Когда Нора снова проснулась, в постели она была одна. Было уже за десять; она проспала намного дольше, чем собиралась.

Сначала её огорчило, что Йонас ушёл. Потом она вспомнила: в пятницу вечером он говорил, что в воскресенье летит в Бангкок. Наверняка сел на ранний паром до Ставснеса. Нора снова опустилась на подушку и некоторое время лежала между сном и явью, позволив мыслям блуждать.

Она снова и снова видела Йонаса в лунном свете. Очертания спящего тела; свой обнажённый живот, прижавшийся к его спине, когда она открыла глаза на рассвете. Его мягкую улыбку, когда она разбудила его поцелуем.

Наконец Нора поднялась и накинула халат. Пока не хотелось ни принимать душ, ни одеваться — она не желала смывать прошлую ночь. Лучше побаловать себя чашкой кофе на веранде. По-прежнему было странно делать что вздумается, не думая о завтраке для всей семьи, но впервые на её памяти Норе нравилось одиночество.

На кухонном столе лежала записка.

«Целую и обнимаю. Йонас», — было написано карандашом. Рядом стоял стакан с готовым распуститься бутоном розы. Наверное, Йонас сорвал один из последних красных цветков с плетистого куста, взбиравшегося по стене дома. Романтический жест согрел ей сердце. Нора наклонилась и понюхала бутон. Слабый аромат напомнил о лете. Даже если это была всего одна ночь, эта ночь не была ошибкой, снова сказала себе Нора.

Она уже запирала входную дверь, когда услышала, что её зовут. Обернувшись, увидела Олле Гранлунда.

— Уезжаешь домой?

— Боюсь, что да. Нужно поработать, а завтра мальчики вернутся от Хенрика.

Произнесённые вслух слова лишь усилили желание увидеть их. Нора посмотрела на часы: последний паром сегодня отправлялся через пятнадцать минут. Опаздывать нельзя. Теперь бессонная ночь давала о себе знать; днём она пыталась вздремнуть, но так и не смогла уснуть. Нора сунула ключи в карман и направилась к калитке.

Олле держал лист, выглядевший так, словно его вырвали из старой папки: вдоль одного края тянулись четыре круглых отверстия, в углу виднелся бледный отпечаток большого пальца.

— Я нашёл стихотворение Элиаса Сельстедта — то самое, о котором вчера говорил на Корсё. Переписал для тебя.

Нора растрогалась.

— Как мило. Большое спасибо.

Она взяла лист и прочитала вслух:

 

За Авена троекратное ура!

Да счастье соберёт цветы к ногам!

Здесь собственная служба у тебя,

И колокол Скеппсхольма не помеха нам.

 

На башне этой, высоко над миром,

Ты будешь восседать, подобно солнцу,

И свет над морем направлять кормилам,

Чтоб сыновья морей вернулись к донцу.

 

— Прекрасно. Огромное спасибо.

Нора готова была поклясться, что щёки старика слегка порозовели.

— Я подумал, тебе понравится, — сказал он.

Нора снова взглянула на часы: пропустить паром она действительно не могла.

Олле переминался с ноги на ногу, словно решил что-то рассказать, но не знал, как начать.

— Я думал о твоём вчерашнем вопросе, — наконец заговорил он. — О старых слухах про береговых егерей.

— Да? — Нора открыла калитку.

Олле огляделся, будто боялся, что их услышат.

— Помнишь, я говорил: егерей учили быть жёсткими и к себе, и к другим?

Нора кивнула. Олле снова переступил с ноги на ногу; довольным он явно не выглядел.

— Иногда что-то шло не так. Иногда офицеры теряли над собой контроль.

Норе казалось, что она суёт нос в чужие дела, но сомнения удалось отогнать, и она продолжила слушать.

— Подготовка егерей всегда была тяжёлой, однако в те годы встречались весьма неприятные типы. Они заходили слишком далеко не потому, что это требовалось, а потому, что им нравилось.

Нора поставила сумку на землю.

— Настоящие садисты, если говорить прямо. Особенно дурная слава ходила об одном сержанте. Я слышал о новобранце, который был готов на всё, лишь бы его отправили домой. Он находился на грани срыва; бедняга не выдержал давления.

— Что с ним случилось?

— Он полоснул себя ножом. Глубоко разрезал ногу, кровь была повсюду, и идти строем он, разумеется, уже не мог. Наверное, решил, что теперь его обязаны отправить домой.

— И отправили?

— Нет. Сержант был настоящей сволочью. Увидел, что парень сделал, и просто стоял рядом. Велел ему порезать и вторую ногу.

Нора отшатнулась.

— Ты шутишь!

Олле опустил голову.

— Это ещё не самое страшное.

На его лице читалась печаль. И нечто другое — стыд за товарища по оружию.

— Что может быть страшнее?

— В конце концов солдату удалось уйти, но вскоре он погиб в автомобильной аварии. Говорили, тот сержант поднял тост за его смерть в офицерской столовой: новобранец оказался недостоин береговых егерей, и сержант был рад от него избавиться.

— Это безумие.

— Да. Но, как я сказал, такие люди были паршивыми овцами, исключением из правила.

Олле провёл рукой по седым волосам, всё ещё густым, несмотря на возраст.

— Нужно помнить: большинство были прекрасными солдатами. Береговые егеря всегда должны были защищать Швецию от нападения, а значит, их выносливость и стойкость необходимо проверять до предела.

Нора разрывалась между желанием услышать продолжение и необходимостью успеть на паром. Один последний вопрос — и придётся бежать.

— Ты помнишь фамилию того сержанта?

Олле почесал затылок. На коленях синего комбинезона темнели коричневые пятна — вероятно, он часто стоял на коленях, ремонтируя что-нибудь на пристани.

— Столько лет прошло… — Он потёр за ухом и разочарованно нахмурился. — Но я могу попытаться выяснить.

Нора подняла сумку.

— Когда это произошло?

— В семидесятые.

Отправить