По дороге к машине Маргит Гранквист обдумывала те немногие сведения, которые получила по телефону. Звонок застал её за завтраком с Бертилем; обе дочери ещё спали. Бертиль почти не оторвался от газеты — сразу понял, что жене придётся ехать.

К таким ситуациям он давно привык. Маргит улыбнулась, представив мужа с редеющими волосами. Он преподавал английский и шведский в старших классах. Некоторые подруги считали Бертиля не самым интересным мужчиной на свете, но они прожили вместе больше двадцати лет и вырастили двух замечательных дочерей, которым скоро предстояло покинуть родное гнездо. Анна весной оканчивала гимназию, Линде оставалось учиться ещё пару лет.

Маргит села в машину. Холодок в воздухе ясно давал понять: осень уже на пороге. Позднее лето продержалось несколько недель, но скоро уступит место холодным ветрам и пасмурному небу. Темнело заметно раньше; дни будут становиться всё короче, пока не останется всего шесть часов тусклого дневного света.

А потом год наконец повернёт к весне.

Маргит всё труднее переносила долгие шведские зимы. В последнее время она мечтала снять небольшую квартиру на юге Испании — место под солнцем, куда они с Бертилем могли бы уезжать, когда дочери покинут дом.

Телефон пискнул: пришло сообщение с новыми сведениями. Погибшего звали Маркус Нильсен. Он изучал психологию в Стокгольмском университете. Жил один в комнате общежития, где его и нашли около часа назад.

Да, ему было двадцать два, но для Маргит он всё равно оставался мальчиком. Её собственной дочери Анне исполнилось восемнадцать…

Маргит повернула ключ зажигания и сдала с подъездной дорожки. В такое время машин почти не было, и дорога до Вермдёвеген должна была занять не больше двадцати минут.

Она припарковалась перед жилым комплексом и заперла машину. Кивнула полицейскому в форме на ступенях и прошла мимо нескольких студентов в трусах и футболках, выглядывавших из-за дверей. Ещё не войдя в комнату Маркуса Нильсена, Маргит услышала знакомый голос криминалиста Стаффана Нильссона.

Тело по-прежнему висело на потолочном крюке для светильника, но скоро его предстояло осторожно снять и отправить в патологоанатомическую лабораторию в Сольне.

— Доброе утро, — сказал Нильссон, кивнув Маргит. Она вошла, оглядываясь и натягивая пластиковые перчатки.

Для студенческого жилья комната оказалась неожиданно просторной — на глаз около шестидесяти квадратных метров. Здесь было сравнительно прибрано, хотя мусорная корзина была доверху набита упаковками из-под фастфуда, а пылесосом явно давно не пользовались.

— Когда я был студентом, мы так не шиковали, — произнёс Нильссон у неё за спиной. — Приходилось ютиться в комнатушках, где и развернуться было негде.

Сразу слева от двери стояла аккуратно застеленная кровать, у окна — письменный стол с задвинутым под него офисным стулом. У стены высился белый стеллаж ИКЕА — та самая модель, попавшая в Книгу рекордов Гиннесса как самая продаваемая в мире. Дверь напротив кровати вела в крошечную ванную; на полу Маргит заметила несколько рулонов туалетной бумаги.

— А вот его последнее послание. — Нильссон указал на листок на подушке.

— Предсмертная записка?

Он кивнул и прочитал вслух:

— «Простите меня, но всё слишком тяжело. Маркус».

Маргит наклонилась ближе.

— Распечатано на компьютере.

— Да.

— И подписи от руки нет.

— Нет.

— Тогда где компьютер? — Она посмотрела на заваленный бумагами и раскрытыми книгами стол. — Вы уже забрали его?

— Нет, я вообще не видел здесь компьютера.

— На чём же он написал записку?

Нильссон пожал плечами.

— Хороший вопрос.

Маргит подошла к столу и проверила ящики, затем открыла шкаф. Чистая и грязная одежда была беспорядочно запихнута внутрь. Под кроватью обнаружился рюкзак; она вытащила и раскрыла его, но тот оказался пуст.

— Компьютера нигде нет. — Она повернулась к Нильссону. — Ты знаешь хоть одного человека его поколения, который способен жить без какого-нибудь устройства?

— И принтера я тоже не вижу.

Нильссон был прав: ни принтера, ни бумаги для печати в комнате не было.

— Если он давно собирался покончить с собой, то мог распечатать записку где-нибудь ещё. Например, в университете, — предположил Нильссон.

— Возможно.

Маргит подошла к телу. Потолки здесь были непривычно высокими, поэтому её лицо оказалось на уровне пояса Маркуса Нильсена. На нём были серое худи и рваные джинсы. Оказавшись позади тела, Маргит почувствовала сильную вонь; по пятну на джинсах было видно, что в момент смерти кишечник опорожнился. Она невольно отпрянула. Потом обошла тело спереди и отступила, чтобы лучше увидеть общую картину.

Лицо Нильсена застыло в искажённой гримасе. Глаза были полузакрыты, в уголке рта скопилась слюна. Губы разомкнулись, и Маргит подумала: не пытался ли он закричать, когда петля затянулась?

Не передумал ли он, беспомощно молотя ногами по воздуху, или это были лишь рефлекторные движения?

Волосы были странного иссиня-чёрного оттенка, ещё сильнее подчёркивавшего мертвенную белизну лица.

— Не может быть, чтобы это его натуральный цвет, — сказала Маргит.

— Скорее всего, нет. Вскрытие покажет наверняка.

— Как давно он умер?

Нильссон почесал нос.

— Не меньше пяти-шести часов назад. Уже начинается трупное окоченение.

Маргит внимательно рассмотрела петлю с разных сторон. Верёвка глубоко врезалась в шею, на коже проступили тёмно-красные и багровые пятна. Другой конец был прочно привязан к потолочному крюку.

— Как он туда забрался? — спросила она и сама же ответила: — Наверное, встал на стол, надел петлю и спрыгнул.

Она посмотрела на тело. Маркус Нильсен был худощавым и невысоким, но всё же весил, должно быть, около семидесяти килограммов.

— Удивительно, что крюк выдержал, — пробормотала Маргит.

— Крюк?

— Угу.

Нильссон выпрямился.

— Дом добротный. Не то что некоторые коробки, которые лепили в семидесятых.

— Хочешь сказать, живи он в таком доме, то остался бы в живых? — спросила Маргит.

Она подошла к стеллажу и взяла фотографию в рамке. Покойный был снят с супружеской парой средних лет и подростком — вероятно, родителями и младшим братом. Белые цифры в нижнем углу указывали дату: 10 июля 2006 года, прошлое лето. Похоже на отпуск: они сидели у какого-то кафе, а на заднем плане виднелись белые дома с ярко-синими дверями. Наверное, греческие острова, подумала Маргит. Прекрасный семейный отдых. Они ещё понятия не имели, что ждёт их впереди.

Маркус Нильсен поразительно походил на мать: те же узкие глаза, тот же прямой рот. У неё были светло-каштановые волосы; возможно, до окрашивания волосы сына выглядели так же. Лицо Маркуса казалось открытым и умным. Ничто не выдавало душевной муки, которая четырнадцать месяцев спустя заставит его свести счёты с жизнью.

Брат пошёл в отца. Оба светловолосые и слегка полноватые. Отец обнял младшего сына за плечи и широко улыбался в камеру. Наверное, они попросили официанта их сфотографировать.

— Кажется славным парнем, — заметила Маргит.

— Почти все кажутся. Пока не умрут.

В ответе не было сарказма — лишь сухая констатация.

Типичный чёрный юмор, подумала Маргит, ставя снимок на место. Способ не подпускать трагедию слишком близко. Она уже выяснила, что отец работал в муниципалитете, а мать была медсестрой. Младший брат жил с родителями и учился в предпоследнем классе гимназии.

Возможно, это последняя фотография всей семьи. Других уже не будет. Родителям следовало сообщить как можно скорее; Маргит совсем не хотелось вести этот разговор.

Нильссон достал что-то из чёрной сумки и направился в ванную.

— Есть признаки, что это могло быть не самоубийство? — спросила Маргит.

Он покачал головой, не оборачиваясь.

— Пока нет. Но мы, разумеется, снимаем отпечатки и собираем биологические следы, если они здесь есть.

— Где девушка, которая его нашла?

— На кухне с Торунн. Когда мы приехали, она была в шоке.

— При таких обстоятельствах неудивительно.

Маргит в последний раз взглянула на стеллаж. У многих книг были английские названия, связанные с психологией, а на столе лежало несколько томов, похожих на учебники.

— Он изучал психологию в Стокгольмском университете, — сказала она. — Интересно, не было ли у него самого психологических проблем?

Нильссон появился в дверях ванной.

— Таких, из-за которых он мог покончить с собой?

Отправить