Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
Стив Мольденхауэр кричал ещё сильнее, чем ожидал Ансельм. Казалось, даже Ла Мэр, торговец деликатесами, не страдал сильнее, когда крысы прогрызали ему брюшную стенку, чтобы укрыться в его внутренностях. И Нильс Рау, поджигатель, не кричал громче, когда огонь заживо расплавлял кожу на его лице. Мольденхауэр в отчаянии зажмуривался, кусал марлевые бинты во рту, хрипел, сопел, дрожал и корчился. С невероятной силой он снова и снова дёргал наручники, пытаясь вырваться, но те удерживали его предплечья в ёмкости с ледяной водой, которая к тому времени уже достигла точки замерзания. Ансельм высыпал в воду ещё одну пачку соли, а затем спокойным, но угрожающим тоном обратился к Мольденхауэру:
— В первые минуты ваши руки покраснеют. Организм изо всех сил сопротивляется холоду, поэтому кровь приливает к ним особенно сильно. Это приводит к расширению капилляров.
Запястья Мольденхауэра начали кровоточить, а ледяной холод безжалостно колол кожу, словно миллионы крошечных игл, пока наконец не стал казаться молодому человеку нестерпимым жаром. К тому же из-за высокой концентрации соли вода сильно жгла раны на запястьях. Сам Ансельм почти не двигался: лишь стоял рядом и нервно следил, чтобы ёмкость с водой не опрокинулась. В остальном он с неослабевающим интересом наблюдал за происходящим.
Яркая вспышка на долю секунды осветила ночь. Вскоре сверкнула ещё одна.
— Первая фаза скоро закончится, — констатировал Ансельм, сделав два полароидных снимка страданий своей жертвы и убрав их в нагрудный карман рубашки.
Теперь он подошёл к молодому человеку чуть ближе. Приглушённые крики Мольденхауэра постепенно слабели.
— Вас это забавляет, господин Мольденхауэр? Приятно, когда другие самовольно попирают ваше право на благополучие и физическую неприкосновенность, а вы ничего не можете с этим сделать? Ну как? Каково это — быть мёртвым?
На коже Мольденхауэра уже начали появляться небольшие пузырьки. Верхний слой кожи медленно отделялся. Поражённые ткани теперь и в самом деле выглядели так же, как при ожоге.
— Подождите, у меня для вас ещё кое-что есть, — объявил Ансельм, когда Мольденхауэр побелел как мел. — Только, пожалуйста, не поймите меня неправильно: это не акт милосердия.
С этими словами он достал из правого кармана брюк ещё один морфиновый пластырь и наклеил Мольденхауэру на шею сзади. Без морфина к третьей фазе обморожения он едва ли остался бы в сознании.
Оливия не знала, гордиться собой или, наоборот, сердиться на себя. Конечно, дело Мольденхауэра фигурировало в СМИ, но то же самое относилось и ко множеству других случаев насильственных преступлений. К тому же коллеги были предупреждены, да и спасти мир в одиночку она всё равно не могла. И всё же Хольцман упорно ехала дальше по заснеженному Берлину, с трудом продвигаясь вперёд. Ею двигало лишь смутное предчувствие, которого даже сама она не сумела бы объяснить.
Ты просто ненадолго поднимешься к нему и спросишь, не случилось ли чего-нибудь необычного. Потом ещё немного подождёшь перед домом. — Чёрт, как же я устала… Что я вообще здесь делаю?
Навигатор Оливии был не нужен: Берлин она знала как свои пять пальцев. До цели, по её оценке, оставалось ещё минут пятнадцать.
— Давайте, парни, подбодрите меня! — обратилась она к CD-проигрывателю и нажала две кнопки. Из колонок зазвучала песня Viking Death March группы Billy Talent.
Оливия целый год вообще не включала музыку, хотя песни любимой группы всегда придавали ей сил в моменты, когда она была готова сдаться. Этой ночью — она чувствовала это совершенно ясно — такая поддержка ей наверняка понадобится.
— Полагаю, сейчас начинают появляться первые очаги некроза, — деловито объяснил Ансельм. — При такой температуре клетки вашей кожи больше не выдерживают — стенки клеток разрываются.
Ансельм подошёл к Стиву Мольденхауэру ещё ближе, чтобы внимательно следить, как постепенно меняется цвет его кожи. Сначала она побледнела, теперь вот-вот должна была приобрести синеватый оттенок, а затем почернеть. Чтобы всё прошло точно по плану, Ансельму требовалось поймать момент, когда кожа станет синей.
Всё это время Стив Мольденхауэр, несмотря на почти невообразимые мучения, не прекращал сопротивляться: кричал, ругался и снова и снова пытался опрокинуть ёмкость. Но из-за большого количества воды она была слишком тяжёлой. К тому же Ансельм всё время стоял меньше чем в метре и следил за ней.
Ночь снова осветили две вспышки с коротким промежутком: Дрекслер фотографировал, как обморожение всё сильнее поражало руки Мольденхауэра. Теперь, как ему казалось, снимков было достаточно, чтобы наконец перейти к коварному финалу игры. Кожа жертвы тем временем посинела, поэтому руки Мольденхауэра нужно было немедленно вынуть из ледяной воды, а затем согреть уже внутри квартиры. Ансельм достал из правого внутреннего кармана пальто пистолет своего деда и приставил его ко лбу Стива Мольденхауэра.
— Сейчас я вас освобожу, — объявил он, и при таких обстоятельствах дальнейших объяснений не требовалось.
Даже те несколько секунд, на которые Дрекслеру пришлось погрузить собственную руку в ледяную воду, чтобы открыть наручники, были для него почти невыносимы. Ему пришлось взять себя в руки, чтобы от боли случайно не нажать на спусковой крючок. Тогда половину черепа Мольденхауэра, вероятно, разнесло бы по стене балкона. Но Дрекслер умел владеть собой. Если вдуматься, почти ничего другого он уже и не умел.
Давно уже не отдавая себе отчёта в происходящем, Мольденхауэр инстинктивно выдернул посиневшие от холода предплечья из воды и рухнул на пол, скрючившись от боли. Ансельм невозмутимо схватил его за ворот толстой зимней куртки и с трудом втащил Стива обратно в квартиру.
— У нас пока ничего необычного, — сообщила Юдит Бер, когда Оливия ещё раз позвонила и спросила, не заметили ли патрульные во время объездов чего-нибудь подозрительного перед домом Мольденхауэра. — Надо с ума сойти, чтобы среди ночи поехать к этому мерзавцу. Но всё равно сообщи, когда побываешь у него, ладно?
— Ладно, — подтвердила Оливия, закончила разговор и вышла из машины.
Идя вдоль высокого здания, окружённого оградой, к главному входу, она скользила взглядом по многочисленным балконам небольших квартир. Ничего необычного Оливия не заметила — разве что почти во всех квартирах горел свет.
— Могла бы сейчас спокойно выпить чаю, а потом уютно устроиться в постели, — укорила себя Оливия, отыскивая фамилию Мольденхауэра среди табличек у звонков. Она несколько раз нажала кнопку звонка, но ответа не последовало.
Он наверняка параноик. Ну отлично, Оливия. Теперь торчишь тут как дура перед домом. Вот это операция.
Оливия ещё раздумывала, что делать дальше, когда из дома вышел один из жильцов. Она воспользовалась случаем, вошла в подъезд и сразу поднялась на второй этаж к двери квартиры Мольденхауэра.
— Сейчас я вам кое-что прочту и хочу, чтобы вы слушали внимательно, — объявил Ансельм и достал подготовленный текст из левого внутреннего кармана пальто. — Сейчас тепло в квартире приведёт к тому, что в ваши ткани начнут проникать первые клетки воспаления. Это окончательно разрушит кровеносные сосуды в ваших предплечьях.
Не в силах поверить в то, что с ним происходит, Мольденхауэр корчился на полу и не мог отвести взгляд от обмороженных рук, которые видел, но уже не чувствовал. Приглушённые кляпом крики к этому времени сменились жалобным плачем, а Ансельм со вспотевшим лбом невозмутимо читал подготовленный текст с подчёркнутой многозначительностью:
Не вздумай, мой мальчик, в безумье впадать,
Чужое ни силой, ни хитростью брать.
Пускай тебя мучит и голод, нужда —
Не трогай чужого добра никогда.
Ты спросишь: что ждёт негодяев таких,
Кто грабит, не слыша ни слёз, ни мольбы?
Тогда посмотри на картинки скорей —
И крепко запомни судьбу таких вот людей.
Вот Стив. Он когда-то был жаден и зол,
Он к этой погибели мальчиком шёл.
Он бил, угрожал, никого не щадил,
Чужое хватал, но своим дорожил.
Но каждому делу назначен итог,
И Стив получил свой последний урок.
Испуган, от боли он страшно вопил,
Когда за разбой по счетам заплатил.
Теперь он бессилен — окончен разбой:
Без рук не присвоишь добычи чужой.
Так помни, мой мальчик, закон наперёд:
Кто Трём не последует — кару найдёт.
Только теперь Дрекслер полез в правый наружный карман пальто, где хранил ещё один особенно важный предмет. Он достал игральную карту — тройку червей — и положил её на видное место на журнальном столике Мольденхауэра. Жертва продолжала корчиться и, несмотря на морфиновые пластыри, уже была не способна воспринимать происходящее вокруг.
Ансельм сделал ещё несколько снимков молодого человека, чьи обмороженные руки представляли собой одновременно душераздирающее и ужасающее зрелище, а затем повернулся к телевизору, который по-прежнему заглушал звуки в квартире. Теперь там шло уже третье подряд постановочное реалити-шоу. Несколько секунд Ансельм смотрел на гротескное, унизительное действо на экране, пока Мольденхауэр от отчаяния и боли сходил с ума. Наконец, с недоверием и отвращением глядя на экран, он спросил себя: Кто вообще придумывает такой больной бред?
Войти с помощью соц. сетей: