Вслед за ней и он направился к дому. Он прошел в свою комнату, промыл рану, перевязал ее. Вспомнив о неудачном охотничьем дебюте Альрауны, он улыбнулся.

«Этому искусству ей придется еще поучиться, – подумал он, – надо потренировать попадание в мишень». Вдруг ему вспомнилось выражение ее глаз в ту минуту, когда она убежала. Можно было подумать, что она совершила преступление. А между тем ведь это простая случайность. И к тому же все благополучно окончилось.

Но если это случайность, то почему она так ужаснулась? В том-то и дело, что она увидела в этом не оплошность, а роковую предопределенность.

Несомненно, это так. Вот почему она так ужаснулась, вот почему пришла в отчаяние и убежала. В его глазах она увидала свое отражение, и ей страшно стало самой себя. Страшно стало тех цветов смерти, которые она сеет повсюду на своем пути.

Давно ли маленький адвокат Манассе предупреждал его, веля уезжать, пока еще не поздно? Разве Альрауна не говорила ему то же самое, когда советовала отбыть? И разве ее волшебные чары не действуют на него так же, как на всех других? Дядя в насмешку ему оставил бумаги, не имеющие никакой цены. И что же? На участке акционерной компании оказалась золотоносная жила. Альрауна приносила богатства, но она же несла смерть.

Вдруг пришла ему мысль, от которой он вздрогнул: а что, если?.. Он снял повязку и еще раз осмотрел рану.

Да, пуля прошла над самым сердцем. Если он спасся, то лишь благодаря маленькому повороту, когда указывал ей на белку. Иначе…

Но нет, умирать он еще не хотел. Хотя бы ради матери. Или даже и так – ради самого себя. Так много лет он учился жить. Теперь наконец он овладел этим великим искусством, и оно давало ему больше, чем тысячам других людей. Полной жизнью живет он теперь – и берет от земли все радости, какие только можно. И в таком-то расцвете – умереть?

«Судьба бережет меня, – думал Франк, – бережет и предупреждает. Это важнее, чем ироничные полунамеки Манассе, чем все его сравнения меня с мухой, ее – с пауком… Но, как ни крути, надо спасаться, пока не поздно».

Он вытащил из-за шкафа чемодан и начал укладываться.

Как заканчивал Яков тен Бринкен, обращаясь к нему, свою последнюю страницу?

Франк покачал головой. На этот раз он не доставит удовольствия любезному дяде Якову. Он собрал ботинки, принялся за белье – отложил сорочку и костюм, отобранные в качестве дорожных. Оглядываясь, что остается еще уложить, Франк заметил свое голубое кимоно, перекинутое через стул. Подойдя, он внимательно осмотрел проделанную в ткани пулей прореху.

«Надо оставить, – подумал он. – На память Альрауне. Пусть она присовокупит его к другим своим трофеям».

Вдруг он услышал позади себя вздох и обернулся.

Посреди комнаты стояла Альрауна в тонком шелковом пеньюаре и смотрела на него широко открытыми глазами.

– Ты укладываешься, – сказала она, – ты уезжаешь?.. Я так и думала.

Что-то сдавило ему горло.

Он ответил не сразу.

– Да, – сказал он наконец, – я еду.

Она ничего не сказала и молча опустилась в кресло. Ему оставалось только уложить мелкие вещи со стола.

– Ну вот, теперь я совершенно готов, – произнес он, стараясь придать голосу как можно больше твердости.

И, подойдя к ней, подал руку.

Она не протянула свою руку в ответ, даже не пошевелилась и, сидя со стиснутыми губами, упорно молчала. Только глаза ее умоляли: не уезжай, не покидай меня, останься со мной.

– Альрауна, – пробормотал он голосом, полным не то просьбы, не то упрека.

Но девушка продолжала гипнотизировать его своим взглядом. Франк чувствовал, что воля его тает. И, сделав над собою усилие, отвернулся, чтобы не видеть ее.

Но в ту же минуту раскрылись ее уста.

– Не уезжай, – произнесла она с мольбою, – останься!

– Нет! – закричал он. – Не хочу. Ты погубишь меня так же, как и других!

Он подошел к столу, взял два куска ваты и заткнул себе уши.

– Теперь можешь говорить что тебе угодно, – заявил он, – я тебя не слушаю, я тебя не вижу. Я должен уехать, и ты это знаешь, поэтому не удерживай меня.

«Не слышишь и не видишь, – подумала Альрауна, – но ты не потерял способности еще чувствовать». Она подошла к нему и слегка коснулась руками его лица. Он внимал ее касаниям, дрожи в ее пальцах, передававшей на тайном языке плоти: останься со мной, не покидай меня! Как сладко было прикосновение этой маленькой ручки.

«Вот, вот, сейчас вырвусь, еще только одну секунду».

Он закрыл глаза и затаил дыхание.

«Одну только секунду…»

Но в эту минуту она обхватила его шею и горячее дыхание коснулось его лица.

«Как странно, – подумал он. – Ее нервы говорят, а мои – понимают этот язык».

Тихо, чуть слышно она вытащила из его ушей вату и стала нашептывать страстные и ласковые слова, бесконечный журчащий ручеек посулов и восхвалений. В какой-то миг он понял, что не разбирает отдельных слов – ухватывает лишь смысл в общем. И смысл тот был яснее некуда. Она уже не умоляла его остаться, а триумфаторски нашептывала: «Как хорошо, что ты остаешься».

Его веки все еще были опущены. Он все еще слышал лишь неясный шепот девушки, чувствовал кончики пальцев, исследовавшие легонько его грудь и чело. Она не тянула его, не настаивала ни на чем – и все же он чувствовал ее властный импульс, внушавший всем его нервам вернуться к кровати, опрокинуться на нее. Медленно, медленно давил импульс на него, опускал вниз…

Альрауна вдруг вскочила. Франк открыл глаза и увидел, как она бежит к двери – и запирает ее, а потом еще и плотно задергивает гардины окна. Тихо разлился по всей комнате тусклый сумрак.

Франк хотел подняться, встать. Но Альрауна вернулась прежде, чем он пошевелился. Она сбросила с себя черный халат, подошла к нему. Вновь закрыла ему веки пальчиками, прижала свои губы к его губам. Он почувствовал в своих ладонях ее маленькую грудь; ощутил прикосновения пальцев ее ног, игравших с плотью его икр. Ее локоны нежно касались его щек…

И он перестал сопротивляться.

– Ведь ты не едешь, нет?

Она прекрасно знала ответ сама, но хотела услышать нужные слова от него.

– Да, – тихо сказал он, – не еду.

В ответ на него посыпались поцелуи. Они все лились и лились, как майский ливень. Ее нежности пахли терпким миндалем на вечернем ветру. Ласковые слова так и сыпались с ее уст – каскадами мерцающих жемчугов в парковый пруд.

– Ты научил меня всему этому, – шептала она. – Ты показал мне, что такое любовь, и должен остаться для той любви, какую сам для себя создал. – Расстегнув рубашку у него на груди, она коснулась устами его раны и в каком-то экстазе стала говорить:

– Я сделала тебе больно, я чуть не попала тебе в сердце. Хочешь, бей меня! Если прикажешь, я сейчас принесу кнут, делай со мной что хочешь, режь меня ножом, пей мою кровь, все, чего хочешь, все… все. Я твоя рабыня.

Опять он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

«Нет, ты не из породы рабынь, – подумал он. – Ты всегда была повелительницей».

Когда Франк сидел в библиотеке, то иногда ему казалось, что в углу раздается чей-то лукавый смех. В первый раз ему показалось, что там спряталась Альрауна, но он никого не нашел. А услышав этот смех во второй раз, он побледнел. «Это потешается надо мной дядя Яков, – подумал Франк Браун. – Это его хриплый гогот, он издевается надо мною».

Он стал себя подбадривать.

«Обман чувств, – решил он, – в этом нет ничего удивительного: нервы мои крайне напряжены».

Он жил в каком-то угаре. Но за каждым подъемом чувств следовал упадок сил. Тогда он целыми часами бродил точно в тумане – и ко всему относился апатично. И только при встрече с Альрауной он снова возвращался к жизни – тогда рьяно бежала по венам кровь его, в обычный час еле-еле текшая.

Да, это правда, он был ее учителем. Он раскрыл ей все тайны любви, тайны тех чар, которые сам узнал на Востоке, где любовь считается высоким искусством. И вместе с тем ему казалось, что он вовсе не ее учитель, что он только вызвал к жизни заложенные в ней от природы дикие инстинкты. Разве не случалось сплошь и рядом, что от одного только намека его она воспламенялась, как порох?

Это он бросил факел. И все-таки его ужасал этот пожар, сжигавший его тело.

Прислуга, любившая его, качала головой, видя, что с ним творится. Как-то раз, идя двором, он повстречался со стариком Фройстхаймом.

– Вы не ездите больше верхом, – заметил старик.

– Нет, не езжу, – тихо отвечал Франк. И, видя, что старик как будто собирается что-то сказать ему, остановил его. – Нет-нет, не надо, старина. Я знаю, что ты хочешь сказать мне. Но я не могу, понимаешь, не могу.

И с этими словами ушел. Старик долго смотрел ему вслед, затем покачал головой и перекрестился.

Как-то вечером, проходя через парк, Франк увидел на скамье Фриду Гонтрам. Она сидела тихо, неподвижно, словно кого-то ждала – а может, и не ждала вовсе, просто сидела, потому что больше некуда было идти. Он подошел, поздоровался.

– Вы воротились, Фрида?

– Два месяца прошло, – просто ответила она.

– Уже? – Франк почувствовал, как по спине пробежал холодок. – А мне казалось – не больше недели. – Он помолчал. – Как ваш брат?

– Умер. В Давосе. Мы похоронили его там – я и викарий Шредер.

– Умер, – эхом повторил Франк и опустил голову.

Долгая тишина повисла между ними, густая, как вечерний туман над Рейном.

– Что в мире нового? – спросил он наконец. – Мы живем здесь отшельниками, никого не видим.

– Новости невеселые, – ответила Фрида. – Княгиня скончалась от удара. А Ольга…

– Нет, – перебил он резко. – Не надо. Смерть, смерть и смерть – кругом одна смерть.

В глубине души он радовался, что Фрида вернулась. Они говорили мало, но подолгу сидели вместе в те часы, когда Альрауна была чем-нибудь занята. Саму Альрауну близость Фриды раздражала.

– Зачем она вернулась? – сердилась она. – Я не хочу ее здесь видеть! Мне никто не нужен, кроме тебя.

– Оставь, – пытался успокоить он ее. – Кому она мешает? Она все время прячется, точно призрак или домовой. Ее почти не видно.

– Знаю я, как она прячется! Когда меня нет, она все время с тобой. Я бы не советовала ей шутить со мной.

– Ты что-то задумала, – насторожился он.

– Я? Ничего. Разве ты забыл? Мне ничего не нужно задумывать – у меня все делается само собой.

– Да, – сказал он тихо. – Я знаю. Вокруг тебя сам воздух пропитан отравой.

– А кто велит ей дышать со мной одним воздухом? Я велела ей убраться навсегда. А ты выхлопотал ей двухмесячный отпуск. Сам виноват!

– Пойми, иначе бы она утопилась.

– Тем лучше, – рассмеялась Альрауна.

– Мало тебе смертей? – В голосе его зазвенел металл. – Княгиня умерла от удара.

– Туда ей и дорога.

Он вспыхнул, схватил ее за руку.

– Ты ведьма! – закричал он. – Ведьма без сердца! Таких сжигали на костре!

Она посмотрела на него насмешливо, почти ласково.

– Не ты ли хочешь собрать для этого костра веточки, мой милый?

– Да, я! Я бросил в землю зерно, и из него вырос ужасный анчар. Я же и выполю его с корнем!

– Что ж, приступай, – улыбнулась она. – Я жду.

Он оттолкнул ее, сжал кулак.

– О, какой же ты грозный! – В ее голосе звучало неподдельное восхищение. – Знаешь, Франк, таким ты мне положительно нравишься.

В ее словах, в каждом жесте было столько кошачьей грации, детской шаловливости и женской прелести, что он невольно улыбнулся. И рука его разжалась сама собой.

Как-то ночью он проснулся в ее комнате. Серебряный подсвечник на камине почти не давал света – огарки оплавились, помещение тонуло в полумраке. Первое, что бросилось в глаза, – деревянный человечек, болтавшийся под потолком.

«Если он упадет мне на голову, – подумал Франк, поддаваясь забавной, практически детской паранойе, – мне несдобровать. Надо бы убрать его когда-нибудь».

Он поискал глазами Альрауну и нашел ее в противоположном углу. Она сидела на полу, что-то шептала, выписывала пальцами в воздухе странные знаки. В руках у нее были череп матери и позвонки отца – она бросала кости.

– На двух выпало девять, еще на двух – семь, итого – шестнадцать, – прошептала она. Вновь собрала костяные кубики в чашу из черепа, легонько встряхнула ее. – Шесть на двух и пять еще на двух – одиннадцать…

– Чем ты занята? – спросил он.

Она обернулась, ничуть не испугавшись.

– Играю. Не спалось, вот и играю – кости бросаю.

– На что?

Она скользнула к нему, как змейка, прильнула, зашептала в самое ухо:

– На будущее. На то, что случится с тобой и с Фридой Гонтрам.

– И что же? – Голос его сел.

Она забарабанила пальцами по спинке кровати.

– Фрида умрет. Должна умереть.

– Когда?

– Не знаю. Но скоро. Очень скоро.

Дрожь пробежала по его телу. Он сделал усилие, чтобы не выдать себя.

– А я?.. Как же я?

– Ты как раз прервал меня, когда я гадала на тебя. Хочешь, погадаю?

– Нет! – закричал он. – Не хочу!

В эту минуту в коридоре послышались осторожные шаги. Кто-то скользнул мимо двери. Франк вскочил, подбежал, затаил дыхание, прислушался. Шаги удалялись. Потом кто-то стал подниматься по лестнице наверх – так же осторожно, крадучись. Как только все стихло, Альрауна разразилась хохотом.

– Испугался? Жаль ее?

– Кого? – Он еще не понимал. – Кто это был?

– Конечно, Фрида Гонтрам. Но ты рано всполошился, благородный рыцарь. Она еще жива.

Он перевел дыхание, отошел от двери.

– Принеси вина. В горле пересохло.

Она проворно сбегала в соседнюю комнату, принесла бутыль бургундского, до краев наполнила бокалы.

– Фрида все бродит, – говорила она, наливая. – Бродит день и ночь. Нет ей ни сна, ни отдыха.

Он не слушал. Выпил залпом, попросил еще.

– Нужно жажду запить, – сказал он, сам не понимая, что говорит.

– Хочешь, я буду поить тебя? – предложила ему Альрауна. Нежно, но твердо прижав его голову к мягким подушкам, она опустилась рядом с ним, преклонив колени. Она отпила из бокала, набрала полный рот вина – а потом склонилась к нему, сдавила с двух сторон челюсть, растворила ему губы, стала вливать в них вино – понемногу за раз, будто он делал маленькие глотки. Вино вызвало у Франка опьянение, но еще сильнее его околдовали прикосновения ее уст, что несли ему это сладкое забвение.

Был жаркий полдень. Они сидели на мраморных ступеньках бассейна и любовались золотыми рыбками.

– Сходи ко мне в комнату, – сказала она. – Принеси удочку. За туалетным столом, налево.

– Что за блажь! – воскликнул он. – Ловить золотых рыбок? Чем они тебе помешали?

– Иди, – повторила она спокойно.

Он пожал плечами, но пошел. Нашел удочку, осмотрел, усмехнулся.

«С этим она немного наловит», – подумал было он, но мысль тотчас переменилась, и он нахмурился. «Наловит… Да разве ей нужна удочка? Она истребит их одним взглядом». Он уже шагнул к двери – и вдруг остановился. Шальная мысль вдруг осенила его – прошила насквозь, точно молния.

«Да, – повторил он про себя. – Да, я так и сделаю».

Отбросив удочку в сторону, он поднял глаза к потолку – туда, где висел в люльке из проволок и веревочек деревянный человечек-мандрагора. Недобро улыбаясь, Франк пропел в адрес старой игрушки:

– Мы пойдем с тобой в суд, я тебя засужу! – Взобравшись на кровать с ногами, даже не сняв обуви, он изловчился – и сорвал мандрагору. – И не смей отпираться, мы должны расквитаться, потому что все утро я без дела сижу…

Набросав в камин мятой бумаги, он поджег ее и положил человечка в середину.

Усевшись на пол, Франк стал наблюдать за сожжением. Бумага прогорела до серого пепла – а деревянная фигурка осталась. Почернела разве что, закоптилась! И вдруг Франку показалось, что человечек оскалил зубы и скорчил гримасу – гримасу дядюшки Якова. И из всех углов послышалось злорадное хихиканье.

Он вскочил, схватил со стола нож и достал человечка из камина. Твердый материал с трудом поддавался лезвию. Сначала летели только тонкие стружки, но Франк напрягал силы, резал, резал не останавливаясь. Пальцы стер в кровь, по лицу катился пот, но фигурка уменьшалась – кусочек за кусочком.

Когда от нее осталась едва ли треть, он набросал в камин груду газет, сверху положил остатки человечка, облил все розовым маслом и одеколоном, прикрыл стружками и поджег.

Бумага вспыхнула ярким пламенем. Огонь охватил обструганного человечка со всех сторон. Тот сопротивлялся – трещал, брызгал искрами прямо в лицо Франку. Но наконец – сдался-таки, почернел, рассыпался…

– Что ты делаешь?! – раздался за спиной хриплый крик.

Франк обернулся. В дверях стояла Альрауна. Лицо ее исказил ужас.

Он лезвием ножа затолкал остатки мандрагоры глубже в огонь и вскочил. Глаза его горели безумным блеском.

– Я покончил с ним, – сказал он.

Она закрыла лицо руками.

– С ним… и со мной… – простонала она и вдруг схватилась за грудь. – О, как же мне больно!

Но Франк не слушал. Не глядя на нее, он выбежал из комнаты.

Через час они были вместе. И он снова вдыхал ядовитую отраву ее ласк.

Она говорила правду: он был ее учителем. Это он водил ее по саду любви – по самым глухим тропинкам, в стороне от больших дорог, которыми шествуют все. Но там, где он останавливался перед густой, почти непроходимой чащей, она, смеясь, пробиралась вперед. Там, где перед ним разверзалась пропасть, пугавшая своей глубиной, она скользила дальше. Ни перед чем не останавливалась, ничего не боялась. И не осталось в грешном саду страстей ни одного ядовитого бутона, не раскрывшегося для нее, по ее веленью.

От Франка Брауна Альрауна узнала, сколь сладким бывает опьянение любви. Но чем больше она пьянела, тем ненасытнее становилась ее жажда.

В эту лунную ночь он долго не мог заснуть – усталый, разбитый, но неспособный найти покой. Лежал и наблюдал, как она мечется во сне, стонет, как всегда в полнолуние.

Около полуночи Альрауна вдруг встала, подошла к окну, чуть постояла, вернулась. Франк видел сквозь прикрытые веки, как она наклонилась над ним и долго-долго глядела на него странными, неподвижными глазами. Он тоже не двигался. Застыл. Ждал.

Постояв у постели, она метнулась к столу, что-то схватила, вернулась.

Опять замерла, прислушиваясь к его дыханию.

Вдруг он почувствовал: по коже скользнуло что-то холодное, острое.

«Нож, – мелькнуло в голове. – Сейчас ударит».

И – странное дело: он не хотел сопротивляться. Не хотел даже двигаться. Ему вдруг стало спокойно и хорошо. Пусть. Будь что будет.

Он стал ждать удара в сердце. Но удара не последовало. Она резала медленно, легко. Не слишком давя на лезвие – углубляя его ровно настолько, чтобы выступила жаркая кровь. Слыша ее учащенное дыхание, он слегка приоткрыл глаза, взглянул. Губы ее были слегка приотворены, между влажно блестящими зубами жадно двигался кончик языка. Ее маленькие белые груди часто вздымались, и в неподвижных зеленых глазах горел дикий пламень.

Несколько секунд – как целая вечность! Вдруг она бросилась ему на грудь, припала губами к ранам и стала жадно пить.

Франк лежал неподвижно. Он чувствовал, как кровь приливает к сердцу. А она пила, пила – казалось, этому не будет конца.

Насытилась, наконец. Оторвала от него голову. Щеки ее горели, лицо и лоб были в мелких каплях крови. Она погладила нежным пальчиком источник своей услады, взглянула на Франка с улыбкой, повернулась и отошла к окну. Что-то тянуло ее туда. Она приставила стул, встала на него, занесла ногу на подоконник, залитый лунным светом. Потом, словно решившись, спрыгнула со стула и, не оглядываясь, скользнула к двери.

– Иду, иду, – срывалось с ее губ.

Отворив дверь, Альрауна вышла.

Франк прислушался к шагам. Потом встал, оделся и направился к своей комнате. Ему нужен был отдых. Он так хотел побыть хоть немного без нее.

Проходя через сени, он услышал шаги и спрятался в углу. Но это оказалась не Альрауна, а Фрида, в траурном черном платье, с зажженной свечой в руке. Бледная, с блуждающими глазами. Ее черты исказило почти до неузнаваемости странное внутреннее напряжение; жесткие носогубные складки прорезались куда яснее, чем прежде, вся переносица была сморщена, губы сомкнулись в тонкую белесую линию.

«Она помешалась, – подумал он. – Помешалась, как и я».

Какое-то мгновение он думал заговорить с ней, обсудить, возможно ли… возможно ли что-то изменить… но покачал головой:

– Нет-нет, это не поможет.

Она преграждала ему путь к его комнате, так что он решил перебраться в библиотеку и улечься на тамошнем диванчике. Крадучись, спустился он по лестнице, подошел к входу в дом, отодвинул засов и снял цепочку. Тихо выскользнул наружу – и двинулся дальше по двору.

Стальные ворота были распахнуты, как днем, и это удивило Франка. Он прошел в них, выглянул на дорогу. В глубоких тенях скрывалась ниша святого, более светлая, чем обычно, ибо так ярко сиял белый камень! У ног его покоилось множество цветов, где-то пять-шесть лампадок горело между ними. Франку показалось, будто эти огоньки – вечные огни, как звал их верующий люд, – вознамерились посоперничать с луной, побороть и преломить ее лучи.

– Жалкие лампадки, – пробормотал он.

Но и такую эфемерную помощь он готов был принять – хоть такую, но все ж защиту от непостижимых сил свирепой природы. Он чувствовал себя уверенно здесь, близ святого, в раскрашенной тени, спасенной от лунного безумия, близ теплого, рукотворного света. Он поднял глаза, вгляделся в жесткие черты каменной статуи – и показалось ему, будто они ожили в нетвердом сиянии лампадок; показалось, будто святой вытянулся, гордо глядя туда, где горит светило ночи.

И тогда Франк запел – тихо, как много лет назад, но горячо, почти истово:

Допев, Франк развернулся, снова прошел через ворота, ступил во двор. На каменной скамье перед конюшней сидел старый кучер Фройстхайм. Увидев Франка, он сделал ему какой-то неясный знак, показал рукой наверх. Франк поспешил к нему.

– В чем дело, старина? – спросил он тихо.

Старик молчал. Он поднял курительную трубку, ткнул чубуком в сторону крыши.

– Что? Что там?

И вдруг Франк увидел.

По отвесной крыше дома спокойно и уверенно шагала белая фигура – Альрауна!

Глаза ее были широко раскрыты и смотрели вверх, на луну. Губы шевелились, руки тянулись вперед. Словно она хотела что-то сказать, что-то сделать.

Твердыми шагами спускалась она по отвесу вниз. Вот уже у края. Еще секунда – и роковое свершится. Она упадет. Не может не упасть.

Ужас сковал его. Рот сам собой раскрылся…

«Альрауна!..» – хотелось крикнуть ему. Хотелось предостеречь, удержать.

Но внутренний голос, холодный и ясный, остановил: нельзя. Она спит. Потому-то и шагает так уверенно. Лунатики не падают – пока спят. Но стоит крикнуть – она проснется и рухнет вниз.

И тут же другой голос, горячий, отчаянный, зашептал: «Крикни! Крикни, всего-то – и ты спасен! Только одно слово, только ее имя. На кончике твоего языка – вся твоя жизнь. Крикни!»

Франк Браун хватал себя за голову, кусал губы, закрывал глаза – но чувствовал, что это бесполезно. Это должно свершиться. Другого исхода нет. Все мысли его сошлись на одном убийственном слове: «Альрауна».

Ночь молчала. Луна висела в небе, огромная, белая, равнодушная. Белая фигура на крыше шагнула еще раз.

И вдруг тишину разорвал крик. Громкий, протяжный, отчаянный:

– АЛЬРАУНА!

Франк вздрогнул, открыл глаза. Руки лунатички разом опустились. Она обернулась, вздрогнула. И за ней он увидел другую фигуру – всю в черном, вылезающую из слухового окна. Руки ее раскрылись, словно для объятия.

И еще раз – отчаянный, предсмертный крик:

– АЛЬРАУНА!

Больше Франк Браун ничего не видел. Все застлал густой туман. Он услышал только глухой удар – и сразу за ним другой. И еще один крик. Только один.

Если бы Фройстхайм не поддержал его, он упал бы. Но он сделал над собой последнее усилие. Он вырвался из рук старика и в несколько прыжков очутился у дома.

Она лежала на земле. Он наклонился, приложил ухо к груди. Сердце билось – слабо, едва слышно.

– Жива, жива, – прошептал он. Коснулся губами ее бледного лба – и увидел кровь на локонах. Много крови. Он посмотрел в сторону, где старый конюх осматривал Фриду Гонтрам; увидел, как Фройстхайм покачал головой и с трудом поднялся.

– У нее сломана шея, – сказал старик. – Плохо дело, – бормотал он. – Колени разбиты… как неудачно она упала…

Но Франку не было дела до Фриды. Альрауна жива – только это имело значение.

– Помоги, – позвал он старика. – Отнесем ее в дом.

Он осторожно приподнял ее плечи. Она открыла глаза. Пустые, невидящие.

– Иду, иду… – прошептала она.

Голова девушки откинулась назад, и на одно мгновение Франк увидел ее глаза – уже не в этот мир смотрящие, видящие что-то, чего здесь нет. Ему показалось, что сказала она еще одно-единственное слово – галеотто, может быть, или маскотта, адресуя их то ли ему, то ли тому, другому, из дерева, который сгорел в камине. Какая разница? Важно было только то, что рука ее вдруг обмякла и упала. И дыхание оборвалось. Его идея изжила себя; эксперимент подошел к концу.

И тогда дикий крик вырвался из груди Франка Брауна – крик, отразившийся эхом от стен дома, улетевший в сад, в парк, в ночь:

– АЛЬРАУНА! ЭТО Я! Я ВИНОВАТ!

Но старик Фройстхайм покачал головой.

– Нет, – сказал он глухо. – Это крикнула фройляйн Гонтрам. Оба раза…

Франк замер. Потом дико захохотал:

– Но разве я, я сам… разве я не хотел того же?

Старик нахмурил брови. Мрачная тень скользнула по его лицу.

– Вообще-то, этого я хотел, – пробормотал он.

Со всех сторон сбежались слуги со свечами и с фонарями. Двор наполнился шумом, говором, криком. Шатаясь, как пьяный, Франк двигался к дому, опираясь о плечо старика.

– Знаешь, – тихо говорил он, – мне пора ехать домой к матери, она давно ждет меня.

И взор его блуждал.