Греческая антропология
«Ибо из тварей, которые дышат и ползают в прахе,
Истинно в целой вселенной несчастнее нет человека».
Так восклицает Гомер в своей знаменитой «Илиаде», а вместе с ним весь остальной греческий мир вторит о том, что жизнь полна несчастья, скорбей и страданий.
Уже сейчас можно однозначно утверждать, что древнему греку свойственна трагичность, а жизнь для него отнюдь не является источником радости. Но это еще не самое печальное. Гораздо хуже выглядит посмертная участь людей Эллады.
В наше время каждый так или иначе знаком с античным представлением о загробном мире – Аиде, одноименном его богу-покровителю. Мрачное подземное царство мертвых, в котором паромщик Харон перевозил души через реку Стикс, не имело света и тепла.
Современная массовая культура неоднократно описывала в художественной литературе и даже экранизировала Аид, из-за чего его восприятие у людей новейшего времени несколько упростилось. Фактически же это место является не чем иным, как адом. Данные слова абсолютно созвучны. Аид не случайно назван именно царством мертвых. Греки верили, что любой человек, независимо от его дел и нравственного облика, отправлялся в ад. Мрачный мир умерших ждал каждого. Аид был неизбежной, закономерной и естественной частью человеческого бытия.
Такова была печальная участь «железного человека», или «человека пятого рода». Осознание этого факта прослеживается в скорбных строках Гесиода, сокрушающегося о своем несчастном положении в этом мире:
«О, зачем только должен я жить среди пятого рода!
Ныне железное племя живет! Ни днем, ни средь ночи
Отдыха нет ему от безмерных трудов и печалей.
Род бессильный; тяжелые шлют ему боги заботы».
Причиной возникновения понятий «железного племени» и «пятого рода» служат тот самый постмикенский регресс и последующие темные века. На религиозное мировосприятие греков наложили отпечаток геополитические и социально-культурные условия. Находясь в стадии утраты практически всех навыков и ремесел, деградировав едва ли не до палеолитического уровня, люди тем не менее жили в окружении утраченного былого величия, воссоздать которое они были не в состоянии.
Когда человек не мог слепить даже качественного горшка, он неминуемо наделял сакральностью то великолепие, которое осталось от предыдущих поколений. Достаточно было пройти несколько миль до ближайшей микенской гробницы, увидеть неподражаемых каменных львов, охранявших вход в залы с великолепными фресками, а потом вернуться в свою убогую лачугу, чтобы навсегда обрести осознание, что нынешнее поколение ничтожно по сравнению с предыдущими. Матери тех времен, вне всякого сомнения, пели своим детям колыбельные и слагали легенды об их великих праотцах, которые жили подобно богам, приходили в мир как боги и так же уходили из него.
Сказанное – не гипотезы религиоведов. Носителем этой идеи был уже упомянутый Гесиод. В своем произведении «Труды и дни» поэт четко описал то миропонимание, в котором находилось его поколение.
Сначала был век золотой. Люди этого времени были безупречны и счастливы. Их жизнь была великой, а загробная участь – отличной. Затем наступил серебряный век. Его поколение уже не было таким безмятежным, но всё равно и их судьба была прекрасной. А потом настал век медный. Люди медного века все погибли в войнах. Бронзовый век был временем великих героев, благородных и справедливых людей. Их посмертная участь всё еще оставалась достойной. Последним же веком стал пятый, или железный. Вокруг царит зло, а боги посылают людям тяжкие испытания, скорби и горе, которые закончатся не чем иным, как Аидом.
Для людей пятого рода, согласно вере древних греков, неоткуда было взять счастье и радость ни в земной жизни, ни в загробной. Такое понимание, безусловно, являлось плодом регресса, но укоренилось оно в сознании людей настолько плотно, что сохранилось даже тогда, когда Греция снова вернулась на путь прогресса и расцвета. Даже в золотой век Афин религиозный пессимизм продолжил свое существование. Люди фактически всю историю Древней Греции не переставали ощущать себя случайными и несчастными обитателями земли, чья жизнь оканчивается по сути небытием. Среди греков были и те, кто вообще считал, что со смертью тела душа исчезает. Подобные воззрения стали причиной, по которой Платон счел необходимым доказывать наличие у человека бессмертной души.
Большинство греков верили в свою бесцельность и конечность. Данные мысли мы находим всё в той же «Илиаде» у Гомера.
«Листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков:
Ветер одни по земле развевает, другие дубрава,
Вновь расцветая, рождает, и с новой весной возрастают;
Так человеки: сии нарождаются, те погибают».
Перед нами предстоит идея круговорота жизней, в которой нет ни цели, ни надежды. При таком положении вещей большинство греков, как ни странно, видели в смерти избавление от этой бренной и несчастной жизни.
К примеру, об этом же поет хор в трагедии Софокла «Эдип в Колоне»:
«Безрассудны и жалки, по-моему, те,
Что продлить хотят жизнь свыше меры,
Ибо долгая жизнь – только долгая скорбь,
Каждый день умножает страданья».
Именно по этой причине большинство древних греков разделяли убеждения, что в такую жизнь, какой им представлялась земная, лучше вообще никогда не приходить. Тот же Софокл восклицает:
«Высший дар – быть нерожденным;
Но коль свет узрел ты дня –
Скорей обратною тропою
В мир вернись небытия».
Еврипид
Показательным является возглас отчаяния крупнейшего представителя классической афинской трагедии драматурга Еврипида: «О смерть-целитель, не забудь меня!» На эти слова стоит обратить особое внимание. Поэт не только видит в смерти избавление от ненавистной ему земной жизни. Более того – он ее еще и призывает.
Древнегреческая религиозность уникальна тем, что по сути своей не дает человеку никакой надежды на будущую лучшую участь, а между тем именно в бунте против смерти, уже неоднократно упоминаемом нами, и заключается главная суть религии.
Один из самых известных лириков Греции Пиндар с горечью восклицает: «Не стремись стать Зевсом, смертный! Смертным положены смертные мысли». Задумаемся над этими словами. Они показательны. В мировоззрении древних греков человек начисто лишен всякой доли божественного. Такой взгляд людей на самих себя значительно отличается от того же египетского, в котором человек имеет в себе небесное начало. Египтяне называли своих умерших не иначе как «Осирис-имя», показывая тем самым, что человек после смерти соединился с божеством. В Египте человек – это бог. В христианстве – бог. В Греции же мы не находим даже намека на что-либо подобное. Напротив, перед нами предстает не только четкое понимание неизбежности смерти и Аида, но и призыв смириться с этим положением. Человека ожидает подземное царство мертвых.
Бытует мнение, будто бы древние греки верили и в некоторый аналог рая. Это и так, и не так. В противоположность Аиду мифология Греции ставила так называемый Элизий, известный также как «Елисейские поля» или «Острова блаженных». Однако это место, полное света, прохлады и покоя, не являлось в полной мере посмертной участью для праведников. Гесиод указывает, что Элизий ожидал не простых людей, а героев, павших в великих сражениях.
Всем знакомое слово «герой» действительно греческое. В эллинистическом мировоззрении оно имело совсем иное значение. Под героями понимались не столько храбрые воины четвертого рода, сколько особые сущности, полубоги и полулюди, появившиеся на свет в результате союза бога и человека. Имея часть человеческой природы, герои оказывались смертными. Однако другая, божественная часть их природы не давала им унаследовать судьбу всех людей и попасть в Аид. Самыми известными представителями класса героев являются Тезей, Персей, Геракл и Ахиллес.
И. Фраккароли. Скульптура Ахиллеса
С последним, впрочем, дело обстоит гораздо сложнее. Особый интерес представляет отрывок из «Илиады», который повествует о том, как Одиссей отправляется в загробный мир с целью встретиться там с душой великого прорицателя Тиресия и выведать у нее кратчайший путь на родную Итаку. У входа в Аид Одиссей приносит в жертву черное животное, выкапывает ямку и сливает в нее жертвенную кровь. Едва только это происходит, моментально души умерших слетаются к месту жертвоприношения в надежде напиться крови. Одиссей отгоняет души, никого не подпуская и ожидая появления Тиресия. В этот момент он обращает внимание на призрак своего давнего друга и соперника Ахиллеса, отказать которому не может и дает его душе напиться жертвенной крови.
На мгновение к Ахиллесу возвращаются сознание и способность говорить. Пользуясь моментом, Одиссей задает вопрос: «Над мертвыми царствуя, столь же велик ты, как в жизни некогда был?». На это любопытство Ахиллес дает весьма безрадостный ответ:
«О, Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся;
Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле,
Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,
Нежели здесь над бездушными мёртвыми царствовать, мертвый».
Приведенный фрагмент интересен по двум причинам. Во-первых, согласно Гомеру, герой Ахиллес отчего-то оказался в Аиде, а не на островах Блаженных. Вероятно, даже не все герои могли туда попасть. Во-вторых, в рассказе о душах, слетевшихся на жертвенную кровь, кроется еще один занятный предмет веры древних греков.
Если следовать данной концепции, то души умерших, находясь в загробном мире, обретали там некое бессознательное состояние и теряли всякую самоидентификацию. Греки верили, что Зевс дал человечеству два дара: посмертное забвение и слепые надежды. Интересно заметить, что забвение греки почитали за беспредельное благо. Их можно понять. Оказаться в мрачном загробном мире и при этом всё осознавать было бы действительно мучением.
Справедливости ради стоит отметить, что как Элизий не являлся в полной мере аналогом рая и не служил местом награды праведников, так и Аид не являлся мучительным наказанием грешников. Он просто был естественным порядком вещей, а потому забвение, обретаемое в реке Лете, воспринималось действительно как милость богов.
Судьба же для греческого сознания является совершенной бессмыслицей, а жизнь – напрасно дающейся и напрасно отнимающейся. Наиболее подходящей цитатой, описывающей всю религиозную ментальность и антропологический пессимизм греков, будут являться слова создателя первой исторической диалектики философа Гераклита: «Куче мусора, наудачу высыпаемого, подобен самый прекрасный космос».
