Франк хотел ответить матери на письмо на следующий же день, но отложил. Прошла неделя, прошел месяц, а ответ все еще не был написан. Он проводил теперь целые дни в парке, как случалось тогда, когда он приезжал мальчиком на каникулы в Лендених. Если он не прятался от солнца в беседку, то лежал под развесистым кедром, чей росток кто-нибудь из его благочестивых предков привез сюда из Ливана. Или сидел на берегу ручейка в тени плакучей ивы.

В это лето парк принадлежал исключительно им – ему и Альрауне. Они не разрешали появляться там никому из слуг. Днем ли, ночью ли – вход был закрыт для всех. Даже для садовников; всех их командировали в город – заняться садами при сдававшихся внаем виллах, унаследованных фройляйн тен Бринкен. Арендаторы несказанно обрадовались – такое внимание владелицы немало удивило их.

Из посторонних вход в парк дозволялся одной лишь Фриде. Она не знала наверняка, что между ними произошло, но кое о чем догадывалась, и ее взгляды красноречиво об этом свидетельствовали. Издали только завидев Франка, она враз поворачивала в другую аллею. И все-таки, несколько раз в день, она шла ему навстречу, чаще тогда, когда он был вместе с Альрауной.

– Шут бы ее побрал! – вырвалось однажды у Франка. – Хоть бы ее уже унесло куда-нибудь!

– Она стесняет тебя? – спросила Альрауна.

– А тебя разве нет?

– Я ее просто не замечаю.

В этот вечер он встретился с Фридой неподалеку от кедра. Увидев его, она поднялась со скамьи, чтобы уйти. Но при этом она бросила на него взгляд, полный ненависти. Франк догнал ее.

– Что это значит, Фрида? – удивился он.

– Ничего. Вы можете быть довольны: скоро я освобожу вас от своего присутствия.

– Да в чем же, наконец, дело?

– Да в том, что я должна отсюда уехать навсегда, – ответила она дрожащим голосом. – Альрауна заявила мне, что вы этого желаете.

Лицо ее выражало отчаяние. Франку стало ее жаль.

– Погодите, Фрида, – сказал он, – я потолкую с ней.

Он поспешил в дом и скоро вернулся.

– Мы обсудили с Альрауной этот вопрос, – начал он. – Нет надобности, чтобы вы уезжали навсегда. Но, Фрида, согласитесь, что мы действуем друг другу на нервы, вы уж на меня не сердитесь. Поэтому лучше будет, если вы уедете на какое-то время. Поезжайте к брату в Давос, погостите у больного – это будет очень кстати – и через два месяца возвращайтесь!

Она слушала его и не верила.

– Только на два месяца? Правда?

– Конечно, правда. Зачем мне лгать вам?

Лицо ее светилось радостью. Она схватила его руку и крепко пожала ее.

– Очень, очень вам благодарна!

Она собралась уже уходить, но вдруг вспомнила что-то и остановилась.

– Да, вот еще что, доктор. Альрауна дала мне утром чек на дорожные расходы, но я разорвала его, так как… ну, словом, разорвала его. А между тем деньги мне понадобятся. К ней я обращаться не хотела бы, чтобы избежать расспросов. Вот почему я прошу: не дадите ли мне на дорогу денег?

– О, конечно-конечно! С превеликим удовольствием. Разрешите лишь узнать, зачем вы разорвали чек?

Она смутилась.

– Потому что… потому что… если бы мне пришлось уехать отсюда навсегда, то деньги мне не понадобились бы…

– Что вы хотите этим сказать, Фрида? Если бы вам пришлось уехать отсюда навсегда, то что вы намерены были сделать?

– Что? То, что хотела сделать Ольга… Но вы уж поверьте мне, доктор, – прибавила она твердо, – что я сделала бы это удачнее, чем она. Прощайте!

Она кивнула ему – и торопливыми шагами направилась к дому, затерявшись среди стволов берез.

С восходом солнца он выходил в кимоно из своей комнаты. Шел в сад, к цветнику, где красовались розы. Срывал самые пышные из них и направлялся после к искусственному пруду, где высились зеленые лиственницы и серебристые ели. Альрауна была уже там – вся в черных шелках. Свесив свои босые ноги в воду, она крошила хлеб и бросала его золотым рыбкам. Взяв у него розы, она искусно сплетала из них венок и украшала им свою голову. Сбрасывая шелковый плащ и оставаясь в легком утреннем белом пеньюаре, она напоминала здесь, у воды, наяду.

Они почти не разговаривали. Но она вздрагивала, когда его пальцы слегка касались ее шеи, чувствовала близость его дыхания. Медленно снимала она с себя последнее одеяние и клала его на бронзовых русалок. Шесть наяд, таких же легких, как она, были размещены по окружности. Каждая из них держала в руках кувшин или урну, и оттуда лилась в пруд вода. В пруду копошились раки, омары, водяные змеи. Посредине красовалась фигура тритона, трубящего в рог. Вокруг него морские чудовища исторгали в воздух высокие струи фонтана.

– Пойдем, мой ненаглядный, – говорила она.

Они входили в воду, очень студеную, и он слегка дрожал. Губы его синели, по всему телу пробегали мурашки, приходилось быстро плескаться и все время двигаться, чтобы согреть немного кровь и привыкнуть к холоду. Зато Альрауна была в своей среде. Она чувствовала себя в воде так же хорошо, несмотря на холод, как угри и омары; прыгала и скакала, как лягушка.

– Открой все краны! – шаловливо кричала она.

Он повернул вентиль – и у берега, возле мраморной статуи Галатеи, встрепенулась вода. Сначала легкая рябь, потом волны поднялись выше, выше, и вот уже пышный квартет серебряных каскадов обрушился вниз, сверкая на утреннем солнце мириадами брызг.

Она вошла в воду и встала под этот живой, сверкающий свод – стройная, нежная, словно сотканная из света и пены. У нее было безупречное тело, как будто высеченное из паросского мрамора с теплым, чуть желтоватым оттенком. И только на ногах – странные розовые линии, тонкие шрамы, похожие на следы от ножа.

«Эти линии погубили доктора Петерсена», – подумал Франк Браун.

– О чем ты? – спросила она, перехватив его взгляд.

– Я думаю о том, что ты – Мелюзина, – ответил он. – Посмотри на наяд и русалок – у них нет ног. У них длинный чешуйчатый хвост и вовсе нет души. Но говорят, они могут полюбить смертного. Рыбака или рыцаря. Любят так сильно, что выходят из своей холодной стихии на землю. Идут к старой колдунье или волшебнику, тот варит им страшные зелья – и они его пьют. А потом колдун берет острый нож и режет их. Им жутко больно и боязно – но Мелюзина готова стерпеть что угодно ради любви. Она никогда не пожалуется и ни за что не заплачет. И когда она приходит в себя – хвоста у нее уже нет, вместо него – прекрасные человеческие ноги. И лишь следы от ножа искусного врача выдают, что что-то не так…

– Но все равно она остается русалкой? – спросила Альрауна. – Даже с человеческими ногами? И души у нее по-прежнему нет?

– Нет, – сказал он. – Душу волшебник дать не может. Но про русалок говорят еще кое-что.

– Что? – она подплыла ближе.

– Мелюзина обладает страшной силой лишь до тех пор, пока ее никто не познал. Но когда она опьяняется поцелуями любимого, когда теряет свою невинность на ложе своего избранника – вся ее магия пропадает. Она больше не приносит ни счастья, ни богатства. Но и черное горе не ходит за ней по пятам – с этого дня она становится простой смертной.

– Если бы так было в жизни, – прошептала она одними губами.

Она сорвала с головы белый венок, подплыла к тритонам и фавнам, к наядам и русалкам, высеченным из камня, и бросила в них цветы.

– Возьмите же, сестры! – засмеялась она. – Я теперь – дитя земли.

Великолепная резная кровать с пологом украшала спальню Альрауны. Каждая ножка представляла собой витую колонку, поддерживавшую чашу с золотым пламенем. Бока были испещрены сценами из мифологии: Омфала и подступивший к ней Геркулес, Персей в объятиях Андромеды, Гефест, ловящий в свои сети Ареса и Афродиту, гроздья дикого винограда, голуби и крылатые кони. Эту кровать привезла когда-то из Лиона мадемуазель де Монтион, ставшая женой прадеда Франка Брауна.

Франк застал Альрауну стоящей на стуле у изголовья – с тяжелыми клещами в руках.

– Что ты делаешь? – поинтересовался он.

– Подожди, сейчас будет готово, – засмеялась она.

Она колотила по золотому амуру, что висел над изголовьем с колчаном и стрелами. Выбила один гвоздь, за ним – другой. Наконец, сорвав развенчанного божка с места, столько десятков лет занимаемого им, она проворно соскочила, полезла в шкаф. Оттуда она достала деревянного человечка-мандрагору, снова влезла на стул; водворив деревянную фигурку под потолком при помощи искусной махинации из веревочек и проволоки, Альрауна долго любовалась своим новым божком.

– Нравится?

– Зачем он здесь? – спросил Франк.

– Здесь ему самое место. Золотой амур – мещанская пошлость. Он мне противен. А вот Галеотто… – Она мечтательно прикрыла глаза. – Пусть будет здесь.

– Как ты его назвала?

– Галеотто. Разве не он соединил нас? Так пусть висит тут, пусть смотрит на наши ночи.

Иногда они ездили верхом – вечерами, а то и ночью, при луне. Ездили к Семи горам, в Роландзек, и дальше, вдоль Рейна. Однажды у подножия Драхенфельса они заметили белую ослицу – хозяева отдавали ее для прогулок в горы. Франк купил ее. Совсем молодое животное, белое, как свежевыпавший снег. Ее звали Бьянкой. Они попробовали вести ее на веревке позади лошадей, но ослица уперлась передними ногами, как заправский мул, – и ни с места. Пришлось искать другой способ. Купили пакет сахару, сняли веревку и пустили Бьянку на свободу. Франк бросал позади себя один кусок за другим – и ослица бежала за ними, не отставая, обнюхивая их гетры в надежде на новое лакомство.

Старый Фройстхайм вынул трубку изо рта, как только они подъехали к дому, смачно сплюнул и улыбнулся беззубым ртом.

– Осел, – прошамкал он. – Новый осел. Тридцать лет у нас в конюшне не было осла. Помните, молодой господин, как я учил вас ездить на старом гнедом Ионафане?

Он притащил пучок молодой моркови, протянул животному, погладил по косматой спине.

– Как звать-то?

– Бьянка, – ответил Франк. – Это девочка.

– Пойдем, Бьянка, – закивал старик. – Хорошо тебе у нас будет, подружимся. Вот что, молодой господин, – обратился он вдруг к Франку, как бы что-то вспомнив, – у меня в деревне трое внучат, знаете, дети сапожника, моя дочь за ним замужем, по воскресеньям они приходят ко мне в гости. Так вот, не разрешит ли ваша милость чуточку покатать их иногда на ослице? Только здесь, во дворе?

Франк кивнул, но не успел ответить – Альрауна опередила его:

– Старик, а почему ты справляешься у него? Это мое животное – мне его подарили. Но я разрешаю. Катай детей – даже по саду, когда нас нет дома.

Старый кучер посмотрел на нее с полунедоверием, полуудивлением, пробормотал что-то невнятное и повел ослицу в стойло. Показал ей лошадей, коров с теленком, собак – двух умных шпицев, старую дворняжку и юркого фокстерьера. Завел в хлев, где огромная йоркширская свинья кормила девятерых поросят. Показал коз и кур. Бьянка жевала морковь и послушно шла за ним. Казалось, ей здесь нравилось.

Часто после обеда из дому раздавался звонкий голосок:

– Бьянка! Бьянка!

Старый кучер открывал стойло, и ослица легкой рысью бежала в сад. По дороге она останавливалась, щипала сочные листья, валялась в высоком клевере, потом снова бежала на зов – искать хозяйку.

Та лежала с Франком Брауном на лужайке под большим буком. Стола не было – они прямо на траве расстилали белую скатерть. На ней – фрукты, конфеты, лакомства, повсюду разбросаны розы. И бутылки вина, конечно же. Бьянка фыркала на них – икру и устриц она ненавидела, от паштетов презрительно отворачивалась. Но пирожные ослица ела, да и розы не отказывалась пожевать.

– Раздень меня, – говорила Альрауна. И он возился с петельками и крючками на ее одежде, расстегивал кнопки.

Обнаженная, она садилась на ослицу, ехала верхом на белоснежной спине, слегка касаясь косматой гривы. Медленно, шагом, по лужайке, Браун шел рядом, положив руку на голову животного. Бьянка была умной: она гордилась стройной всадницей на своей спине. Она ходила легкой, будто бархатной, поступью.

Там, где кончались высадки георгинов, узкая тропинка проходила мимо питавшего озеро ручья. Они не шли по мостику – осторожно, шаг за шагом, пробиралась Бьянка поверх прозрачной воды, с тихим незлобивым любопытством косилась на зеленых лягушек, знай себе прыгавших с берега. Франк вел животное мимо кустов малины, срывал красные ягоды, делился с Альрауной.

Дальше, обсаженная густыми ильмами, расстилалась большая лужайка, усеянная гвоздикой. Ее обустроил его дед для Готфрида Кинкеля, своего близкого друга, любившего эти цветы. Каждую неделю до самой смерти он посылал поэту большие букеты. Маленькие гвоздики – сотни тысяч, куда ни кинь взгляд. Серебром отливали цветы на закате, зеленью – их длинные узкие листья. Серебристая поляна горела в косых лучах солнца.

Бьянка осторожно несла белоснежную девушку, осмотрительно ступая по серебристому морю, с каждой легкой волной ветра целовавшему ее ноги. Франк стоял поодаль и смотрел вслед – упиваясь красками, светом, этим видением.

Альрауна порой подъезжала к нему.

– Хорошо ли тебе, любимый мой? – спрашивала она.

– Хорошо, – отвечал он серьезно. – Очень хорошо. Покатайся еще.

– Я рада, – улыбалась она, гладила умное животное по ушам и ехала дальше, ехала неспешно, медленно-медленно, по серебру, сиявшему в вечерней заре.

– Над чем ты смеешься? – спросила Альрауна.

Они сидели на террасе за завтраком. Франк просматривал почту. Манассе писал об акциях Бурбергских рудников. «Вы читали, наверное, в газетах о золотых россыпях в Верхнем Эйфеле, – писал адвокат. – Они найдены во владениях Бурбергского общества. Я, правда, сомневаюсь, окупит ли золото издержки по обработке. Тем не менее бумаги, еще месяц назад не имевшие никакой цены, быстро пошли в рост. Сегодня директор банка Баллер сообщил, что они взвинтили цену на 214 %. Поэтому я передал ваши акции одному знакомому и просил продать. Он сделает это завтра – может быть, завтра они будут стоить еще больше».

Он протянул письмо Альрауне.

– Об этом дядюшка Яков не прознал, – усмехнулся он. – Иначе не завещал бы нам этих акций.

Она взяла письмо, прочла внимательно, от начала до конца. Потом опустила руки и уставилась в пространство. Лицо ее стало белым, как воск.

– Что с тобой?

– Нет, – медленно сказала она. – Он знал. Он знал прекрасно. – Она перевела на него взгляд. – Если хочешь нажить много денег – не продавай. Они там найдут еще золото. Твои акции поднимутся гораздо выше.

– Слишком поздно, – пожал он плечами. – Скорее всего, уже проданы. Впрочем… ты так уверена?

– Уверена? – она горько усмехнулась. – Конечно, уверена.

Она уронила голову на стол и зарыдала – громко, навзрыд, как ребенок.

– Опять… опять то же самое…

Он встал, обнял ее.

– Перестань. Выкинь эту чушь из головы. Пойдем купаться – вода остудит голову и смоет все плохие мысли. Поговори там с русалками – они подтвердят: Мелюзина приносит горе только до той поры, пока не поцеловала возлюбленного.

Она оттолкнула его, вскочила, подошла вплотную, впилась взглядом в его глаза.

– Я люблю тебя! – выкрикнула она. – Да, люблю! Но это неправда! Волшебство не исчезло! Я не Мелюзина! Я не дитя воды! Я – из земли! Меня создала ночь!

И она разразилась не то хохотом, не то рыданиями – он не мог ясно разобрать.

Тогда он схватил ее в свои сильные объятия, как ребенка, понес через сад к бассейну. Но она оборонялась, сопротивлялась, царапала его и кусала. Однако он смеялся и, не обращая внимания на ее крики, бросил ее, как она была, в бассейн. После того он открыл краны, и опять красивыми струями брызнули каскады. В холодной воде Альрауна опомнилась, стала так же смеяться, как он. Но, выйдя из воды, она испугалась, увидев у него на шее и на лице кровь.

– Это я тебя оцарапала или укусила, когда оборонялась?

И губами она стала осушать сочащуюся из царапин кровь.

Он принес ей из дому другое платье, чтобы переодеться.

Назад они возвращались, держась за руки, и она шептала:

– За все благодарю тебя, милый!

Они лежали под большим буком, страдая от жары. Спешными и изнуряющими были их ласки, объятия, сладкими – сны. Над цветами и травами их луговой идиллии грозила вот-вот разразиться буря. Пожар потух, пожравший сам себя. Из пепла восставало новое, дикое чувство, и оно никому из них не нравилось, жестокое и неуживчивое. Они глядели друг на друга во власти этого чувства – и понимали, что рождены быть друг другу врагами.

Отвратительными казались ему ее поцелуи, насыщенные ядовитой слюной; а ранки и царапины от ее ногтей и зубов болели, жгли, опухали.

«Она отравит меня, как при своем появлении на свет отравила доктора Петерсена», – думал Франк Браун.

Она смотрела на него злыми зелеными глазами – насмешливо, дерзко, вызывающе. Чтобы не видеть этих взглядов, он закрывал глаза. От гнева и ненависти он кусал себе губы, сжимал кулаки. В это время Альрауна подходила к нему и туфлей наступала на лицо – со страстной гадливостью, как будто на червяка.

Во время одной из таких сцен сдержанность изменила ему. Он вскочил, выпрямился и скрестил руки. Глаза его горели зловещим огнем.

Но она не испугалась. Не сказала ни слова. Не крикнула, не отшатнулась. Смерила его презрительным взглядом и, прежде чем он успел опомниться, ударила его по лицу.

Кровь бросилась ему в голову. Он кинулся на нее, схватил одной рукой за волосы, другой – за горло. Потом швырнул на землю и стал топтать ногами. Но и она не давалась в обиду – защищалась с яростью разъяренного зверька. Царапала ему до крови лицо и грудь, кусала плечи и руки.

Наконец, высвободившись от нее, Франк схватил ее и сильным движением отбросил в сторону – но тут же сам без сил опустился на траву. У него не осталось ни мыслей, ни желаний – состояние полной апатии. Мало-помалу начали смежаться его веки – и он сам не заметил, как упал в обморок.

Когда он очнулся, Альрауна сидела у его ног и локонами своими вытирала кровь на его лице. Она порвала свою блузу на длинные полосы и теперь перевязывала его согласно всем правилам врачебной науки.

– Пойдем домой, милый, – приговаривала она, – наступает вечер… холодно.

Как-то гуляя в парке, Франк увидел на траве голубоватую яичную скорлупу.

– Это белки! – сказал он. – Они губят гнезда. Их развелось слишком много здесь. Они разгонят нам всех певчих птиц.

– Что же надо делать? – спросила она.

– Надо их немножко пострелять! – сказал он.

Альрауна захлопала в ладоши.

– Да-да! Мы устроим охоту!

– А найдется ли у тебя в доме ружье?

– Нет, едва ли… По крайней мере такое, что годилось бы… Надо купить. Но погоди, ружье есть у старика Фройстхайма.

Франк отправился к Фройстхайму.

– Здравствуй, старик! Говорят, у тебя есть ружье?

– Есть, ваша милость. Прикажете принести?

– Да, старина. Но раньше ответь мне на один вопрос. Помнишь, ты собирался катать иногда своих внучат на Бьянке? В последнее воскресенье они были здесь, а между тем я не видел, чтобы они катались на Бьянке. Почему это?

Старик пробормотал что-то, повернулся и пошел к себе. Через несколько минут он вернулся с ружьем и уселся на скамейке у конюшни с очевидным намерением осмотреть, в порядке ли оно.

– Что же? – настаивал Франк. – Ты не хочешь отвечать на мой вопрос?

– Я не смею, – пробормотал старик.

Франк положил ему руку на плечо.

– Не упрямься, старина, выскажи, что у тебя на душе. Мне кажется, что со мной ты можешь быть откровенным.

Тогда Фройстхайм сказал.

– Я не хочу никаких одолжений от нашей барышни, не хочу от нее никаких подарков. За свою службу, за свой скромный труд я получаю жалованье и харчи. Большего я от нее не желаю.

Франк понимал, что с этим упрямцем всякие доводы бесполезны; надобно выдумать какую-нибудь приманку, прибегнуть к хитрости.

– Если бы барышня потребовала от тебя чего-нибудь такого, что не входит в твои обязанности, ты исполнил бы или нет?

– Нет, – ответил старик, – я делаю только то, что обязан.

– Но если за то, что сверх твоих обязанностей, тебе отдельно заплатить?

Старик не сдавался:

– Это зависит от…

– Не будь же таким упрямым козлом, старина, – засмеялся Франк. – Барышня хочет взять у тебя на время ружье, чтобы пострелять белок в парке. Это не имеет ничего общего с твоей службой. И за ружье, понимаешь, в виде платы, она предлагает тебе катать внучат на Бьянке. Это – своего рода коммерция. Что же, согласен?

Старик осклабился.

– Это другое дело. Так я согласен.

Он передал Франку ружье и достал из кармана коробочку патронов.

– Это в довесок! – сказал он. – Теперь я хорошо заплатил и ничего не буду ей должен. Собираетесь ли вы сегодня ехать верхом? Да? Хорошо, ровно в пять лошади будут готовы. – Затем, кивнув мальчику, своему помощнику, он приказал ему сбегать в деревню к дочери и передать ей, чтобы она сегодня привела внучат.

Ранним утром следующего дня Франк Браун караулил у акаций, росших под окнами Альрауны. На его короткий условленный свист она растворила окно:

– Сейчас выйду!

Скоро на террасе раздались ее легкие шаги. Проворно сбежала она по ступенькам.

– Ты что же, в кимоно? Разве это костюм для охоты?

Он усмехнулся:

– Для охоты на белок лучшего не нужно. Зато уж ты настоящий стрелок.

Она была в костюме валленштейновского егеря.

– Разве я тебе такой не нравлюсь?

На ней красовались высокие желтые сапоги, зеленый камзол и огромная серо-зеленая шляпа с развевающимися перьями. За поясом торчал старый пистолет, а сбоку болталась длинная сабля.

– Ну, это украшение тебе придется снять! – сказал Франк. – Иначе ты напугаешь и разгонишь всю дичь!

– Но что же ты не отвечаешь? Хороша я в этом костюме? – Она скривила губки.

– Кокетливая шалунья! Не хороша, а прелестна! Но белок, знаешь, все-таки пугать не следует!

Он освободил ее от сабли и пистолета, снял с сапог шпоры.

– Теперь идем!

В руках у него было ружье Фройстхайма. Они тихо ступали, заглядывали в кусты, смотрели на кроны. Он взвел курок и наложил патрон.

– Ты стреляла когда-нибудь? – спросил он.

– О да. Мы ходили однажды с Вольфхеном на деревенскую ярмарку и в тире стреляли в цель.

– Значит, кое-что ты все-таки смыслишь!

В эту минуту на верхушке деревьев что-то зашуршало.

– Стреляй, – шепнула она, – вон там, наверху! Видишь?

Он взглянул в указанном направлении.

– Нет, – сказал он, – это совсем молодая белочка. Пожалуй, ей нет и года. Пусть еще поживет!

Они вышли к речке, к тому месту, где она выходит из густого леса на обширный луг. Здесь, пригретый солнцем, кружился легион насекомых: порхали бабочки, жужжали пчелы, трещали кузнечики, прыгали стрекозы. На берегу квакали лягушки, где-то в вышине парил жаворонок.

Они направились дальше, к буковой роще, – и здесь, на опушке, они услыхали вдруг какой-то жалобный писк, а затем увидели, как из кустов выпорхнула конопляночка. Франк насторожился.

– Постой, тише! – прошептал он.

– Где? Что? – спросила Альрауна.

Но уже грянул выстрел – и с вершины бука свалилась большая белка. Франк поднял ее за хвост и показал, где прошла пуля.

– Ну, этой больше разорять гнезда не придется, – сказал он.

Они пошли дальше. В течение часа ему удалось пристрелить еще двух зверьков.

– Ну, довольно с тебя, – сказала она, – дай мне поохотиться.

Он передал ей ружье, показал, как нужно заряжать, заставил раза два выстрелить в дерево.

– Ладно, теперь показывай свое искусство. – Он поднял курок. – Видишь, вот как это делается! И всегда дуло книзу, а не вверх.

Неподалеку от речки он увидел белочку, прыгающую по траве. Альрауна хотела сейчас же выстрелить, но он посоветовал подкрасться еще на несколько шагов.

– Ну вот, теперь стреляй.

Раздался выстрел. Белочка удивленно оглянулась, в несколько прыжков очутилась на дереве и исчезла в густых ветвях. Так же неудачен был и второй выстрел, и третий. Или она стреляла слишком далеко, или подходила слишком близко – и тогда зверьки спасались бегством раньше, чем она успевала выстрелить.

– Противные создания! – сердилась она. – Почему это они от тебя не убегают?

Он смеялся от души. Эта ребяческая досада доставляла ему немало удовольствия.

– Не убегают от меня, вероятно, потому, что хотят мне доставить удовольствие. – И чтобы утешить ее, прибавил: – Ты слишком громко скрипишь своими кожаными гетрами. Но, погоди, мы уж своего добьемся.

Когда они уже почти подходили к дому, он увидел на акации белку.

– Стой! – тихо сказал он. – Я зайду с другой стороны и сгоню ее, она побежит в твою сторону, тогда и стреляй.

Чтобы не испугать белку, он сделал порядочный круг, пробрался сквозь кусты и, остановившись против дерева, на котором сидела белка, свистнул. Другого дерева вблизи не было – и зверек, спрыгнув на землю, пустился через кусты прямо к тому месту, где стояла Альрауна.

Франк выждал, но выстрела не последовало. Тогда, сделав тот же круг, Франк Браун вернулся к ней. Он увидел, что Альрауна стоит наготове с ружьем в руках и не сводит глаз с кустов. А слева, в ветвях орешника, беззаботно играет белка.

– Что ж ты? – тихо сказал он. – Налево, наверху!

Она обернулась на его голос, видимо желая ему что-то сказать, но ровно в это время раздался выстрел – и он почувствовал жгучую боль в левом боку.

Она отчаянно вскрикнула, швырнула в сторону ружье и бросилась к нему, сорвала с него кимоно, чтобы осмотреть рану. Нагнув голову, он увидел, что он, собственно говоря, не ранен, а задет пулей. Там, где она прошла, виднелась длинная царапина, и если из нее и вытекла кровь, то совсем немного.

– Черт возьми! – засмеялся он. – А ведь пуля-то прошла над самым сердцем.

Альрауна еле стояла на ногах, была бледна, дрожала всем телом.

Он поддерживал ее за талию, успокаивал, приговаривал:

– Но ведь это пустяки, совершенные пустяки. Мы промоем, приложим какой-нибудь мази – и все пройдет.

Но она не могла успокоиться.

– Над самым сердцем, над самым сердцем, – повторяла она.

Вдруг она обеими руками схватилась за голову и побежала к дому. В глазах ее стоял ужас.