Северин Безхерц поднёс бокал к носу и слегка вдохнул аромат вина, пока из аудиосистемы звучала вердиевская «Травиата».

— Quercus, — восторженно произнёс он; выражение его лица напомнило Оливии Хольцман только что влюбившегося подростка. — Моё любимое вино, шпетбургундер из Рейнгау, выдержанный в новых дубовых бочках. С винодельни Allendorf — они были практически моими соседями.

Безхерц ещё раз вдохнул аромат вина и продолжил:

— Оно помогает мне думать. Ну, по крайней мере, несколько бокалов. А со второй бутылки мыслительный процесс, скорее, уже начинает тормозиться.

Северин впервые пригласил коллегу к себе домой. Уже несколько недель он собирался встретиться с Оливией вне работы, но лишь теперь его новая квартира была полностью обставлена, а коробки после переезда — выброшены.

— Виноград растёт на Эстрихском Клостерберге. Эстрих-Винкель — город, откуда я родом. Прямо на Рейне. Красота!

Затем он протянул Оливии бокал красного вина, которому перед этим дал два часа подышать в декантере. За это время в нём успели полностью раскрыться ароматы вишни, ежевики, ванили и бузины.

— Quercus? Странное название для вина, — заметила Оливия и тоже понюхала его.

— Это латынь. Значит «дуб». Из-за дубовых бочек, в которых оно выдерживается.

Оливия расслабленно откинулась на серый тканевый диван и оглядела гостиную.

— Тут надо отдать тебе должное, — одобрительно сказала она. — Вкус у тебя есть.

— Не понимаю, почему у стольких людей его нет, — возразил Безхерц. — Когда мы находим трупы в квартирах, самое ужасное — ну, если не считать самих покойников, — обычно ведь их безобразные журнальные столики. Разве нет?

Пол во всём мезонете в тихом берлинском районе Шлахтензе был выложен светлым паркетом, вся мебель принадлежала к одной дизайнерской линии, а всё, что стояло на полках, низкой тумбе или подоконнике, служило исключительно декором. Ничего пёстрого в квартире не было; лишь небольшие золотистые аксессуары кое-где расставляли цветовые акценты. Оливия заметила, что в квартире Северина совершенно ничто не создавало впечатления, будто здесь действительно кто-то живёт. Своей тщательно продуманной упорядоченностью всё здесь напоминало страницы мебельного каталога.

— Ты боишься, что кто-нибудь что-то о тебе узнает, верно? — спросила она, отпивая изысканного красного вина. — Стоит тебе увидеть где-нибудь пачку сигарет, и ты тут же выстраиваешь целую историю о человеке, который последним держал её в руках. Этот порядок — твой способ заметать следы?

Безхерц зажёг свечу на обеденном столе и сел рядом с Оливией на диван.

— Думаешь, мне нужно заметать следы? — спросил он, ослабляя узел галстука. — Всё, что мы делаем, оставляет свой отпечаток, и ничего с этим не поделаешь. Иногда этот отпечаток сам по себе складывается в понятную картину, а иногда он лишь часть целого, которое можно расшифровать только с помощью дополнительных подсказок. В таком случае приходится собирать.

— Собирать?

— Как в случае с Джеком. Он оставляет подсказки во всём, что делает, и даже тогда, когда чего-то не делает. Я собираю их как кусочки пазла, который смогу сложить лишь тогда, когда их наберётся достаточно.

Оливия чуть подалась вперёд и повернулась к коллеге.

— Думаешь, именно поэтому ты не можешь найти женщину? Потому что сразу видишь в них всё?

Безхерц покрутил Quercus в бокале и с наслаждением закатил глаза, когда до него донёсся аромат дуба.

— Любовь питается тайной, — ответил он. — Именно загадки разжигают любопытство. Желание выяснить, что ещё можно открыть в женщине, какие сюрпризы она скрывает. Хотел бы я хоть раз испытать это сам. Но чаще всего мне достаточно одного взгляда, чтобы понять столько, что всё остальное уже не хочется узнавать.

— Да, чужие тайны привлекательны только до тех пор, пока их не узнаешь, — попыталась успокоить его Оливия. — Самое позднее через год всё выдыхается и начинается быт. А ещё через год уже звучит: «Хорошее было время, но теперь я ухожу к кому-нибудь другому — с новыми, заманчивыми тайнами». Я, во всяком случае, больше в эту игру не играю. Знаешь, сколько в Берлине одиноких людей? Почти тридцать процентов!

— Только одни хотят к ним относиться, а другие — нет.

— Что до меня — старость у меня обеспечена, детей я не хочу, а с мужчинами покончено.

Заметив интерес Северина к её словам, Оливия воспользовалась случаем, чтобы наконец заговорить о том, что давно её занимало.

— А что ты видишь во мне?

Неожиданно Безхерц поставил бокал на журнальный столик и поднялся.

— Пойду проверю гуляш винодела, — уклонился он от ответа и направился в открытую кухню.

— Ну же, — не отставала Оливия. — Я не расплачусь.

Когда Северин снова не ответил, она тоже поднялась и пошла вслед за ним.

— Через десять минут можно есть, — сообщил Безхерц, заглянув в кастрюлю, где тихо томился рейнгауский гуляш винодела. Затем повернулся к Оливии и непринуждённо прислонился к столешнице. — Вы все думаете, будто я раскрываю дела потому, что всё замечаю и делаю из увиденного выводы. Но это лишь малая часть целого. Я действительно вижу очень многое, однако иногда это только сбивает с толку. Одной логикой убийцу не найдёшь. И женщину тоже.

Оливия кивнула.

— Потому что они действуют нелогично, — согласилась она. — И убийцы, и женщины.

Северин рассмеялся, а потом признался:

— Вообще-то это ужасно. Я без труда могу сказать, сколько лет любовнице нашей «обезьяны-верхолаза», но какой порыв заставил его убийцу устроить падение с этого дома, — понятия не имею.

Заметив взгляд Оливии, Безхерц усмехнулся.

— Ей около двадцати пяти. Я видел резинку его трусов — Ginch Gonch. Костюм у него был от Boss, пальто — от Bugatti, обувь — от Dolce & Gabbana. Подростковые трусы совершенно не вписываются в этот стиль. Поэтому я предполагаю, что их купила ему женщина. Будь ей больше двадцати пяти, на нём были бы либо Calvin Klein, либо Olaf Benz.

— А откуда ты знаешь, что это любовница, а не жена?

Двое коллег взяли на себя опрос людей из личного окружения жертвы. Протоколы попадут к Безхерцу не раньше следующего дня.

— Его обручальное кольцо совершенно истёрлось и сидело так плотно, что судмедэкспертам его, наверное, придётся срезать. Он носит его как минимум лет пятнадцать.

Оливия воспользовалась случаем, чтобы снова вернуться к личной жизни Северина.

— Если я правильно тебя поняла, ты и сам не отказался бы от обручального кольца?

Безхерц смущённо улыбнулся.

— Отличная была бы миссия. Я не только раскрываю преступления столицы, но заодно ещё и снижаю процент одиноких.

— Судя по всему, с преступлениями это будет проще, — ответила Оливия и отпила ещё красного вина. — Такова цена жизни в мегаполисе. Миллионы людей, но никто не хочет связывать себя с одним партнёром. А почему ты вообще уехал с родины? Ты ведь очень к ней привязан.

Северин Безхерц давно ждал, когда кто-нибудь задаст ему этот вопрос. Было очевидно, что в столице он не чувствует себя дома: его рейнгауское происхождение постоянно ощущалось не только в рассказах, но и в поступках.

— Может быть, именно поэтому, — ответил он. — Когда ты один в Рейнгау, почему-то ощущаешь это сильнее, чем в миллионном городе. Может, Берлин для меня как раз подходящее место.

Оливии показалось, что она понимает, на что Безхерц намекает.

— Может, с Джеком то же самое, — задумчиво сказала она. — Может, он просто несчастная душа, отчаянно жаждущая внимания. Он убивает людей, которых считает плохими: мучителей животных, поджигателей, паразитов. Может, он думает, что общество полюбит его за это.

Безхерц закрыл глаза и глубоко вдохнул.

— Слышишь музыку? — спросил он, пока из гостиной звучал дуэт «О, бежим из этих стен». — В «Травиате» речь идёт о куртизанке, которая умирает от туберкулёза. О женщине, отвергнутой обществом, которая на самом деле ищет лишь того же, чего ищем все мы.

Несколько секунд они молча слушали пение. Затем Безхерц продолжил:

— По сути, мы с тобой не так уж отличаемся от Джека. Мы охотимся за людьми, которые творят зло. И зачем? Чтобы нас любили.

Не дав Оливии ответить, Безхерц хлопнул в ладоши, открыл дверцу кухонного шкафа, достал две тарелки и стал раскладывать гуляш винодела.

— Завтра к группе присоединится эксперт, — сообщил он между делом. — Будем надеяться, она не слишком помешает нам работать.

— Лучше будем надеяться, что у неё не окажется поддельной сумки, — парировала Оливия и добавила: — Ты умный, хорошо выглядишь, умеешь готовить, у тебя хороший вкус. Вообще-то ведь должно…

— Дорогая Оливия, давай лучше за что-нибудь выпьем, — перебил её Безхерц и поставил тарелки, которые собирался отнести к обеденному столу. — Предлагаю выпить за то, чтобы господа «Вообще-то», «Если бы», «Можно было бы» и «Надо бы» сегодня вечером получили запрет на вход.

Северин и Оливия подняли бокалы и чокнулись Quercus.

— Ладно, но раз уж у нас сегодня есть вышибала для тем разговора, пусть он не пускает ещё и Джека, — добавила Оливия.

И, относя наконец тарелки в гостиную, Безхерц признался:

— Я был бы уже доволен, если бы его следующую жертву нашли не раньше эспрессо. Иначе это будет уже вторая трапеза за день, которую он мне испортит. Только на этот раз я этому не обрадуюсь.

Отправить