— Надеюсь, я не помешал. Не хотелось бы доставлять неудобства.

Ансельм застал Соню врасплох — так же, как она его накануне.

— Нет, всё… всё нормально, — ответила она. Держалась так, что поверить ей было трудно. — Вы из-за статьи? Которую я прислала?

Он попытался заглянуть ей за спину. Похоже, коллега была дома одна.

— Можно войти?

У Сони был выходной. Спортивный костюм, никакого макияжа, волосы не уложены. Впускать Ансельма Дрекслера ей хотелось меньше всего. Но захлопнуть перед ним дверь она не решалась.

— Конечно. Проходите.

Квартира оказалась именно такой, какой Ансельм её представлял. На полках теснились фотографии, кружки и сувениры — следы отпусков, свиданий, семейных праздников. На кухонном столе после завтрака осталась жёлтая тарелка. Сервиз Соня купила в шведском мебельном магазине, как и большую часть обстановки. Повсюду лежали прочитанные книги и журналы.

— Дело не во вчерашней статье. В вашей работе вообще. — Ансельм без напоминания снял у двери мокрые ботинки. Теперь стоял перед ней в носках. — У вас трудности с деньгами? Простите. Меня это, конечно, не касается.

Соня остановилась в дверях кухни. Она собиралась на секунду скрыться там и посмотреть в маленькое зеркало над мойкой.

— О чём вы?

— Думаю, в корректуру Fadenkreuz вас взяли не за выдающееся знание немецкого. Просто вы сказали двоюродному деду, что вам нужны деньги.

О зеркале она забыла.

— Я не понимаю, почему должна с вами…

— «Девочке нужна работа». Наверняка он так и сказал начальнице отдела кадров. «Куда бы её пристроить?»

Обычно неприметный Дрекслер теперь пугал её. Он стоял посреди гостиной в тяжёлом пальто, со вспотевшим лбом, почти не двигаясь. Взгляд беспокойно цеплялся за её лицо. Белые носки выглядели нелепо, но от этого легче не становилось.

— «Дадим ей какую-нибудь фиктивную должность», — наверное, ответила та. — «Пусть будет занята, лишь бы не мешала. Всё равно от этой работы никакого толку. Отправим к Дрекслеру в корректуру. К тому чокнутому, который сидит у нас так давно, что уволить его дороже, чем оставить».

— До сих пор моей работой были довольны все, — машинально ответила Соня и тут же пожалела. Зачем она с ним спорит?

— Слово «все» не допускает исключений. Если недоволен хотя бы один, вы уже употребляете его неверно. Я недоволен. Значит, не все.

— Зачем вы пришли?

Она невольно посмотрела на хлебный нож возле мойки. Совсем рядом.

— Мне придётся уйти из корректуры. Нужно решить, кто меня заменит.

Соне стало немного легче. У его визита наконец появилось объяснение.

— Вы увольняетесь? Из-за отца?

— В некотором смысле.

Ансельм заметил её недоумение и продолжил, не дожидаясь вопроса.

— Из-за ребёнка. Моего ребёнка, которого у меня нет.

— Не понимаю…

Он по-прежнему стоял на том же месте. Даже выражение лица не изменилось.

— Дед передаёт отцу, отец — сыну, сын — своему сыну. Так было всегда. Так сохранялись ценности, благодаря которым мы стали теми, кто мы есть. А теперь я стою у постели умирающего отца. Что я могу ему предъявить? Всю жизнь боролся с ветряными мельницами. Десятилетиями исправлял одни и те же ошибки у одних и тех же авторов. Они хоть раз заметили? Чему-нибудь научились? Нет. Смеялись надо мной. За спиной.

— Я никогда не слышала, чтобы над вами смеялись. Биттрих очень ценит вашу работу.

— А главный редактор?

Соня не помнила, чтобы двоюродный дед хоть раз упомянул Дрекслера или корректуру. Возможно, Ансельм был прав. Ей дали это место именно потому, что не придавали ему значения.

— Он тоже высоко вас ценит, — солгала она.

Ансельм остался на месте, только дважды коротко качнулся вперёд.

— Отец кое-что мне доверил. С тех пор я этим и руководствовался. Хотел передать своему сыну. Но женщин, которые отвечали бы моим требованиям, почти нет. Семью я так и не создал. Она не была бы совершенной.

Соню пробрал холод. Зачем он всё-таки пришёл? Этот вопрос не давал ей думать ни о чём другом.

— Мне пора прощаться, — сказал Ансельм, и она почувствовала облегчение. — В Fadenkreuz я больше не появлюсь. Сегодня был мой последний день.

— Я не знала.

— Никто не знал. Отец скоро умрёт. А я больше не могу спорить из-за каждого неверного слова. Снова и снова вылавливать грамматические ошибки из текстов, которые невозможно читать. И смотреть, как всё вокруг идёт под откос. С самого моего рождения всё было ясно. Но понадобилось то, что случилось с отцом, чтобы я наконец понял. Осознал.

Он чуть повернул правую руку внутрь.

— Что вы осознали? — спросила Соня, не отрывая от него взгляда.

— Я принёс вам кое-что. — Рука скользнула в левый внутренний карман пальто. — На прощание.

Он достал листок и развернул. Соня следила за каждым движением. Polaroid на его шее она заметила ещё у двери, но только сейчас задумалась: зачем он принёс фотоаппарат? Ансельм начал читать.

---

Запомни, мой мальчик: с начала времён
Отцовский закон был навеки введён.
За правила эти платили сполна,
И кровью отцов освящалась цена.

---

Отцы сыновьям завещали их чтить,
Любить без сомнений и дальше хранить.
А знаешь, что ждёт непокорных людей?
Взгляни на неё — и поймёшь всё скорей.

---

Вот Соня. Отцовский отвергла завет,
Решила, что правил для женщины нет.
Жила, как хотела, отвергнув отцов,
И цепь оборвала завещанных слов.

---

Но тот, кто завету посмел изменить,
За это однажды обязан платить.
Ей шею свернули — и свет её стих.
Таков неизбежный удел для таких.

---

Запомни, мой мальчик, один лишь завет:
Не спорь, не перечь и не руши запрет.
Коль хочешь и завтра увидеть рассвет —
Следуй Восьми. Ведь меня уже нет.

Отправить