Поворачивая ключ, Томас услышал щелчок. Верхний замок не был заперт — значит, Пернилла уже дома. Тревога грызла изнутри. По телефону она говорила так неуверенно, так напряжённо, что после визита к Яну-Эрику Фределлю он сразу поехал домой. Роберт Кронвалль мог подождать.

Днём Томас несколько раз едва не позвонил ей, но Пернилла сказала, что ничего особенного не случилось, а он знал, как она бывает загружена в рекламном агентстве. Порой в рабочее время им удавалось связаться только коротким сообщением.

Если подумать, в последние дни Пернилла была сама не своя. Вечерами непривычно молчала, рано ложилась. Они оба любили готовить, но именно Томас предлагал попробовать новые блюда; она казалась рассеянной.

Возможно, раны после развода так и не зажили?

После смерти Эмили Томас был уничтожен и не мог избавиться от убеждения, что кто-то обязан отвечать за гибель дочери. Ближе всех находилась Пернилла — если не её вина, то чья?

Он знал, что должен искупить вину: когда их жизнь рухнула, он вёл себя непростительно.

— Привет, — неуверенно позвал он. — Я дома.

В прихожей стояли туфли Перниллы, но в квартире не слышалось ни звука. Сумочка и ключи лежали на комоде.

— Эй? — позвал он снова, громче.

— Я здесь, — донёсся слабый ответ.

Томас бросил куртку на стул и поспешил в спальню. Пернилла лежала на боку; было видно, что она плакала. Глаза опухли, в руке был зажат платок. Рыжевато-светлые волосы растрепались, а выступившие от летнего солнца веснушки ещё сильнее подчёркивали бледность кожи.

На ресницах блестели слёзы.

— Что случилось?

Томас сел на край кровати и крепко прижал её к себе. От неё пахло мылом и яблочным шампунем; он уткнулся носом в волосы.

Некоторое время они сидели так. Потом Томас осторожно отстранил её, чтобы увидеть лицо.

Пернилла попыталась улыбнуться, но губы лишь дрогнули.

Холод в груди всё усиливался.

С того страшного дня на льду Пернилла неотступно была рядом. Может, всё это оказалось для неё слишком тяжёлым? Винить Томас мог только себя и прекрасно это понимал. Он провёл пальцем по её щеке; кожа была мягкой и тёплой.

И вдруг понял: в глазах Перниллы не боль и не печаль. Совсем другое. Она была счастлива, испугана, потрясена. И больше всего — сама не верила случившемуся.

Её губы задвигались, но, услышав слова, Томас тоже не смог поверить.

Пернилле пришлось повторить их несколько раз, и лишь когда она одновременно засмеялась и заплакала, он понял: это правда.

— Я беременна, Томас. У нас будет ещё один ребёнок.

Отправить