Смерть в Кунцево
Тяжело болел и умер мой муж В. Кухарский. Уже похоронив его, я вдруг захотела написать о нас с ним, о его последних днях. Писать от первого лица не могла, не было сил.
- Как жалко этого бедного юношу, у него очень болит нога.
- А кто этот юноша?
- Вон там, лежит на улице Горького, мой двойник, у всех есть двойники.
- А у тебя болит нога?
- Нет, сейчас не болит.
Ей стало холодно. Казалось, душа его отделилась от тела. Весь день она сидела рядом с его кроватью в больничной палате, нога с черными пятнами гангрены усохла, была ледяной. Он все время жаловался на холод и страшную боль. И вот только сейчас, к вечеру, затих.
Она сидела молча. Как это могло случиться? Одну ногу он потерял на фронте в девятнадцать лет, всю жизнь ходил на протезе или на костылях, никогда не чувствовал себя инвалидом, вернее, не желал чувствовать. И вот пять лет назад начал темнеть палец на ноге. Ампутировать ногу он не хотел, доставали лекарство для вливания - немецкий вазопростан, это задерживало процесс. Этим летом снова провели курс лечения, но появились сильные боли, они не утихали. Профессор, который несколько лет назад делал шунт артерии ноги, предложил лечь в больницу, снова обследовать проходимость сосудов и принять решение об операции. Он планировал сделать шунт от ключицы к бедру. Уезжал на десять дней в командировку, дал указание подготавливать мужа к операции: «Пусть ест что хочет, дайте ему водочки, он должен быть крепким, а у врачей здесь все нужные лекарства есть, они тоже будут делать все, чтобы к операции он окреп». И уехал.
Жена готовила ему бутерброды с ветчиной, которую он любил, но последнее время они не могли ее покупать, не было денег - пенсии не хватало, сбережений не было, он тяжело переживал новое время. Он сказал, что есть не будет, попросил закутать еще теплее ногу, сухо сказал: «Что бы я делал без тебя». - Она не удержалась, ответила: «Почему это понимается в крайние моменты?» Говорила, сама ругая себя за неумение промолчать. Он, как обычно, огрызнулся...
Погода была осенняя, ветреная, в одно из посещений она простыла, начался сильный бронхит, два дня вместо нее ходила ее дочь от первого брака, которую он нежно любил, носила ему еду, но он не ел, не было аппетита, водки не хотел, начал заговариваться. Наутро пришла жена, он часто отключался, дремал, жаловался на ледяной холод в ноге, которую она укутала двумя его шерстяными свитерами. Похудевший, напуганный, полубредил, стонал от страшной боли. Потом утих, и вот: «Бедный юноша...».
На другой день она пришла рано для разговора с врачами, было ясно, что нужно спешно принимать какое-то решение. Разговор состоялся трудный. Лечащие врачи видели выход только в ампутации, идею профессора-консультанта считали фантазией, прекратили вливания, полностью оставили его самого справляться, и он окончательно ослаб. Они ссылались на то, что он не их профиля. После горячего спора жена согласилась на ампутацию ноги. Другого выхода не было. Дома вечером она механически набрала номер домашнего телефона профессора. Неожиданно ответил его голос. Она сказала: «Решили через два дня ампутировать ногу». Он ответил: «В девять утра я буду там».
В девять часов утра она была в больнице. Пришел профессор, сразу увидел резкое изменение состояния больного. Сказал: «Готовьте сейчас же к операции». Жену спросил, согласна ли на шунтирование: «Это, конечно только один шанс, но он есть». Она ответила согласием.
Вечером операция кончилась. Перевезли в реанимацию. К нему не пускали: «Это не для слабонервных», - отказали легкие, почки, весь был на аппаратах. На третий день она вошла. В палате, поделенной белыми полотняными ширмами, лежали несколько больных, две сестры у длинного стола у противоположной стены что-то все время делали. В соседней комнате дежурили три врача. Он то узнавал, то заговаривался, спрашивал, в каком они городе, вспоминал вдруг их горячую любовь, которая давно угасла. Сейчас его голос снова был полон желания, он говорил с ней так, как когда-то, звал ее жадно и тут же замолкал. Была ли она рядом? Понимал ли он? Иногда он узнавал ее. Она просила его выпить воды, он не хотел. Тогда она еше не понимала, что это уход, думала - тяжелая болезнь. Ждала, что начнет есть, станет поправляться.
Он стонал, ругал сестер, жаловался, что ночью не делали уколов, он не мог заснуть и мучился от боли. Минутами был полон ясности, но тут же это кончалось, как волны: прилив - отлив.
Жена стояла у борта кровати, стула там не было. Она понимала свое бессилие и стыдилась этого. Рядом лежал ее муж, он как будто летел в пропасть, все дальше и дальше, а она ничем не могла ему помочь, все время предлагала пить, поправляла простыни, приносила сестрам и врачам сладости, кофе. Он говорил с ней о какой-то аварии, нервничал, что она не понимает. «Эта страшная авария во Владикавказе, как же меня снова угораздило, и ты могла забыть об этом, ведь все, что сейчас, - это после нее». Он смотрел ей в глаза, но был далеко, и она не совпадала с его мыслями и стала соглашаться, и так они отходили друг от друга все дальше. Вернее, она оставалась на месте, а он уходил в другую плоскость.
Врачи решили все же ампутировать ногу. Шунт не помог. Интоксикация увеличилась. Перед новой операцией муж ясно сказал, что не даст оперировать: «Остаться без ног я не могу». Он еще сказал: «А вдруг я переживу потом тебя?» Жена ответила: «Нет, не бойся, операцию делать надо. Никто не знает, когда будет конец, и ты можешь так мучиться год-два, кто знает. Не бойся ампутации, мы дома все рядом, тебе не будет плохо, это единственный выход». Он согласился.
Вечером в палате он снова лежал на своем месте, простыня облегала его укороченное тело. Он сказал жене: «Спроси у врача, можно ли вытянуть ногу». Она ответила: «Можно». Рядом детским голосом стонала старушка. Он прислушался: «Ребенок?» - «Нет».
Дальше дни летели для него куда-то далеко, а жена приходила, стояла рядом, предлагала пить... Как-то он сказал: «Тебе надо обязательно отдохнуть в Испании». Он говорил ей и не ей. Она ахнула в душе - лет двадцать назад она собиралась в Испанию, он резко запретил ей. Она к тому времени привыкла повиноваться. Характер у него был сложный. Неужели где-то в глубине сознания мысль об Испании у него осталась? Он жил своей внутренней жизнью. Иногда что-то говорил. Он понимал, что она рядом, но нужна ли была она ему? То в горячем бреду он говорил: «Спаси меня, достань любые лекарства, сделай все». Потом забывался. Перед ампутацией, когда она шла рядом с его носилками по коридору, сказал четко: «Я сегодня ночью примирился с твоим сыном». Так по крупицам она догадывалась о его внутренней жизни, которая отдалялась все дальше.
Все, что доносилось до нее, было связано с ними. Неужели он ее любил? Какой трудной оказалась их жизнь, какой трудной, значит, была и любовь. Почему, почему не получалось в последние годы дружбы, контакта? Он даже не знал, какие цветы она любила, какие конфеты, он ничего не хотел знать о ней, так казалось. Как все безысходно грустно... Она не думала о возможной его смерти, хлопотала о коляске, готовила себя к трудностям нового отрезка жизни, ее это пугало, но выход был только такой.
В тот день его неожиданно перевели из реанимации в обычную трехместную палату. Шевелиться он не мог, сестры и санитарки не было. Никто ничего не объяснил. Жена нашла сестру, заплатила ей деньги, попросила помогать его переворачивать, так как спина была в пролежнях. Палата оказалась не приспособленной для тяжелого больного, кровать без борта. Долго искала санитарку, привязали шнурками никелированные палки к бокам кровати, так была меньше вероятность ему упасть. Он то смотрел в стену, то забывался, дремал. Жена вышла в коридор и строила планы на ночь, понимая, что его одного оставлять без ухода нельзя. На больничный персонал рассчитывать нечего, те немногие, которые работали в реанимации, в это отделение не заходили.
Пришла дочь, он ласково с ней перекинулся приветствием. Задремал. Мать и дочь вышли. Было пять-шесть часов вечера, темнело, больница была далеко, и дочь уходила домой. Мать проводила ее до ворот и вернулась к нему. Соседи по палате сказали, что он звал ее сына, просил срочно разыскать его. Она подошла - он был в забытье, потом зашевелил губами, стал синеть, она побежала за врачом. Ее обратно не впустили, пытались сделать искусственное дыхание. Жена стояла у двери в коридоре, врачи вышли. По тому, как направился к ней один из них, она поняла, что все кончилось. Молодого врача ей стало жалко. Она молча погладила его по голубому рукаву.
Пошла к мужу, поцеловала лоб, слезы выступили на глазах. Несколько раз сказала: «Отмучился, бедный...».
Его души она уже не чувствовала. Тяжелая тоска грузом легла ей на сердце.
