— Многие представляют себе серийных убийц кровожадными чудовищами, которые перерезают горло каждому, кто встанет у них на пути.

Северин Безхерц уединился с Линдой Бартоли в конференц-зале LKA. Оливия к ним не присоединилась: Безхерц попросил её вместо этого съездить в отдел судебной медицины и выяснить, появились ли новые сведения о возможных следах ДНК, оставшихся после борьбы Кая Юрека с убийцей.

— И со сколькими вы до сих пор познакомились? — спросил Северин, взял с подноса в центре стола бутылку минеральной воды и вопросительно посмотрел на Бартоли, предлагая ей воду.

— Лично я беседовала с двенадцатью. Ещё у более чем тридцати подробно изучила дела и биографии, — ответила она и взяла воду. — Вашему коллеге Юлиусу Керну тоже уже доводилось иметь дело с несколькими серийными убийцами. К сожалению, он склонен лишать науку возможности их изучить.

— Будьте справедливы. Не все, за кем он охотился, умерли, — вступился Безхерц за коллегу. — Двоих ещё можно осмотреть, а потом объяснить человечеству, как их можно было остановить, знай мы всё заранее.

— С одним из этих двоих я действительно уже разговаривала. Александер Аксман, «Мясник из Панкова». Он убивал бездомных и разделывал их тела так, как мясник разделывает свиные туши. Очень профессионально — из него мог бы выйти толк. К сожалению, он считает, что надзиратели в его учреждении — инопланетяне, которые по ночам разговаривают с ним через корни волос. Это один из совсем уж безумных.

— А разве они не все такие?

Бартоли отпила воды прямо из бутылки, затем полезла в сумку и достала книгу. Она положила её на стол обложкой к Безхерцу.

— Они социопаты, но это не значит, что они целыми днями страдают безумными бредовыми идеями. По большинству вообще ничего не заметно. В таких случаях соседи потом любят рассказывать, что убийца «всегда так приветливо здоровался в подъезде».

Безхерц взял книгу. Она называлась «В голове убийцы», на обложке была фотография доктора Бартоли. Снимок комиссару понравился. Правда, пока он предпочёл оставить это при себе. Доктор Бартоли продолжала говорить, а он между делом листал страницы.

— В любом случае серийные убийцы никогда не убивают без разбора. Более того, зачастую они, по сути, совершают лишь одно убийство — просто снова и снова. Жертвы в таких случаях символизируют определённый тип человека. По сути, это нередко преступления, продиктованные личными отношениями: убийца хотел бы расправиться с определённым человеком, но не может. Допустим, он на самом деле хочет убить ненавистную мать. Но мать либо уже умерла, либо сын по каким-то другим причинам просто не может её убить. Тогда иногда бывает, что мужчина убивает женщин, которые напоминают ему мать.

— Но это значит и то, что такому убийце никогда не придёт в голову убить своего почтальона, — продолжил мысль Безхерц и как бы между прочим взял одно из печений в плёнке, лежавших на подносе рядом с термосом. Его взгляд при этом пробежал по разделу благодарностей в конце книги.

— Если только почтальон не похож на его мать! Вижу, вы начинаете разбираться в теме.

— Я стараюсь, госпожа эксперт, — обаятельно ответил Безхерц, отложил книгу и безуспешно попытался освободить печенье из упаковки. — Знаете, в Рейнгау серийные убийцы встречаются не так уж часто. Там уже радуешься, если вообще хоть кто-нибудь кого-нибудь убьёт.

Бартоли на мгновение задумалась, как на это отреагировать. Наконец спросила:

— Поэтому я вам не нравлюсь? Потому что начальница приставила меня к вам во время вашей первой настоящей охоты на серийного убийцу? Боитесь, что придётся делиться лаврами?

Наконец Безхерцу удалось открыть упаковку. Он рывком разорвал плёнку, печенье раскололось на несколько кусков, и часть их упала на пол.

— Пожалуй, я могу исходить из того, что вы и без того собираетесь забрать все лавры себе. В конце раздела благодарностей вы обещаете ещё одну книгу. Когда всё закончится, вы хотите написать о Джеке, верно?

Бартоли смущённо улыбнулась.

— Если честно, да. Этот случай меня очень увлекает, а ни в одной своей книге я ещё не разбирала только одного конкретного серийного убийцу. И теперь я к тому же лично участвую в его поимке. До сих пор я всегда вступала в дело лишь после того, как убийц уже ловили. А теперь быть при всём этом с самого начала, влиять на происходящее — для меня это нечто особенное. Должна признать.

— Вам это нравится. Даёт острые ощущения.

Линда Бартоли почувствовала, что лёд между ней и Безхерцем понемногу начинает таять, и с подмигиванием ответила:

— Вы же знаете, что всегда говорят о психологах: «Они и сами все ненормальные». Ну, наверное, в этом что-то есть.

Заметив скептический взгляд собеседника, она уверенно добавила:

— Радуйтесь: мотивированные сотрудники — лучшие сотрудники!

— В отличие от чрезмерно мотивированных, — ответил Безхерц и наклонился за упавшими крошками. — А почему вы вообще решили, что не нравитесь мне?

— Мне показалось, что я уловила несколько тонких намёков.

— Таких же тонких, как ваши перешёптывания с моей коллегой?

Бартоли не удержалась от улыбки.

— Госпожа Хольцман отзывалась о вас исключительно восторженно! — заверила она комиссара.

Безхерц положил на блюдце не только собранные крошки, но и остаток печенья. Одного искусственного запаха, ударившего в нос при открытии упаковки, хватило, чтобы отбить у него всякое желание есть это печенье.

— Вы говорили о моей одежде и о том, что я люблю оперу, — констатировал он. — Сначала вы обе посмотрели на мой галстук, затем на пальто. Потом Оливия отвела от меня взгляд и что-то прошептала вам на ухо, а после этого вы секунды две беззвучно напевали — вероятно, даже не замечая этого. Фрагмент из «Волшебной флейты»?

Бартоли поражённо кивнула.

— Ария Папагено о птицелове. Откуда вы знаете?

— Это было наиболее вероятно. «Волшебную флейту» знает каждый, даже если больше не знает ни одной оперы. А какую музыку предпочитаете вы?

Линда Бартоли уловила в вопросе нотку дружеского сближения, однако решила пока его проигнорировать. Решительно поставив бутылку воды на стол, она демонстративно сменила тон и снова заговорила о Джеке.

— Начнём с нацистского пистолета. Почти каждый серийный убийца — результат тяжёлых ошибок в воспитании: тот самый часто высмеиваемый, но почти всегда верный штамп о «тяжёлом детстве». Если Джек происходит из семьи, которая во времена Третьего рейха была верна режиму и даже имела связи с СС, то мне кажется довольно вероятным, что он вырос под влиянием идеологии, в которой подчиняться было важнее, чем спрашивать о причинах. Джеку совершенно чужды терпимость и либеральность. Я исхожу из того, что его воспитывал отец.

Безхерц внимательно слушал, не перебивая вопросами.

— Его учили выполнять приказы. За нарушение правил его, вероятно, сурово наказывали. Это типично мужской стиль воспитания: мужчины любят подстраивать детей под себя и собственный образ мыслей, женщины чаще уступают. Его система ценностей не оставляет места для отклонений, а теперь, во взрослом возрасте, его нетерпимость дошла до того, что он решил навязывать эту систему другим — ассимилировать их.

Скептическое отношение Северина Безхерца к эксперту заметно ослабевало. Он довольно улыбнулся и ответил:

— Из-за подобных нарушений он мог уже попадать в поле зрения полиции. Возможно, какой-нибудь сутяжник, который без конца пишет заявления на соседей, или человек, который бьёт соседских детей либо стреляет в них из пневматической винтовки.

— Неплохо. И ещё: Джек — берлинец или, во всяком случае, живёт здесь очень давно. Вы замечали, насколько удачно он выбирает места преступлений?

— Нет, я был слишком занят выбором штор для новой квартиры.

— Я не о том, что места преступлений были уединёнными и хорошо продуманными, — пропустила Бартоли насмешку комиссара мимо ушей. — Я о том, что они выдают поразительно хорошее знание этого огромного города. Похоже, для убийств он рассматривает любые, даже самые глухие места, а значит, должен знать в Берлине даже самые глухие уголки.

— Ваш вывод?

— Полагаю, он работает или работал таксистом. Ни одна профессия не позволяет знать свой город лучше. Но эта работа не вписывается в его профиль, поэтому, вероятно, он был вынужден подрабатывать таксистом. Думаю, во время учёбы.

— И чему же он учился? — продолжил испытывать Бартоли Безхерц, многозначительно улыбаясь.

— Чему-то, где существуют правила, о которых не спорят. Математике, физике, возможно, юриспруденции. Ничему творческому: там бывают разные взгляды и варианты толкования. Джек не любит спорить. Скорее всего, у него профессия, в которой он поучает людей. Поучать — почти его навязчивая идея. Поэтому он и наказывает тех, кто не следует его представлениям об основах общественного порядка. Возможно, он учитель, судья или…

Линда Бартоли замолчала и подмигнула Безхерцу.

— …или полицейский, — закончил тот.

— Это вы сказали. Но он может быть и журналистом, — заметила Бартоли. — В конце концов, жертв он ведь выбирает по сообщениям СМИ.

— Это объяснило бы, откуда он знал личность Кая Юрека, — признал Безхерц и выжидающе посмотрел на Бартоли. — Неплохо.

По лицу эксперта было ясно, что похвала строгого следователя ей польстила.

— Знаете, я уже так давно занимаюсь этими людьми, что почти верю, будто могу заглядывать им в головы, — сказала она и снова отпила воды. — Отсюда и название моей книги.

— Значит, мы ищем человека с высшим образованием, живущего в Берлине, который имеет или имел лицензию таксиста и работает в сфере, где правила нужно соблюдать либо обеспечивать их соблюдение. В сочетании с редким пистолетом и следами ДНК, которые мы почти наверняка найдём на теле Юрека, дни Джека, похоже, скоро будут сочтены.

Комиссар удовлетворённо разгладил галстук и добавил:

— Один ответ вы мне всё-таки ещё должны.

На несколько мгновений в конференц-зале воцарилась тишина. Затем Бартоли, как ей показалось, поняла, что имеет в виду комиссар.

— На кого он нападёт в следующий раз?

Безхерц даже бровью не повёл.

— Люди, которых Джек до сих пор наказывал, сжигали чужую собственность, рисковали собственной жизнью, злоупотребляли системой социальной защиты, мучили животных и лгали друг другу. Думаю, теперь ему пора заинтересоваться кем-то, кто причиняет окружающим имущественный или физический вред. Просмотрите газеты и поищите берлинских преступников, склонных к насилию. Лучше тех, кто совершал преступления неоднократно: они ему интереснее всего. И желательно старше тридцати — до сих пор все его жертвы были старше этого возраста. С этой возрастной группой он себя отождествляет, потому что и сам к ней относится.

Ответ Бартоли явно не удовлетворил Безхерца. Он посмотрел на неё так, словно только что устроил ей проверку, сделал шаг навстречу и сказал:

— Я имел в виду не этот ответ.

Теперь Бартоли поняла, на что он на самом деле намекал.

— Конечно, простите. Что ж, я предпочитаю музыкальные развлечения полегче оперы. Вы когда-нибудь бывали на мюзикле? В Theater des Westens идёт «Бал вампиров». Это совсем рядом с вокзалом «Зоо». Может быть, захотите как-нибудь сходить со мной?

Безхерц ещё раз посмотрел на фотографию Линды Бартоли на обложке книги и обаятельно улыбнулся.

— Знаете, я ведь пережил даже карривурст Бэрбель. Так что, возможно, сумею решиться и на это музыкальное приключение. Но для начала, думаю, ограничимся бокалом вина. Сегодня вечером у меня?

Бартоли явно удивилась.

— У вас есть время на такое?

— Может быть, к тому времени вы просто составите точный профиль Джека. Тогда встреча будет служебной.

Он достал часы из кармана жилета, открыл крышку, проверил время и добавил:

— Главное, не одевайтесь слишком по-деловому.

— У вас здесь красиво. Очень аккуратно.

Ещё у входной двери Соня Вендорф была вынуждена снять обувь. Она поспешно сунула замёрзшие ноги в тапочки, которые подал ей Ансельм, и теперь широко раскрытыми глазами оглядывала необычайно ухоженную прихожую.

— Сколько лет этому дому?

— Сто шестьдесят восемь, — ответил Ансельм, жестами стараясь отвлечь внимание Сони от ведра, которое оставил посреди коридора. — У меня, к сожалению, мало времени, но на кофе его хватит. Прошу за мной.

Ансельм провёл гостью через гостиную, по дороге показывая самые примечательные предметы мебели, картины и произведения искусства из семейной коллекции Дрекслеров и коротко рассказывая о них. Бывшую террасу Пауль Дрекслер некоторое время назад велел перестроить в зимний сад. На этом настоял Ансельм: он не любил сидеть на открытом воздухе. Природу с её мухами, листьями и птицами невозможно было контролировать, и Ансельм ненавидел это обстоятельство.

— Шеф со мной поговорил, — начала Соня после короткой ни к чему не обязывающей светской беседы, когда они наконец уселись. Перед этим Ансельм принёс из кухни по чашке кофе себе и гостье. — Он сказал, у вас есть несколько предложений, как я могла бы работать ещё лучше.

Дрекслер удивился. Он всерьёз не рассчитывал, что его жалоба действительно вызовет какую-нибудь реакцию. В этом отношении ему уже слишком часто приходилось разочаровываться. Но теперь начальник, похоже, понял проблему и сумел заняться ею успешно и, судя по всему, дипломатично — этого Ансельм не ожидал.

— Мне, разумеется, не пристало вас критиковать, но мне кажется, вы ограничиваете свою работу поиском опечаток, — начал он, вынимая ложку из кофе, вытирая её салфеткой и затем осторожно кладя на блюдце. — Работу, которую вам доверили, сегодня часто недооценивают. Возможно, мы принадлежим к вымирающему виду, и вам следует видеть в этом не бремя, а привилегию.

Соня тоже размешала кофе и теперь вынула ложку из чашки.

— Мой двоюродный дед всегда говорит: неважной работы не бывает, — возразила она и положила ложку на блюдце, не протерев её салфеткой. — Что вы имеете в виду под «недооценивают»?

Капля кофе, оставшаяся на нижней стороне ложки, попала на фарфор и через несколько мгновений должна была намочить чашку снизу. Если Соня затем по какой-нибудь причине поставит чашку на стол, пятно останется и там. Ансельм занервничал; на лбу выступил пот.

— Наши предки оставили нам не только прекрасную страну, но и прекрасный язык. Не так много языков позволяют различать даже самые тонкие оттенки смысла высказывания. И именно это вы должны проверять в текстах. Мы в некотором роде последняя линия обороны в борьбе за одно из наших высших достояний.

Соня заметила, что с коллегой что-то происходит. Он начал покачивать ногами, а взгляд всё дольше и заметнее задерживался на её чашке. До сих пор Соня лишь несколько раз встречала Дрекслера в редакции и никогда подолгу с ним не разговаривала. Ансельм вообще проводил в здании издательства совсем мало времени и обычно намеренно избегал нелюбимой коллеги. Только теперь Соня поняла, что таинственные намёки сотрудников Fadenkreuz были куда менее преувеличенными, чем ей до сих пор казалось.

— Линия обороны? — переспросила она с удивлением и решила лучше пока не пить кофе, за которым Ансельм продолжал пристально следить.

— Если каждый будет лишь бездумно повторять то, что слышит от других, наш язык обречён, — объяснил он, на мгновение переведя взгляд на Соню. — Вот сегодня, например, вы допустили, чтобы в разделе культуры журналист назвал одного молодого финна знаменитым.

Соня проверила целый ряд статей для текущего номера, поэтому ей понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, о чём говорит Ансельм.

— Ах да, тот парень из интернета, — наконец вспомнила она. — Да, всего за одну неделю он уже набрал больше миллиона кликов, — стала оправдываться Соня и смущённо потянулась к чашке, хотя вовсе не собиралась этого делать.

Ансельм слегка вздрогнул и ответил:

— Этот молодой человек двигает губами под современные хиты перед веб-камерой и строит гримасы. Даже если он наберёт таким образом миллиард просмотров, это не сделает его знаменитым. На всей планете сейчас, возможно, всего несколько сотен людей, которых действительно можно назвать знаменитыми. Подростки, шевелящие губами под современные песни, почти наверняка к ним не относятся.

Беспокойство Ансельма усиливалось с каждой секундой, пока он думал о капле кофе на внешнем дне чашки Сони. Теперь его мучила ещё и мысль о том, что десятки тысяч людей прочитали слово знаменитый и, вероятно, восприняли его как должное. Вид грязной чашки в руках Сони стал совершенно невыносим. Ансельм взял свою салфетку, которую предусмотрительно сложил грязной стороной внутрь.

— Позволите?

Он забрал у гостьи чашку, вытер её снизу, а затем удалил следы кофе с ложки и блюдца.

— Маленькая причуда. Не принимайте это за критику.

Соня не знала, как реагировать на эту странную ситуацию, и в конце концов решила, что лучше просто ничего не говорить. Ансельм, уже немного овладев собой, продолжил:

— Знаменитый значит: наделённый славой! Слава — высшая форма признания, которой человек может достичь при жизни. Слава переживает того, кто её снискал. Слава переживает эпохи. Слава делает человека, снискавшего её, бессмертным! Фридрих Великий знаменит, Альберт Эйнштейн, Нельсон Мандела, Мать Тереза, Бетховен, Гёте и Мария Каллас — знамениты!

Пульс Сони участился, а Ансельм говорил всё эмоциональнее:

— Какой-нибудь молокосос из Хельсинки может перед своей веб-камерой стать известным, пусть даже популярным. Пусть, двигая губами и строя гримасы, он хоть превратится в идола целого поколения. Может стать звёздочкой, звездой или — если однажды окажется в одной лиге с Элвисом Пресли, Мадонной и Rolling Stones — даже суперзвездой. Всем этим наш мальчик перед веб-камерой в Финляндии, возможно, когда-нибудь и станет. Но одного он, двигая губами и строя гримасы, не добьётся никогда, действительно никогда за всю свою жизнь: славы!

Тишина, наступившая после того, как Ансельм дал выход раздражению, показалась Соне ещё более угрожающей, чем сама его тирада. Глубоко растерявшись, она попыталась сгладить ситуацию и не давать коллеге повода распаляться дальше.

— Наверное, я была невнимательна, — извинилась она, стараясь не допустить новой вспышки.

Ансельм удивился. Он не ожидал, что Соня признает ошибку. Поэтому — и потому, что кофейное пятно больше не могло его тревожить, — его возбуждение довольно быстро улеглось.

— Простите мою эмоциональность, — сказал он, вновь вернувшись к своим хорошим манерам. — Люди вокруг просто теряют культуру. Их больше не интересуют добродетели, они уже не знают ни общественных правил, ни правил хорошего тона. Им всё сходит с рук, а того, кто ещё отстаивает ценности, высмеивают и вытесняют на обочину. Люди всё больше становятся похожими на животных, потому что их больше никто не учит следовать чему-либо, кроме собственных эгоистических инстинктов.

Ансельм поднялся, и Соня с благодарностью последовала его примеру.

— Может быть, вы ещё дадите мне несколько советов, — неуверенно предложила она, пока Дрекслер провожал её обратно к входной двери. — Мне сегодня ещё нужно утвердить статью об этом сумасшедшем.

Ансельм насторожился. Он замедлил шаг и прямо посмотрел гостье в глаза.

— О каком сумасшедшем?

— Ну, об этом серийном убийце. Ян Биттрих написал отличную статью про своё последнее убийство в том парке.

— Его, — невольно вырвалось у Ансельма. — Биттрих написал статью про его убийство. В вашей фразе «своё убийство» относится к Биттриху, а не к убийце. Вы действительно уверены, что корректорский отдел — подходящее для вас место?

Лишь заметив растерянный и слегка испуганный взгляд коллеги, Ансельм немного ослабил хватку.

— Биттрих — заведующий отделом, хороший человек. Когда он сам пишет статью, ошибок у него почти не бывает. Но, когда закончите, можете прислать её мне по электронной почте. Я с удовольствием ещё раз просмотрю. А теперь мне, к сожалению, придётся вас проводить: я нужен отцу.

Соня знала слухи о состоянии Пауля Дрекслера, ходившие в редакции. Может быть, подумала она, именно тревога за тяжело больного отца и была причиной странного поведения Ансельма. Желая расстаться на примирительной ноте, она сказала:

— Ваш отец может вами гордиться. Он воспитал человека, которому ещё небезразличны правила общества.

Ансельм согласно кивнул.

— Старая добрая школа.

Отправить