Берлин, осень 1974 года

С каждой новой лопатой земли вокруг Ансельма становилось всё темнее. Испуганный, он съёжился в ящике, а отец продолжал закапывать ящик.

— Красивое место? — возбуждённо спросил Пауль Дрекслер и, обливаясь потом, продолжил засыпать яму землёй. — Хочешь остаться там, внизу?

Пауль Дрекслер никогда даже не допускал мысли, что может пережить жену, которая была значительно моложе него. Что ему когда-нибудь самому придётся заниматься воспитанием сына, ему и в голову не приходило. Но после ранней смерти жены Пауль оказался именно в таком положении, и, хотел он того или нет, отныне формирование характера мальчика лежало только на нём.

К национал-социалистическим идеям своего отца Пауль Дрекслер относился вполне критически: идеология, которой посвятила себя его семья, принесла ей слишком много страданий. Однако ценности, не связанные с антисемитизмом и расовой ненавистью, которые маленькому Паулю привили в детстве, он считал вполне достойными сохранения.

Плач ребёнка — признак слабости. Ему нельзя уступать. Выживут только сильные.

— С сегодняшнего дня мы с тобой — одно целое, — сказал Пауль сыну вечером после похорон Карин.

Он сел у постели Ансельма и велел слушать очень внимательно: ему нужно было сообщить сыну нечто чрезвычайно важное.

— Мама теперь на небесах, и если ты потом тоже хочешь попасть на небеса, то должен всегда хорошо себя вести и слушаться отца. Будут правила, и ты будешь им следовать. Я знаю жизнь и внешний мир лучше тебя, поэтому могу защитить тебя от беды. Но только если ты всегда будешь делать именно то, что я говорю.

— А где мама? — спросил тогда маленький Ансельм, ещё не представлявший, что такое смерть и небеса.

Пауль Дрекслер оказался не в силах объяснить сыну, почему тот больше никогда не увидит мать. Поэтому он задумался, что на такой вопрос ответил бы его собственный отец, и после недолгого раздумья сказал: «Детей, которые задают слишком много вопросов, забирает чёрный человек».

— Пожалуйста, выпусти меня! — отчаянно закричал Ансельм из ящика, пока в яму сыпалось всё больше земли. — Я тоже буду слушаться, обещаю!

Пауль Дрекслер, разумеется, вовсе не собирался по-настоящему закапывать сына в саду. Тем важнее для него было, чтобы мальчик продолжал верить, будто отец действительно способен это сделать. В том, чтобы добиваться послушания страхом, Пауль не видел ничего предосудительного. Напротив: самого его воспитывали так же, как до него — его отца.

— Повтори правила! — властно крикнул Дрекслер, не переставая работать лопатой. — Правила!

Вскоре после того, как Ансельм пошёл в школу, Пауль Дрекслер решил упростить воспитание сына с помощью ясных и недвусмысленных принципов. Чего-то обязательного, не допускающего никаких оговорок. Когда бы сын ни оказался на распутье перед важным решением, эти правила должны были давать ему ясные ответы. Ответы, которые нельзя было бы оспорить никогда — даже спустя много лет. В отличие от правил, которыми руководствовался его отец Карл-Вильгельм. В один момент они сделали его уважаемым человеком, а в следующий — уже преступником.

Одним особенно красивым октябрьским вечером Пауль Дрекслер сидел на террасе своего дома и размышлял, как свести опыт, сформировавший его жизнь, к простым и всеобъемлющим принципам. Он снова и снова записывал свои мысли, пытался добраться до самой сути, упрощал — и вновь отбрасывал. Одни правила формулировались быстро, другие требовали точной абстракции. Нужно было избежать повторов и не допустить того, что было бы ещё хуже: оставить возможность толковать правила по своему усмотрению. Но в конце концов Дрекслер убедился, что сумел свести суть своего представления о порядочном человеке к ясным, недвусмысленным законам.

— Вот, сын мой, — сказал он Ансельму после того, как тот, как и каждый вечер, вовремя и без возражений лёг в постель. — С сегодняшнего дня эти правила будут помогать тебе становиться человеком, которым сможет гордиться наше общество. Они будут направлять и защищать тебя даже после моей смерти. Ты никогда не должен забывать эти правила или нарушать их. Никогда!

Затем Дрекслер взял приготовленный заранее молоток и прибил к стене над кроватью Ансельма табличку, на которой было начертано то, что отныне должно было стать непреложным законом.

Позже, когда Ансельм уже уснул, Пауль ещё раз заглянул к сыну. Он удовлетворённо посмотрел на мальчика и наконец вернулся в гостиную, непоколебимо уверенный, что в тот день оказал сыну неоценимую услугу.

Отправить