В доме Дрекслеров было тихо и спокойно. Ни сестра Цецилия, ни Пауль, отец Ансельма, не знали, что этому покою скоро придёт конец — навсегда. Цецилия сидела в мягком кресле в спальне, довольная тем, как прошло дежурство. Когда-то Пауль сам любил почитать здесь перед сном. Теперь он лежал в кровати, умытый и причёсанный, как всегда в этот час, а она время от времени поглядывала на него.

— Какой хороший день, — прошептала Цецилия и, закрыв глаза, откинулась на спинку кресла.

---

Девять недель назад.

---

— Мы залегли перед амбаром, где-то в Рурской области. Командир, шестеро товарищей и я. Приказ был сторожить амбар: внутри могли засесть томми. Укрылись за стеной, вернее, за тем, что от неё осталось после обстрела. И всё. Ни движения, ни звука. Казалось, вечность прошла.

Пауль Дрекслер многозначительно посмотрел на сына. После ужина они, как почти каждый вечер, устроились с бренди в каминной. Пауль вытянул ноги на скамеечке. Ансельм сидел прямо и старался расположить руки на подлокотниках с безупречной симметрией.

— Командир решил, что нужна позиция получше. Велел перебраться из-за стены на другую сторону. Там кусты росли, оттуда удобнее было стрелять. Первый пригнулся, перебежал и залёг. За ним второй. Мы всё ещё не знали, есть ли кто в амбаре. Кругом ни звука. Потом ещё двое перебрались. Мы с последним товарищем уже собрались за ними, но командир остановил: оставайтесь. Чтобы, если что, ударить с двух сторон. Ну, мы залегли и стали ждать.

Ансельм с неудовольствием разглядывал свой коньячный бокал. На стекле была гравировка. Каждый раз он подносил бокал ко рту так, чтобы губы касались края точно над ней: тогда следы оставались только в одном месте. Но изнутри на стекле собирались капли. Ансельм вращал бокал, смывая их бренди. На их месте тут же появлялись новые.

— Часа два пролежали. Ничего. Тогда командир велел тому, кто был рядом со мной, подкрасться к воротам и посмотреть наконец, что там внутри. Он пригнулся, побежал. Только добрался до ворот — тут и началось!

В глазах Пауля блестели слёзы. Он снова вспоминал тот бой — на войне, которая к тому времени уже была проиграна.

— Как грохнет! Всё в щепки! Томми палили изнутри прямо сквозь ворота — из танка, из пулемётов. Моего товарища сразу срезало. Я хотел бежать, но командир схватил меня и швырнул на землю. А я ему ору: «Сволочь! Тупая скотина!»

Ансельм заметил, что отец убрал со скамеечки одну ногу. Вторая осталась на месте. Хотелось указать ему на эту асимметрию, но сейчас перебивать было нельзя.

— Четверо за кустами спокойно лежали на своих позициях. У них только винтовки были. А у меня ещё панцерфауст. Когда томми вышли из амбара, мы увидели: танк, а по бокам двое с пулемётами. Сколько внутри сидело, мы, конечно, не знали. Открыли огонь. Я вскинул панцерфауст. Те двое упали — командир их снял. А я ударил по танку. Прямое попадание!

Иногда, дойдя до этого места, Пауль так увлекался, что выплёскивал бренди себе на брюки. Сегодня обошлось. Ансельм немного успокоился.

— До сих пор его вижу. Выбирается из танка, в глазах ужас. Я хотел стрелять, но командир остановил. А англичанин подошёл прямо ко мне, опустился на землю и только сказал: I’m wounded! Никогда этого не забуду.

Пауль сделал глоток и продолжил тише: — Только тогда мы заметили, что наши четверо за кустами всё ещё лежат как лежали. Перебрались к ним, а у каждого — пуля в голове. Томми посадили снайпера на чердак амбара. Нас за стеной он достать не мог, а этих всех четверых перестрелял. Аккуратно, одного за другим.

— На дереве, — поправил Ансельм.

— На каком дереве?

— Снайпер сидел на дереве. Не на чердаке. Он никогда не сидел на чердаке. И томми сказал не I’m wounded, а Oh, I’m wounded.

За несколько десятилетий отец рассказывал эту историю, наверное, раз сто, сам не замечая повторений. Одни и те же слова, одни и те же интонации. Паузы всегда в одних местах. Даже голос английского солдата он изображал одинаково и неизменно добавлял, что больше никогда ничего о нём не слышал. До сих пор в рассказе не менялось ни одной мелочи. Только за это Ансельм и ценил отцовское воспоминание.

— Я не знаю… — запинаясь, сказал Пауль. И лишь тогда Ансельм заметил опустившийся уголок его рта. По подбородку текла слюна. Это было гораздо хуже.

Ансельм без всякого выражения поднялся, подошёл к телефону и вызвал скорую.

— У моего отца инсульт, — ровно сообщил он и продиктовал адрес.

Прибывшие врачи ещё на месте провели компьютерную томографию и анализ крови. Подозрение на инсульт подтвердилось. Паулю немедленно ввели препарат, чтобы растворить тромб, но лечение не помогло. Позже, в неврологической реанимации, выяснилось, что инфаркт ствола мозга привёл к необратимым повреждениям.

---

— Слышите? — спросила сестра Цецилия, услышав шум у входной двери. — Кажется, он вернулся.

Пауль Дрекслер по-прежнему неподвижно смотрел перед собой.

— Ваш сын дома, — успокоила его Цецилия. — Теперь всё хорошо.

Отправить