Четверг (первая неделя)

 

Женщина в приёмной полицейского участка Накки сразу привлекла внимание Томаса. Она была заметно бледна, на лице — ни следа косметики. Томас решил, что ей около сорока пяти, на несколько лет больше, чем ему. На ней были короткая чёрная стёганая куртка и тёмно-синие джинсы с обтрёпанными краями. Был четверг, половина восьмого утра.

— Томас, эта женщина хочет поговорить с тобой или с Маргит, — сообщила дежурная.

Посетительница сразу встала.

— Томас Андреассон?

Он кивнул.

— Меня зовут Мария Нильсен. Мой сын Маркус… — Она запнулась, потом продолжила: — Мой сын Маркус умер в воскресенье. Вы были там, вы его видели.

Томас вспомнил мёртвого юношу, висевшего в солнечном свете. Вспомнил ясный осенний день и тишину в комнате, когда сотрудники осторожно ослабили верёвку и сняли тело.

Голос Марии Нильсен дрожал:

— Мне нужно с вами поговорить.

— Пойдёмте, — ответил он и направился к лифтам.

Томас предложил Марии кофе, и она молча согласилась. Добавила в горячий чёрный кофе два кусочка сахара. Он провёл её в одну из небольших комнат для допросов, и женщина опустилась на стул, не сняв куртки.

— Я должна поговорить с вами о сыне, — выпалила она, прежде чем Томас успел сесть. — Маркус не мог покончить с собой. Это невозможно. Его кто-то убил.

— Почему вы так думаете?

Томас смотрел на пепельно-серое лицо женщины и старался сохранять нейтральное выражение. Он не хотел усугублять её отчаяние, выдавая свои сомнения.

— Я просто знаю. Маркус ни разу не говорил о самоубийстве. Он не был несчастным, никогда не страдал депрессией.

Томас наклонился вперёд.

— Маркус уже не жил дома. Могло ли произойти что-то, о чём вы с его отцом не знали?

Она решительно покачала головой.

— Не верю. У нас были очень хорошие отношения. Кроме того, Давид обязательно понял бы, если бы что-то было не так.

— Давид?

— Младший брат Маркуса. Они… они были… как близнецы. Давид убит горем. Зимой они собирались кататься на лыжах, собирались провести неделю во французских Альпах после январских экзаменов Маркуса.

Она достала смятый бумажный платок и вытерла нос.

— Зачем ему планировать путешествие с братом, если он собирался убить себя? — Смирение в голосе сменилось агрессией. — Зачем? Вы можете мне объяснить?

Томас поднял ладонь.

— Вы знаете, что при вскрытии не обнаружили ничего, что указывало бы на иную причину смерти? Вы получили копию заключения?

Мария мрачно кивнула.

— Это ничего не доказывает.

— Криминалисты осмотрели место происшествия и не нашли признаков преступления. — Томас смотрел на неё с сочувствием. — К сожалению, всё указывает на то, что он сам свёл счёты с жизнью.

Мария отшатнулась, словно получила пощёчину. Глаза наполнились слезами.

— Мне очень жаль, — сказал Томас.

— Маркуса кто-то убил. Вы не можете закрыть дело. Просто не можете.

— Я не говорил, что мы собираемся его закрыть. Но без признаков преступления трудно начинать расследование убийства.

Вспышка гнева так же внезапно уступила место отчаянию.

— Прошу вас. Мой сын заслуживает большего. — Она перегнулась через стол и схватила Томаса за запястье. Он искренне ей сочувствовал, но помнил и слова шефа, начальника отдела тяжких преступлений, о сокращении бюджета и нехватке сотрудников на вчерашнем утреннем совещании. Бумаги на столе росли стопками. При таких обстоятельствах дело молодого студента, которому, судя по всему, просто надоела жизнь, вряд ли получит высокий приоритет.

— У вас есть дети?

Вопрос застал его врасплох. Несколько секунд Томас не знал, что ответить, и, выигрывая время, отпил кофе.

— Есть? — повторила Мария.

— Нет. То есть да.

Он сам слышал, как жалко это прозвучало. Томас прекрасно помнил день, когда проснулся и увидел Эмили, неподвижно лежавшую в колыбели у кровати. Все попытки вернуть её к жизни оказались тщетными, и фельдшерам пришлось силой оттаскивать его от крошечного тела.

Её смерть разрушила его брак и едва не сломила его самого.

— У меня была дочь… Она умерла совсем маленькой.

По крайней мере, теперь он мог произносить эти слова вслух. Для этого понадобилось много времени.

Мария Нильсен моргнула, но рот упрямо сжался. Она не сводила с Томаса опухших красных глаз.

— Мне жаль, что вы потеряли ребёнка. Но тогда вы должны понимать, что я сейчас чувствую. — Голос стал ещё настойчивее. — Вы обязаны мне помочь. Маркус не убивал себя. Я это знаю.

Отправить