Анастас Иванович Микоян

Анастас Иванович Микоян родился в Армении, в деревне Санаин, в одном из живописнейших районов - Лори. Высокие горы, леса, монастыри, внизу, в ущелье река, на берегу ее - город Алаверди. Там с древних времен находились медные рудники, а затем медеплавильный завод. Родился он в 1895 году в семье плотника Ованеса Микояна, его крестили и дали греческое имя Анастас, мать ласково называла его Арташ - это древнее армянское имя ей было ближе (кстати, имя моего отца в метрике тоже Арташес, полное от Арташа). В семье был старший сын Ерванд, две дочери - Воскеат (Воски) и Астгик и младший сын Анушаван (Ануш), известный в России под именем Артем, в будущем главный конструктор истребителей «МиГ».

Мать Анастаса Ивановича - Талита Отаровна (домашние звали ее Тамара, так как библейское Талита не распространено в Армении), насколько я могу о ней судить, незаурядная женщина. Ей было лет семьдесят, когда я вошла в эту семью. Она всегда сидела в кресле, маленькая женщина, вся в черном, в черном платке на голове, и молчаливо перебирала янтарные четки. Говорила очень редко, только с теми из родственников, кто знал армянский язык, и очень скупо, тихим голосом. В семье Анастаса Ивановича внуки ее вниманием не баловали, оживлялась она, когда приезжали сын Ануш и внуки, жившие в Армении.

В воскресенье на даче в столовой Большого дома за длинным обеденным столом под старинной хрустальной лампой-люстрой с висящей деревянной грушей - звонком, в красивой комнате с большим витражным окном собиралась вся большая семья Анастаса Ивановича. Кроме сыновей и невесток всегда бывал и брат хозяйки Гай Лазаревич Туманян. Подавали бутылки две грузинского вина, немножко наливали в бокал Тамары Отаровны. Обычно младший брат Анастаса Ивановича, не скрывавший свою ласковость к матери, к концу обеда просил ее сказать какой-нибудь тост. Она вставала, поднимала бокал и произносила всегда одно и то же в адрес старшего сына: «Живи до ста лет и чтоб с женой умер на одной подушке».

В доме жила и теща, мать жены Анастаса Ивановича, Вергиния Георгиевна Туманян, Вергуш, как ее называли домашние. Она была на несколько лет моложе своей сватьи, активная, общительная, всем интересовалась. С Тамарой они были родственницами и жили душа в душу, последние годы в одной комнате, вспоминали прошлое, в основном говорила Вергуш. Как все кавказские пожилые женщины, она тоже одевалась во все черное, носила черный платок на голове. Тамара временами гостила на даче у младшего сына. Вергуш также изредка жила у второй дочери.

Перед смертью Тамара Отаровна лежала в больнице и за несколько часов до конца сказала младшему сыну по-армянски: «Я так хочу танцевать...». Вергуш скончалась на даче, на несколько дней пережив подругу, но так и не узнав о ее смерти.

Анастас Иванович часто осаживал Вергуш во время ее эмоциональных монологов. Он привык к тому, что женщина в семье должна молчать, как это делала его мать. Его раздражало постоянно высказываемое Вергуш собственное мнение. Я часто с теплой нежностью вспоминаю очень разных женщин: Вергуш - эмоциональную, понятную, и молчаливую, ушедшую в себя Тамару Отаровну, Талиту с четками в руках.

Анастас Иванович был невысок, подтянут, собран, динамичен, с характерным армянским лицом и с блестящими, выразительными глазами, весь, как сжатая пружина. Говоря с собеседником, всматривался живым проницательным взглядом. Красивым его лицо вряд ли можно назвать, если б не глаза - карие, глубокие, светящиеся умом, часто меняющие выражение - от гневного до лукавого. Говорил немного, но быстро, с небольшим восточным акцентом.

В 1946 году встреча Анастаса Ивановича с избирателями прошла в большом зале оперного театра города Еревана. Он выступал, приветствие произнес по-армянски, затем перешел на русский. По-моему, тогда он читал свое выступление по бумаге. В то время все читали. Но много позже, в 60-х годах, я слышала его выступление в Высшей партийной школе для иностранных коммунистов. Он был там после большой поездки по Японии, Индонезии, Бирме и рассказывал о международном положении того региона. Говорил великолепно, убедительно, с историческими фактами, с цифрами, зажигательно - речь его, длившаяся около двух часов, вызвала неподдельный интерес у слушателей. Все оживились, блестящий оратор родился на глазах у всех, его образ совершенно не совпадал с привычным имиджем советских руководителей. Там же после Микояна должен был выступить Хрущев, но он отменил свое выступление, видно, не хотел выглядеть хуже.

Я сидела в зале сбоку, слушатели были в основном латиноамериканцы - их глаза возбужденно горели, они аплодировали после выступления очень долго. Я тоже находилась под большим впечатлением - таким Анастаса Ивановича я еще никогда не видела - открытый, мысли яркие, речь логичная, острая, блестящая. На обратном пути (я ехала в его машине) чувствовалось, что он весь еще в состоянии душевного подъема. Волнуясь, поблагодарила его за то, что он взял меня с собой на эту встречу, и за произведенное впечатление.

Вообще, когда Анастас Иванович был «в ударе», он хорошо рассказывал, подробно и точно подмечал детали, моментально делал анализ, выводы. Слушать его было интересно, независимо оттого, рассказы ли это о начале революционной деятельности или о встречах с Кастро, Кеннеди. В воскресные дни, когда семья собиралась за обеденным столом и приходили брат Анастаса Ивановича его шурин (брат жены), разговоры в основном шли об авиации, так как трое сыновей были летчиками. Брат Анастаса Ивановича, Артем Иванович, был немногословным, улыбался задумчиво, говорил мягко, но твердо высказывал свое мнение. Сыновья-авиаторы спорили друг с другом, и отец их резко обрывал, если видел явную бессмысленность спора. После обеда Анастас Иванович со своими родственниками гулял по парку, они всегда оживленно разговаривали, чувствовались их расположение друг к другу и уважение к Анастасу Ивановичу.

Жившие в Армении старший брат и две сестры Анастаса Ивановича резко отличались от московских братьев и образованием, и интересами, и характерами. Анастас Иванович им помогал материально, не каждый месяц, но помногу. Все они построили дома в родном селе. Квартиры в Ереване им предоставило армянское правительство. У них были большие семьи.

Книг Анастас Иванович почти не читал, только подробные информационные сообщения ТАСС, рабочие бумаги, их бывало много, и на отдыхе на это всегда уходило полдня. Позже, когда вышел на пенсию и стал диктовать мемуары, читал воспоминания государственных деятелей, военных. Помню, как он возмущался первым изданием «Истории Отечественной войны», запомнился факт о ГКО (Государственный комитет обороны). Анастас Иванович сердито говорил: «Что понимают эти авторы? Если нет стенограмм всех заседаний, то это потому, что мы решали проблемы моментально, не было времени на заседания и стенографисток. Возникал вопрос, мы его обсуждали по телефону и тут же принимали решение. Шла война».

Он был очень сдержанным человеком. Только в последние годы стал много рассказывать о прошлом, о Сталине. К сожалению, никто этого не записывал.

А. Микоян прожил большую жизнь, как говорили в народе, «от Ильича до Ильича». Увлекся идеями революции, еще будучи слушателем Эчмиадзинской духовной семинарии, читал там Маркса, много занимался самостоятельно.

Вспоминая Анастаса Ивановича, я всегда думаю о свойственной ему теплой доброжелательности, внимании к людям, которые в той среде встречались очень редко, и в то же время о его, рациональной жесткости.

Беседы с близкими людьми очень оживляли жизнь Анастаса Ивановича, были ему необходимы. С женой, больным человеком, он сохранял чисто формальные отношения: уезжая в отпуск, звонил ей всегда ровно в семь часов вечера, справлялся о здоровье. Она это болезненно переносила, иногда в редком порыве высказаться говорила мне, что его внимание внешнее, что это для других, для проформы.

Анастас Иванович был очень близок со своим братом, Артемом Микояном, и с братом жены генералом Гайком Туманяном, незаурядной и яркой личностью. Он также всегда радостно встречал Льва Шаумяна, сына Степана Шаумяна, известного революционера, одного из 26 бакинских комиссаров. Со Львом Степановичем они всегда много и с удовольствием говорили о политике, о прошлом. Также доброжелательно общителен был Анастас Иванович с мужем сестры своей жены, академиком А. Арзуманяном.

Когда я вошла в семью Микоянов, Анастасу Ивановичу было пятьдесят пять лет. С тех пор и до самой кончины, точнее, до последней болезни его ритм жизни всегда был одинаков. Спал он лет с пятидесяти пяти в отдельной комнате, вставал утром рано, его обычно будила экономка Катя, она приносила ему стакан свежевыжатого апельсинового сока. Умывался, делал небольшую зарядку, одевался и выходил завтракать в столовую. Ел он вообще очень мало, никогда не помню его желания попробовать то или иное блюдо, хотя ему готовили вкусную еду.

Его привлекало то, что полезно, мясо он ел редко, в юности даже был довольно долго вегетарианцем. Завтрак - обычно или шпинат с яйцом, или каша рисовая с тыквой в небольшой тарелке, один кусок поджаренного черного хлеба и чашка кофе с молоком. После завтрака небольшая прогулка по двору (если это не в Кремле), затем садился в машину, которая уже ждала несколько сбоку от парадного входа, и уезжал в Кремль на работу. В машине он сидел впереди, сзади охранник. Помню одного из них, Крюкова, в дальних поездках он был невероятно внимателен к Анастасу Ивановичу, следил за его одеждой, своевременным приемом пищи и т.д. Потом спился и довольно рано умер. Долгое время ездил с Анастасом Ивановичем В. Черняев, он был начальником его охраны, интеллигентный человек, отличавшийся от всех окружавших Микояна чекистов. Были милые молодые ребята Валя, Коля Лукин и другие. Они часто после смерти Анастаса Ивановича навещали меня.

Никто из охранников никогда не вмешивался в семейные дела, все отличались доброжелательностью, но сохраняли дистанцию. Наши маленькие дети их очень любили. Приближенная охрана была, кажется, из четырех человек, остальные - сменные дежурные у ворот.

Комендантом, на котором лежали все хозяйственные функции - оплата продуктов и прочих расходов, - был В.И. Даранов, несколько лет назад он скончался от гипертонии. Начальником секретариата у Микояна работал А. Барабанов, очень преданный ему человек, но малообразованный, хитроватый. По вопросам экономики, его связям с Политбюро главным помощником являлся Василий Васильевич Чистов, человек высокообразованный и интеллигентный, кстати, большой любитель птиц. Когда мы бывали в Пицунде, он рано вставал, ловил птиц, окольцовывал и отпускал. Дома у него тоже жили птицы. Он был мягким, уступчивым, знающим профессионалом-экономистом. Жена его - тоже образованный человек - работала в Музее музыкальной культуры имени Глинки.

В приемной у Анастаса Ивановича в Кремле обычно подходили к телефону дежурные Ф. Лобочкин и П. Щибрик. Они сменяли друг друга, работая сутками. Я их хорошо знала. Когда мой муж задерживался по субботам в Кубинке, а я оставалась с ребенком на даче в Усове и беспокоилась об Алеше, который очень лихо ездил на машине, звонила после двенадцати ночи Щибрику или Лобочкину. Они узнавали, прошла ли машина с номером таким-то по трассе Минского шоссе в Москву, и сообщали мне, что все в порядке. Я спокойно засыпала. Обычно это повторялось каждую неделю, и с этими дежурными я была в добрых отношениях из-за частого телефонного общения. Сотрудники вокруг Анастаса Ивановича работали годами, он был к ним доброжелателен и терпим. Относился ко всем с уважением.

Видела их иногда на аэродроме, если улетал Анастас Иванович один, и мы провожали его, или когда мы уезжали с ним на отдых вместе.

Те чекисты, которые охраняли территорию, стояли на воротах в городе и на даче, все были очень приветливы по отношению к нам и детям.

К Анастасу Ивановичу они относились с уважением и почтительностью. На отдыхе охранники жили обычно не в нашем доме. Когда Анастас Иванович гулял, шли сзади так, чтобы не попадаться на глаза, в одно и то же время работали три-четыре человека. Не помню сейчас, был ли период, когда Анастаса Ивановича сопровождала еще одна машина с чекистами. Последние годы, когда Микоян ехал из Усова в Кремль, он останавливал машину, если видел на дороге местных жителей с поднятой рукой, и довозил их до Москвы.

Сейчас мы с дочерью живем в селе Знаменское - построили дачу. Это место нам подсказали бывшие чекисты из охраны Анастаса Ивановича, кое-кто там живет, приходят к нам, сердечно его вспоминают.

Обедал Микоян на работе. Как он сам иногда говорил, это была овощная закуска, немного супа и мясо или рыба, на сладкое летом арбуз, дыня. В воскресенье на даче обычно готовили или суп лобио (красная фасоль), или кавказский куриный суп - чихиртма (бульон со взбитыми яйцами, луком, зеленью), или щи, любил он суп из молодой крапивы или щавеля. На второе - голубцы с мясом, из капусты или виноградных листьев (долма), плов или котлеты. Деликатесов никаких не было. На столе стояли бутылки две сухого грузинского вина, минеральная вода боржоми, всегда много солений - делали дома по рецепту бабушки Тамары, особенно Анастас Иванович любил квашеную капусту с перцем.

Анастас Иванович много гулял, говорил, что ходить быстро полезно - лучше работает мозг.

Под Москвой, если ехать по Рублевскому шоссе, а потом повернуть налево на Успенское, начинается прекрасный лесной район. Там до революции строили загородные виллы. Позже, после установления советской власти, это было лучшим местом отдыха. Таким оно остается и до сих пор. Здесь находятся дачи членов правительства, а теперь и бизнесменов, «новых русских» - вдоль дороги построены дома-замки.

Там, где начинается развилка на Рублево-Успенском шоссе, вправо дорога в лес, после которого берег Москвы-реки и сама река. В этом лесу несколько дач, одна из них до 1937 года принадлежала видному политическому деятелю Карахану, женатому на балерине М. Семеновой. На этой даче позже жил Берия. Недалеко от нее дача маршала Жукова, на другом берегу Серебряный Бор, тоже привилегированный дачный поселок, но ниже рангом.

По Успенскому шоссе (влево) друг за другом стоят деревни - Раздоры, Барвиха, Жуковка, Усово, Калчуга. В конце Барвихи, если повернуть направо к реке, была дача Е.П. Пешковой - жены М. Горького. Сам он, пока был жив, занимал большую дачу с огромным участком в конце шоссе, уже после моста на Николину гору, после села Успенского, там, где сейчас Горки-10 и конный завод.

В Барвихе большой кооперативный поселок - влево к лесу, вдоль полотна железнодорожной ветки, ведущей до Усова. Когда-то получить право на постройку или покупку в этих местах дачи было привилегией узкого и очень замкнутого круга лиц. Вначале это была одна группа власть имущих, лет через десять-пятнадцать другая. Там находятся дачи родни Брежнева, дочерей бывшего министра нефтяной промышленности Костандова, бывшего председателя Государственного банка Алхимова. Не хочу называть фамилии всех людей, кто живет в этом поселке. Рядом с этим привилегированным кооперативным сообществом стоят академические дачи. Шостакович купил здесь дом у академика Алиханова, сейчас в нем живет дочь Дмитрия Дмитриевича, а его жена Ирина Антоновна построила себе там же над гаражом маленький уютный домик, недалеко от дачи Мстислава Ростроповича, на территории которой жил какое-то время А. Солженицын. Рядом дача академика Кириллина, он занимал высокую должность, но был снят за поддержку Сахарова. Недалеко дача А. Сахарова, где жили его дети. И еще несколько известных ученых имеют здесь дачи.

У въезда в Барвиху, по левую сторону шоссе, рядом с линией электрички, на поле построены новые дачи из красного кирпича, двух-трехэтажные. Целый поселок, восемь-десять домов. Строит государственная организация для людей с деньгами.

Барвиха переходит в деревню Жуковка и железнодорожную станцию Ильинское. Там, в Жуковке, в лесу, ближе к ветке Москва-Усово, находится огороженный дачный поселок, который до последнего времени принадлежал Совмину СССР.

В деревянных коттеджах отдыхали от трудов праведных высшие сотрудники аппарата Совмина и чиновники, приближенные к власть имущим. Там же жили до своей смерти Надежда Алексеевна, невестка A.M. Горького, мать его внучек, которая почему-то пользовалась особыми льготами; опальный Молотов - уже при Брежневе; дочь и внук Сталина (Светлана и ее сын Ося с женой); Артем Сергеев и другие. Сейчас большую часть домиков приватизировали, а проще - за заниженную цену купили высокопоставленные чиновники. Открыта очень дорогая школа.

После Жуковки недалеко от деревень Ильинское, Петрово-Дальнее, расположены госдачи чиновников не самого высшего ранга. Там перед смертью жил Никита Хрущев. В тех же краях находится Архангельское. Там, в бывшем имении князей Юсуповых, в прекрасном дворце с конца 40-х годов существует санаторий для высшей военной элиты. Рядом, вдоль Москвы-реки стоят госдачи крупных военачальников и собственные дачи маршалов Шапошникова, Тимошенко, Хрулева.

Но вернемся обратно к Жуковке. По правой стороне в лесу - бывшая дача Фурцевой, за которую она была наказана. Недалеко дача известного в 50-е годы хирурга Бакулева, президента Академии медицинских наук СССР. Там живет его дочь, ее первым мужем был сын партийного главы Азербайджана Джафара Багирова, расстрелянного по указанию Хрущева в 1954 году.

Через дорогу, ведущую на мост к Ильинскому, был дачный участок ЦК партии, тоже охраняемый, для ответственных работников на уровне заведующих отделами ЦК. В этом же лесу находится имение Огаревых, построенное в XIX веке, там жил одно время Хрущев, потом построил новую дачу. С него, кстати, начался бум строительства дач, так как ответственные работники его периода и позже не хотели жить в старых домах.

Ближе к деревне Калчуга, построили гостевую дачу. Недавно в 2010 году у станции Усово построили монастырь.

Там же, у деревни Калчуга, после конечной станции электрички Усово, за высокой старинной кладки кирпичной стеной стоят четыре здания - Большой, Малый, Третий дом, кухня, сооруженные в начале XX века.

Майндорф построил много прекрасных строений в Барвихе и дальше по Успенскому шоссе. У него купил дом армянский промышленник Зубалов. Эта загородная вилла Большой дом - была, когда мы в ней жили, очень красива. Готический замок из красного кирпича: мраморные входы с трех сторон; мраморные лестницы на второй этаж и в подвал; вестибюль, холлы, стены, обшитые красным деревом, мореным дубом на них - мраморные медальоны итальянской работы - Мадонна с Младенцем в холле и пейзаж на стене на лестнице, ведущей наверх; в конце лестницы большой французский гобелен на стене; мраморные камины на первом и втором этажах.

На первом этаже четкая утилитарность замысла скрывалась гармонией и изяществом архитектуры и дизайна. Дом был уютным, красивым, нарядным, с неброскими цветными витражами на двух угловых окнах в бильярдной со старинной матовой хрустальной люстрой в столовой, обшитой мореным дубом, с балками на потолке и с широкой полкой на стенах по трем сторонам для ваз и настенных блюд. В буфетной - стенной светлого дуба резной посудный шкаф от пола до потолка; рядом широкий умывальник - мойка; две двери в комнатки для служащих и дверь к черному ходу в коридорчик. Из него выход во двор, а там несколько шагов до двухэтажной кухни в том же готическом стиле. Все добротно, просторно, разумно и красиво. Нигде ничего лишнего. Поразительно, как в этом комплексе построек вкус не подвел строителей. Так трудно сочетать все компоненты. Древние говорили: «Не мог сделать красиво, сделал богато», - это о противоположном, о том, как стали строить при Хрущеве.

Казенной безвкусицей, аляповатой пышностью в сочетании с однообразием отличались дачи 60-х годов, построенные для правительства в Пицунде, особняки на Воробьевых горах, новые госдачи на Успенском шоссе. Привычный набор колонн, лепнина, отсутствие гармонии в пропорциях, дешевый блеск дорогих люстр - ни капли выдумки, творческой фантазии. Архитекторов подбирали самых средних - они были понятливее и послушнее, так же подбирали и врачей.

На строительство при Хрущеве и Брежневе тратились огромные деньги. В Москве, где так много прекрасных особняков - Морозова, Рябушинского и других, архитектор, не ограниченный в финансах, мог создать архитектурные шедевры, украсить город. Но невежество, тупоумие, связанность, зависимость, плохой вкус новым правителям казались нормой, они сами видели именно так, потому стандартная пошлость их удовлетворяла. Это был их уровень. Впрочем, что удивляться - все помним реакцию Хрущева на выставку в Манеже, его крики и страх окружения. Соцреализм, процветавший в нашем искусстве и поддерживаемый властями в архитектуре, казалось, был близок Корбюзье, Райту, но о них забыли и строили просто эклектику.

О даче Зубалова писала Светлана, дочь Сталина, а также Владимир Аллилуев. В 20-30-е годы там жили члены правительства: Дзержинский, Ворошилов, Сванидзе (родня первой жены Сталина), Енукидзе, Гамарник, Микоян и кто-то еще. К 40-м годам остался один Микоян с семьей. В 50-е годы, когда сыновья обзавелись семьями, в Малом доме жили старший и младшие сыновья. В Третьем доме, где находились хозяйственные помещения, на втором этаже сделали квартиру из шести комнат и кухни, разделенную коридором, неуютную, как казарма, там жили два средних сына с семьями. Обедали в Большом доме все вместе, там же был вечерний чай. Летом накрывался стол на полянке у Большого дома.

Воскресные дни всегда были обязательными для сбора семьи - не дай бог опоздать к обеду! Непременно приезжали братья Анастаса Ивановича и Ашхен Лазаревны, муж сестры Ашхен Лазаревны - директор Института мировой экономики А.А. Арзуманян, был молчаливым и порядочным человеком. Как-то, когда создавалась хрущевская программа партии, я спросила у него: неужели они правда рассчитывают в 1980 году построить коммунизм? Он ответил: «Конечно, нет, это нереально, но Хрущев не хочет слушать, и мы вынуждены писать так, как хочет он». Вот так просто готовились серьезные документы, реальность не соответствовала обещаниям, планам. И все сильнее расходились ножницы теории и практики.

Анастас Иванович был очень патриархальным человеком: большая семья, родня, внуки, дети, бабушки - весь род должен быть вместе. Внимательно и строго относился к воспитанию внуков, уделял этому все свое свободное время.

Каждый отпуск он брал с собой своих десятерых внуков с няней в Пицунду или Мухалатку (Крым), приучал их к дисциплине, воспитывал в них бесстрашие, учил прыгать в море, плавать, жить дружно в коллективе, есть все, что дают. Помню, после поездки в Китай Мао Цзэдун, заметив его интерес к китайской пище, прислал в Москву на время повара с продуктами, и дня два у нас был китайский стол. Анастас Иванович требовал, чтобы все всё пробовали, как взрослые, так и дети. «Люблю - не люблю к еде не имеет никакого отношения», - часто повторял он.

Анастас Иванович был незаурядным человеком, безусловно умным и проницательным. Жизнь при Сталине, вероятно, закалила его, сделала сильным. Он заботился о десятерых внуках постоянно. Анастас Иванович знал наши проблемы и не был к ним равнодушным. Мы с ним в 60-70-е годы много и по-доброму общались. Помню, когда родился сын, мы гуляли с Анастасом Ивановичем по парку на даче, я спросила, как воспитывать детей. Его ответ был неожиданным: «Надо учить их видеть и любить природу, животных, растения».

Анастас Иванович был волевым человеком, с огромной выдержкой и от окружающих требовал осмысленных поступков и четко выраженной мысли. Когда мне предстояло о чем-нибудь говорить с ним серьезно, я обдумывала каждое слово. Он гулял в парке у дома по дорожкам в любую погоду, одеваясь в зависимости от нее, вышагивал по два три часа и всегда размышлял, что было заметно и по походке, и по четкому ритму. В последние годы жизни на Воробьевском шоссе, уже когда он был одиноким, обычно утром мы гуляли с ним вдвоем по дорожкам за домом. Я читала ему вслух «белый ТАСС» - информацию, печатавшуюся только для узкого круга руководства. В Пицунде он садился в лодку, греб сам, а я или его секретарь читали ему газеты, «белый ТАСС».

Обычно на даче в воскресенье смотрели фильмы - экран помещался на стене бильярдной, а будка за гостиной у веранды. Летом, на отдыхе, фильмы показывали почти каждый вечер. Анастас Иванович любил театр и ходил на спектакли с нами, а позже с внуками обязательно. Я думаю, к театрам он привык при Сталине, так как тот придавал им большое значение.

Любил гулять с детьми и по дачному парку, и за воротами в лесу, ходили к Москве-реке. Зимой он иногда сам возил их, еще маленьких, на санках. Следил, чтобы все умели кататься на коньках, лыжах.

Помню, как он смотрел на даче на клумбу нарциссов и задумчиво сказал: «Я очень люблю цветы, удивительные это создания».

Много мелочей хранит память, например, о кофе с лимоном. Однажды иранский посол угостил его кофе с лимоном. Анастас Иванович был голоден и налил в кофе молока, ломтик лимона взял в рот. Хозяин ему деликатно подсказал, что кофе пьют или с молоком, или с лимоном. Он это запомнил.

Последние годы жизни, уже будучи на пенсии, Микоян отдыхал на государственной даче в Новом Афоне (она была менее престижной), говорил о деревьях, знал разные породы.

В его спальне и кабинете на стенах висело много фотографий. Сыновья, внуки и снимки из ранней молодости со Сталиным, Ворошиловым, Орджоникидзе. Он ничего не менял, говорил: «Это мой мир, сюда не должны приходить посторонние».

В последние годы, гуляя по дорожкам правительственной дачи в Пицунде, построенной при Хрущеве с неоправданным купеческим размахом, непроизвольно проводил параллели, сравнивал их со скромностью дач Сталина.

Как-то долго гуляли, и он с горечью рассказал, что жена его, Ашхен Лазаревна, после гибели сына Володи на фронте около года с ним не говорила. В начале войны просила уберечь детей от войны, он объяснял, что не может сохранить своих, когда гибнут чужие дети. В минуту откровения было заметно, как тяжело ему об этом говорить, в то время он страдал из-за гибели сына не меньше.

В Зубалове, в Большом доме, в спальне Анастаса Ивановича над кроватью висела небольшая фотография жены - красивой молодой женщины со строгим лицом. Глядя на эту фотографию, я понимала, что такую женщину он не мог не полюбить. Когда юного Анастаса отец привез учиться в Тифлис в известную гимназию Нерсисяна (кстати, эта школа дала очень много талантливых выпускников), то отец снял угол у троюродной сестры жены - Вергинии. Муж ее, Лазарь Туманян простой рабочий, был, как и Микояны, уроженцем Лори, дальним родственником классика армянской литературы Ованеса Туманяна, жившего в Тифлисе. В конце XIX - начале XX века многие армянские интеллигенты жили в Тифлисе.

У Лазаря и Вергуш были три дочери и сын. Старшая Ашхен - строгая и замкнутая девушка, готовилась стать педагогом. Анастас скоро серьезно увлекся ею, но скрывал свои чувства. Когда же решил связать с ней свою жизнь, поговорил с ее матерью. Вергуш всегда вспоминала свой ответ: «У Ашхен трудный, упрямый характер, лучше откажись от этой мысли». Но юноша настоял на своем.

Характер у жены Микояна был сложный всю жизнь, но она - человек редкой честности и высоких нравственных устоев. Много случалось в ее жизни потерь, драматических ситуаций, к шестидесяти годам она уже была тяжело больна. В ноябре 1962 года Ашхен Лазаревна, проснувшись утром и сев на кровати, внезапно умерла. Анастас Иванович был в это время на Кубе.

8 февраля 1998 года Евгений Примаков, в день памяти покойной жены Лауры, который он отмечал, собирая всех друзей семьи, рассказал о своей встрече с Фиделем Кастро на Кубе и о том как Фидель делился воспоминаниями о Микояне.

«Были напряженные дни Карибского кризиса, - Фидель говорил образно. - То мне выламывали руки - установи ракеты, то выламывают руки - надо снять». Кастро на уступки не шел. На переговоры приехал Микоян. Движения не было. Внезапно из Москвы пришло экстренное сообщение о смерти жены Микояна. Фидель ему сказал: «Я распорядился, самолет сейчас же будет готов к вашему вылету». Микоян молчал, потом ответил: «Я никуда не уеду», - и отошел к окну. Фидель смотрел на него, проходили минуты, Микоян продолжал стоять у окна, глядя на океан. По щеке Микояна медленно скатывались слезы. Фидель рассказал: «Решение я принял в эти минуты и вечером на переговорах сообщил о своем согласии убрать ракеты». Вот как это было. Сильно, по-мужски, два громадных человеческих духа. Они были равны на высоте, которой редко достигают люди. Только одиночки. Такие моменты не забываются, Фидель помнил и поделился с тем, кто поймет. И еще сказал, вспоминая о последней поездке в Москву. На его просьбу повидать Микояна из ЦК КПСС пришел ответ: «Встреча Ф. Кастро с пенсионером А. Микояном нецелесообразна».

Похоронили жену Микояна без него, Хрущев не пришел на похороны, поместили некролог в газете за подписью Льва Шаумяна, близкого семье человека, прошла официальная панихида, похоронили ее на Новодевичьем кладбище, у могилы отца, матери, сына, свекрови. Когда скончался А.И. Микоян, его похоронили рядом, там же лежит и их третий сын, отец моих детей, Алеша. В марте 2010 года умер младший сын Микояна Серго. Он похоронен там же, у могилы его первой жены Аллы Кузнецовой.

Когда Анастас Иванович прилетел с Кубы, он сразу поехал на кладбище, а потом, вернувшись домой, стремительно поднялся на второй этаж, где был в гостиной киноэкран. Комендант Даранов ему сказал, что похороны сняли на пленку, и Анастас Иванович хотел посмотреть кадры один. Мы ушли в кинобудку. Небольшой эпизод прощания кончился. Анастас Иванович с гневом ворвался в будку «Почему прервали?» Ему ответили, что это все. Он ушел.

В ночь на Новый 1962 год я была в своей комнате одна, решила никуда не выходить. Неожиданно часа в три-четыре стук в дверь, вошел Анастас Иванович, он вернулся из Кремля. «Почему ты никуда не пошла? Не надо оставаться одной, это неправильно». Был он явно рассержен. С тех пор Анастас Иванович приглашал меня на все встречи Нового года в Кремле, на некоторые приемы и театральные премьеры. Вспоминаю его с благодарностью - в семье мужа только он проявлял ко мне заботливость и участие. Микоян никогда не помогал материально, хотя после ухода мужа эти трудности возникали, но заботу о здоровье, о самочувствии - проявлял всегда.

Был Анастас Иванович разным. В трудный для меня период, когда снимали с работы моего дядю, Анастас Иванович, узнав, что я собираюсь ехать в Ереван, позвал меня к себе и сказал, что ехать мне не разрешает, так как Хрущев ненавидит Арутинова, может его арестовать, и он не хочет, чтобы там в это время был кто-то из его семьи. Мы говорили часа четыре. Я твердо стояла на своем, он приводил доводы вплоть до «это не твои родители, ты не должна ехать». Я отвечала: «Они мне больше, чем родители, я поеду». К концу словесной борьбы я, уже почти сдаваясь под напором его резких, недобрых аргументов, посмотрела ему в глаза и сказала: «А если бы такое случилось с вами и дети, которых вы воспитали, к вам не пришли?» Он ответил неожиданно: «Езжай».

По возращении из Еревана старалась избегать его. Этот разговор долго оставался в памяти. Но иногда, встречаясь с Анастасом Ивановичем глазами, чувствовала его доброжелательность, понимала, что он ценил во мне мою преданность родным.

Он очень был огорчен, когда мой муж, его сын, решил уйти к другой женщине. На меня Анастас Иванович сердился, что мужа без борьбы отпускаю. Он сказал: «Я его разжалую, из генерала он станет лейтенантом, пошлю в Сибирь». Я в ответ: «Пусть уходит, если любит другую. И не надо его наказывать. Это ваш сын, вы все равно его потом простите. Лучше я с детьми уйду».

Уйти из семьи мне Анастас Иванович не разрешил. Переживал за мою судьбу. Алешу с его новой семьей никогда не принимал, мои дети и я были всегда согреты его теплом и заботой. Алеша потом расстался с той женщиной, искал счастья, покоя, женился снова, родился сын, но все было непросто.

Помню, как мы с экономкой Катей собирали Анастаса Ивановича в Америку, на похороны Джона Кеннеди. Приготовили смокинг и брюки в узкую полоску (их сшили срочно в ателье Легнера). Вернулся Анастас Иванович взволнованный - ему приходилось близко общаться с Джоном Кеннеди, и он искренне переживал преждевременную трагическую смерть молодого, энергичного и симпатичного ему президента. После возвращения часто вспоминал Жаклин Кеннеди, его поразили ее выдержка, красота и мужество. Он сказал ей об этом, прощаясь, а Жаклин преподнесла ему на память золотую монету-медаль с изображением мужа. Медаль осталась у меня, это подарок Анастаса Ивановича.

Вспоминается масса эпизодов, каких-то деталей, которые и были нашими отношениями.

Грустно и драматично окончилась жизнь Анастаса Ивановича. После вынужденного ухода на пенсию он жил на предоставленной ему последней даче по тому же шоссе, после Успенского, не доезжая совхоза «Горки-10». Уютная деревянная двухэтажная дача, недалеко река, место ему очень нравилось. Он говорил: «Хотели меня наказать, а мне в моем возрасте еще лучше - открытое место без елей и сырости».

На даче зимой он жил один - летом внуки были с ним, а зимой приезжали только на выходные. Потом все повзрослели, появились свои интересы. Сыновья и невестки приезжали все реже. Приблизилась к нему сотрудница его канцелярии, когда-то она работала там же, но далеко от него. Как говорится, «свято место пусто не бывает». Она официально имела какую-то должность при нем: то ли секретарь, то ли помощник, работала, вероятно, и на себя (прежде всего), и на госбезопасность. Как-то один из сыновей сказал отцу, что эта женщина играет незавидную роль и ее надо отдалить, Анастас Иванович ответил - «Я знаю, а ты можешь ее заменить?» Да, она вела хозяйство, следила за лекарствами, печатала его воспоминания, а дом, когда он умер, оказался просто пуст, тут уж все до банальности естественно.

За несколько месяцев до последней болезни он позвонил: «Приезжай». И я поехала на машине Министерства культуры, которая обслуживала мужа. Анастас Иванович был очень рад, приветлив, мягок, говорили немного, но от него шла ласковость, что таким я его и запомнила навсегда.

Когда Микоян умирал, мне позвонила его лечащий врач Клавдия Петровна, и я с детьми поехала к нему в больницу. Он уже был без сознания. Правительство хотело похоронить Анастаса Ивановича без шума. Обычно людей такого ранга провожали из Колонного зала и хоронили на Красной Площади. Но Брежнев распорядился не устраивать демонстрации. Предоставили для прощания зал Дома ученых, военного оркестра не было; хоронить его решили на Новодевичьем кладбище, рядом с матерью, братом, женой и сыном.

Узнав от мужа В. Кухарского, что из ЦК в Министерство культуры пришло указание не приглашать оркестр, я позвонила дудукисту Дживану Гаспаряну, который был на концертах в Москве, и попросила его сыграть у гроба Анастаса Ивановича. Пусть он уйдет под звуки родных напевов. Дживан играл, а я положила в карман Анастаса Ивановича прощальную записку на армянском языке.

Брежнев приходить в Дом ученых не собирался. Однако, получив огромное число телеграмм с соболезнованиями от многих глав правительств, после звонков из посольств с вопросами, куда и когда можно прийти выразить свое последнее уважение выдающемуся государственному деятелю (у всех свежа была в памяти его роль в развязке узла между Москвой, Кубой и США), правительство срочно распорядилось прислать оркестр, придать соответствующую форму похоронам. Приехал сам Брежнев и, естественно, его «сотоварищи».

На похороны пришло много людей, но еще больше в зал Дома ученых не попало - ближайшие улицы по Кропоткинской были оцеплены милицией.

У меня сохранилось много воспоминаний о Микояне, но обо всем не расскажешь.

В течение сорока лет Анастас Иванович был в числе главных руководителей советского государства. Все это время было невероятно сложным: строилось государство и становление его было сопряжено как с высокими достижениями, так и с трагическими событиями. Ум, воля, характер, энергия, вера в победу социализма, умение ладить с людьми - качества, свойственные Анастасу Ивановичу с юности и сопровождавшие его всю жизнь, делали его не только одним из главных, но иногда и единственно необходимым участником исторических событий.

Особенно проявились организаторские черты Микояна в годы Великой Отечественной войны.

Так было и в период развития промышленности и внешней торговли, и в период Великой Отечественной войны, в ГКО и позже, в Карибском кризисе.

Обязанности у него была самые широкие, особенно в годы войны и после нее, что было вызвано его выдающимися организаторскими способностями. Запомнился мне эпизод о ГКО. Когда вышло первое издание «Истории Отечественной войны», Анастас Иванович прочел ее и был расстроен тем, как описывалась работа ГКО. Он сказал: «Эти авторы думают, что у нас сидели стенографистки и всё записывали. А раз нет записей, значит, не было и работы. Мы были так заняты, что все вопросы решали тут же по телефону, без стенографисток и записей».

Как член Политбюро он не просто был в курсе всех проблем и дел в государстве, а знал все досконально, так как был востребован особенно в сложных ситуациях. Я не буду перечислять все обязанности, возложенные на Анастаса Ивановича во время войны, за которые он отвечал лично. Будучи в предвоенное время наркомом Наркомвнешторга, он уже тогда проявлял организаторский талант и умение добиваться нужных результатов. А во время войны обязанности расширялись постоянно. Была создана Ставка Главного командования Вооруженных Сил. В ней Микояну как советнику приходилось решать вопросы оборонного характера. То, что до войны относилось к обязанностям Комитета обороны. Была создана Комиссия бюро СНК СССР по текущим делам, которая на ежедневных заседаниях принимала решения неотложных хозяйственных вопросов. В нее также входил Микоян, вторым лицом после Вознесенского.

Уже в середине 1941 года был образован ГКО (Государственный Комитет Обороны). Колоссальная работа проводилась по эвакуации на Восток промышленности и других производственных сил. Председателем комиссии по эвакуации был Микоян. Позже был создан при СНК СССР Совет по эвакуации, где был назначен заместителем председателя Анастас Иванович.

Трудно представить, какая огромная работа ложилась на этот Совет, в связи с чем был образован Комитет по эвакуации вглубь страны из прифронтовых районов самых разных заводов, сырья, продовольствия, скота и т.д. Председателем Комитета стал Микоян. В это же время он был и председателем Комитета по разгрузке железных дорог. Сложно себе представить масштаб работы по всем этим проблемам. Эвакуация людей, культурных ценностей, заводов и т.д. - целая огромная страна была перенесена на сотни, тысячи километров вглубь. И все это требовало постоянной, ежечасной напряженной работы.

Планы реализовывались с исключительной точностью. Был создан Комитет продовольственного и вещевого снабжения Красной Армии под руководством Микояна. Оглядываясь на колоссальный круг обязанностей Микояна, понимаешь, какой необычайной трудоспособности это требовало, какого постоянного напряжения и главное - достижения результатов. Всего не перечислишь.

А обеспечение армии теплой одеждой? Этим занималась вся страна. Помню, как в Армении женщины в селах вязали шерстяные носки, варежки. Все это было для фронта. Работа Анастаса Ивановича в годы войны была отмечена - в 1943 году ему присвоили звание Героя Соцтруда.

Преданность делу, ум, энергия, работоспособность, достижение результатов вызывают желание низко ему поклониться.

На Микояне лежало и снабжение Ленинграда во время блокады. Всего описать невозможно. Сложнейшие проблемы, в том числе осуществление строительства бензопровода по дну Ладожского озера. На нем была огромная ответственность, связанная с поставками по ленд-лизу. Сложные переговоры с союзниками, характер и сроки поставок, в которые входили и самолеты, и “студебеккеры”, и продовольствие.

Кстати, помню в 1944 году постоянный ночной гул от проходивших по Еревану студебеккеров из Ирана в сторону Военно-Грузинской дороги.

Обо всем написать не смогу. Думаю, что тот небольшой отрезок времени, касающийся периода войны уже показывает роль Анастаса Ивановича в достижении победы благодаря тем его качествам, о которых уже упоминалось.

А выход из драматических событий Карибского кризиса раскрывает уникальные качества незаурядного государственного деятеля.

Что было бы, если бы не его ум, тонкость дипломатических переговоров с Кеннеди, терпение и понимание характера Ф. Кастро, умение находить компромиссы, и в итоге приходить к цели, постепенно и убедительно добиваясь ее.

Анастас Иванович вспоминал о разговоре с Джоном Кеннеди, тот очень тепло говорил о Кастро, его преданности революционной идеи и о других качествах характера. Анастас Иванович еще добавил: «Уверен, что Кастро вам бы очень понравился и даже увлек бы своей преданностью идеей». Кеннеди очень внимательно слушал и сказал: «Это очень близко моему брату Роберту, вероятно, Кастро увлек бы его».