— «Дуден» не хранит немецкий язык — он лишь документирует его упадок! — возразил Ансельм начальнику срывающимся голосом, пока тот с силой тряс кофейный автомат.

Дрекслер собрался с духом и в комнате отдыха пожаловался руководителю редакции ежедневной газеты Das Fadenkreuz на ошибки в работе своей коллеги. Тот напомнил своему многолетнему сотруднику, что многое из того, к чему Ансельм придирается в её работе, согласно главному справочнику по немецкой орфографии теперь считается допустимым.

— Да пусть они там пишут что хотят: говорят не «гордый как Оскар», а «наглый как Оскар». Это из идиша, от ossoker. И означает: «наглый»!

— Вы слишком близко принимаете это к сердцу, — попытался успокоить Ансельма руководитель редакции, когда автомат наконец выдал желанный капучино. — Язык постоянно меняется. Если какое-то выражение употребляют и понимают, значит, оно уже существует. Мы ведь и сегодня говорим не так, как пятьсот лет назад.

Начальник Дрекслера уже собирался вернуться в кабинет, и Ансельм с болью понимал, что, скорее всего, все в редакции разделяют мнение шефа. И если уж быть честным с самим собой, злило его не столько отношение к немецкому языку, принятое в Das Fadenkreuz. Гораздо больше его злило то, как в издательстве относились к его должности. В глазах большинства коллег отдел корректуры в эпоху автоматических программ проверки текста скорее заслуживал места в музее, чем в штате. А коллегу Соню Вендорф, которая к тому же приходилась главному редактору внучатой племянницей, несомненно, приставили к нему лишь потому, что эта явно не слишком одарённая языковым чутьём женщина получила место в Das Fadenkreuz по протекции родственника.

— Но кто, если не мы, должен ещё отстаивать нашу языковую культуру? Кто, если не средства массовой информации? — настаивал Ансельм, стараясь как бы невзначай преградить руководителю редакции дорогу. — Достаточно включить телевизор или зайти в интернет. Посмотреть на вывески. Никто, буквально никто больше не ценит правильный немецкий язык!

Начальник понял, что лучше всего дать Ансельму почувствовать, что его воспринимают всерьёз. Он осторожно отпил ещё глоток слишком горячего кофе и улыбнулся Дрекслеру.

— Потому-то вы и работаете в нашей команде. Газета, по сути, как часовой механизм: стоит одной-единственной шестерёнке перестать крутиться — и часы сразу ломаются. — Произнеся это, руководитель редакции вспомнил о вещи, о которой давно хотел спросить Ансельма. — Я как-то заметил, что в одной статье вы заменили «почему» на «зачем». Мне стало интересно, в чём тут разница.

Ансельм прекрасно представлял, при каких обстоятельствах начальник мог случайно об этом узнать. Наверняка репортёр, допустивший ошибку, потешался над ним за его спиной. Наверное, все смеялись и говорили: да этот псих совсем рехнулся. Даже теперь при воспоминании о той статье Ансельма изнутри снова затрясло.

— «Почему» обращает вопрос в прошлое. Если я спрошу вас, почему вы заправили машину, вы ответите: «Потому что бак был пуст». Но если я спрошу, зачем вы заправили машину, вопрос обращён в будущее. Тогда ответ должен звучать так: «Чтобы завтра по дороге на работу не остаться без бензина».

Руководитель редакции усмехнулся. Хотя рвения Ансельма он не разделял, всё же понимал: на этой должности оказался именно тот человек, который нужен. Было бы справедливо немного пойти сотруднику навстречу. Хотя главным образом затем, чтобы поскорее закончить разговор.

— Хорошо, я ещё раз поговорю с вашей коллегой, — пообещал он. — Только не будьте с ней так строги. Большинство наших читателей — из той среды, где языком пользуются далеко не с той хирургической точностью, с какой это делаете вы. Слишком сложный язык в худшем случае может даже отпугнуть читателей. Не забывайте: мы бульварная газетёнка! Пусть и самая успешная в городе. И всё же я горжусь, что в нашей команде есть человек с вашими способностями.

Невзрачному Ансельму нечасто доводилось слышать похвалу, и после этого неожиданного комплимента внутреннее напряжение мгновенно уступило место непривычному чувству удовлетворения. В тот редкий миг, когда в нём действительно разлилось нечто похожее на счастье, Ансельма, вопреки обыкновению, совершенно ничего не раздражало. Ни маленький скол на блюдце начальника, ни то, что тот застегнул даже нижнюю пуговицу жилета. Его не раздражало, что в корзине для бумаг лежало надкусанное яблоко, хотя туда следовало выбрасывать только бумагу, и даже то, что брови пышногрудой блондинки на настенном календаре были всего лишь нарисованы.

И вправду, нечасто случалось, чтобы Ансельма ничто не раздражало.

— А как, кстати, ваш отец? — сменил тему руководитель редакции, отворачиваясь и тем самым давая сотруднику понять, что хотел бы вернуться к работе.

— Я делаю всё, что могу, чтобы ему было хорошо, — ответил Ансельм, чувствуя, как постоянная мучительная неудовлетворённость постепенно снова овладевает им.

— Ужасная история, я слышал. Сколько ему лет?

Ансельм ненавидел этот вопрос. В нём словно подразумевалось, что человеческая беда становится тем менее страшной, чем старше человек, которого она постигла.

— Восемьдесят пять, — всё же ответил он. — Ему многое пришлось пережить. Но он был хорошим отцом. А теперь я рядом с ним.

Начальник Ансельма протянул ему руку на прощание.

— Уверен, он очень это ценит, — сказал он. — Вы один с ним справляетесь?

— Я нанял ещё частную медсестру. Благодаря этому у меня остаётся время на работу. И на его подарок. Я ведь пообещал ему совершенно особенный сюрприз — за то, что он так мужественно переносит своё положение.

— Звучит интересно. И что вы ему подарите?

Ансельм на мгновение оглядел коридор и увидел на столе одной из редакторов свежий номер Das Fadenkreuz. Заголовок гласил: «Кровавая бойня продолжается — кто этот безжалостный убийца?»

— Пока не могу сказать, — ответил он. — Но когда всё будет готово, вы это увидите. Обещаю.

Отправить