понята и не была истинно той, какая я есть. Ночью мысль идет легко.