Проповеди в храме святого Николая Большой Крест 1927 Г
За всенощной. 29 августа 1927 года
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Год тому назад на меня было возложено исполнение обязанностей настоятеля храма Святителя Николая Большой Крест.
29 августа я совершал первую всенощную. За этой всенощной я говорил проповедь, в которой постарался указать, какой путь будет держать тот корабль, на котором я призван быть кормчим. Этот путь был мною определен как путь назад к уставу, как путь к оцерковлению жизни, как путь создания внутреннего, духовного монастыря в миру. За этот истекший год я укрепился в твердом убеждении, что именно этот путь есть истинный путь церковный, но вместе с тем для меня еще более уяснилась та главнейшая задача, которая лежит на этом пути. Вот об этом-то, в преддверии к новому начинающемуся году моего здесь пастырского служения, я и хочу ныне побеседовать с вами.
Преподобный Серафим Саровский говорил:
«Апостол Павел в послании к Тимофею говорит: “Пей вино вместо воды”, и вслед за сим говорит: “Не пей вина”. – Здесь нужен разум. – “Не умолчи, а где нужно и не воструби”».
Вот в стяжании этого разума и лежит главная задача. Она исполнена необычайных трудностей. Назад к уставу! Устав церковный, церковная жизнь! Но на этом пути существуют два уклона. Один – эмансипация, свобода. Он ведет к самочинию, церковной беспринципности и в своих крайних формах – к сектантству. Другой – рабское подчинение уставу, здесь строгое подчинение уставу вырождается в фарисейство, буквоедство, в мертвые внешние формы церковной жизни. Где Дух Господень, там и свобода; где Церковь Христова, там строгий закон. Вот как совместить и соединить это в единое церковное служение?
Не было монастыря более строгого, чем Оптинская пустынь, и не было монастыря, в котором был бы более свободный дух, чем там. Не было духовника более строгого, чем иеросхимонах Анатолий, и не было более свободного духом духовника, чем он.
Как стяжать этот разум? Как решить эту страшную, эту трудную задачу, которая встает перед пастырем в нашей церковной жизни? Вот если взять и отслужить службу совсем по типикону, это было бы строгое исполнение устава, но какое бы было это буквоедство. Ну, а если отбросить устав и начать перекраивать службу по-своему, как тебе вздумается, какое бы это было беззаконие! Так же и в духовничестве. Здесь особенно трудно решить эту двойственную задачу соединения свободы и устава. Как часто руководимые хотят железной дисциплины, чтобы чувствовалась твердая и властная рука, которая бы руководила их жизнью, и в то же время как нужно им, чтобы собственное их свободное внутреннее делание имело простор в духовной жизни!
Не было духовника строже иеросхимонаха Анатолия, и не было духовника, который бы давал большую свободу, чем он. Для того, чтобы подойти к решению этой труднейшей задачи, нужно всегда памятовать, что в жизни духовной, жизни церковной все живое, что здесь жизнь должна строиться путем внутреннего роста. «Вовремя не воструби, вовремя не промолчи!»
Здесь нужен разум, здесь должно все вырастать из внутреннего духовного состояния, и в то же время здесь не должно быть беззакония, внешней беспринципности. Все устав и все свобода!
Какая трудная, непосильная для человека задача!
И воистину, она может быть решена не единой человеческой волей, а может быть и должна быть решена с помощью благодати Божией. Решению этой задачи посвящается посильно вся моя пастырская деятельность. Насколько смог я приблизиться к осуществлению этого главного в деле церковной жизни – судить не мне. И когда говорю о благодати Божией, то не дерзаю сказать, что стяжал ее, но утверждаю, что сия благодать в решении этой задачи пастырской даруется лишь тогда, когда мы сами устремляемся в том направлении, в котором нам нужно идти. Только тогда благодать Божия вспомоществует нам. Но все же не может один кормчий вести весь корабль; для того, чтобы был решен вопрос о внутренней свободе при строжайшем соблюдении устава, для этого все члены Церкви должны быть проникнуты единым церковным духом.
Всякое раздраженное слово, всякое злое слово, всякое нерадение, всякое небрежение к исполнению обязанностей своих, каждое движение сердца, побуждающее служить не во благо Церкви, а лишь для своего собственного услаждения, все нарушающее церковное благочиние, каждое наше неверное, мирское, неодухотворенное движение, все это накреняет корабль на сторону, все это мешает его правильному пути. Здесь все должно быть одухотворено и, вместе с тем, все должно быть подчинено строжайшей дисциплине. Все должны видеть вдали единую цель, куда идет церковный корабль. Этому мы должны служить, для этого мы должны жить!
Господь знает, кто из нас где будет еще через год. Господь только знает Один, что будет 29 августа 1928 года. Но если Господь продлит жизнь, где бы я ни был, я всегда буду исповедовать свою веру, что истинный путь жизни есть путь создания монастыря в миру, путь истинной свободы и путь истинной церковности.
Аминь.
За всенощной. 7 сентября
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Каждый год в эти дни я переношусь мыслью в маленькую белую церковь Ивановского монастыря, где покоятся останки приснопамятного отца Иоанна Кронштадтского и где Господь судил мне принять сан священника.
Но сегодня я с особым волнением обращаюсь своей мыслью к этим воспоминаниям, ибо сегодня исполняется десять лет моего священства. Как это было недавно! Как это было страшно давно!
Что же через десять лет я мог бы сказать своей пастве как некий духовный итог десятилетнего пастырства?
Ведь нам так полезно оглядываться назад, так полезно подводить этот итог.
Какое чувство больше всего поразило меня, когда я впервые встал у престола как пастырь?
Это было чувство страшной ответственности. Какое великое дело быть пастырем!
Это было новое, впервые пережитое чувство. Я знал о пастырстве, читал, готовился быть священником, но только у Престола, получив в руки свои Агнца, я как будто впервые понял всю трудность того, на что я дерзал.
Только священник может понять, какой великий крест пастырское служение.
Вспоминается первая исповедь в бараке тифозных раненых. Какая ответственность перед человеческой душой!
С какими силами, с какой немощностью, с каким опытом дерзает на это вновь рукоположенный пастырь.
И это чувство страха, ответственности и немощности, благоговейного трепета перед величием пастырского служения лишь укреплялось с каждым шагом на этом пути.
Все это привело внутренне вот к тому самому важному, о чем я ныне считаю своим пастырским долгом побеседовать с вами, привело к твердому убеждению в необходимости самого полного оцерковления жизни.
Только в этом оцерковлении, в этой полноте его можно найти то основание, которое необходимо на пути пастырского делания и христианского устроения жизни. Потребность в этой полноте оцерковления жизни прежде всего сказывается в стремлении встать на путь духовной жизни не своими личными усилиями и подвигами, а благодатными силами Церкви.
Это оцерковление жизни нашей требует строгого соблюдения правил Церкви, касающихся нашей личной жизни.
Необходимо молитвенное правило для каждого у себя на дому, чтобы мир, который все время стремится захлестнуть нашу жизнь, был отгорожен этой привычкой к домашней молитве.
Необходимо строжайшее соблюдение постов, чтобы это помогло воздвигнуть определенную, отгораживающую тебя от мирской жизни стену.
Когда ты приходишь в день поста туда, где едят все, тебе радостно сказать, что ты постишься, потому что ты православный христианин. И в этом чувстве церковности твоей жизни ты ощущаешь крепкое основание в деле спасения.
Твое оцерковление должно касаться и семьи.
Ты непременно должен чувствовать свою семью, как Церковь ты должен постоянно проверять себя там духом церковности, чтобы мирская жизнь, которая врывается в жизнь семейную, была бы отгорожена этим оцерковлением.
Наипаче все это касается храма.
Здесь все должно быть проникнуто духом церковности, от самого высшего проявления молитвенности в храме до самого последнего движения, как будто бы не имеющего прямого отношения к молитве.
Во всем церковность.
Дух церковности должен проникать и всего человека, и семью, и его общественное служение.
Так должна строиться духовная жизнь и пастыря, и мирян; они не должны стоять на зыбкой мирской почве, где все упования возлагается на личные силы, они должны всячески воспламенять в себе этот дух церковности, который дает им твердое основание и приведет ко спасению.
Я в этот день всегда вспоминаю церковь Ивановского монастыря, вспоминаю и дорогу в эту церковь по грязным осенним темным улицам. Так было чудесно, так было странно с этих грязных улиц вдруг войти в белоснежный, ярко освещенный храм.
Мирская жизнь мне представляется грязными осенними улицами, а церковная жизнь – белоснежным храмом!
Аминь.
За всенощной
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Кому много дано, с того много и спросится.
Много дано пастырю и много с него спросится. Много дано ему, что должно было бы очищать его сердце, воспламенять его дух ревностью о Господе. Много ему дано для того, чтобы сердце его было исполнено любви. Среди этого многого, данного ему, особое место занимает его обязанность напутствовать умирающих.
Миряне, может быть, за всю свою жизнь ни разу не соприкоснутся с душой, отходящей в вечность, а пастырь за долгую, иногда, свою пастырскую жизнь напутствовал тысячи людей, уходящих в вечность.
Моя мысль сегодня невольно обращается к только что пережитому впечатлению.
Я напутствовал не духовную дочь свою, случайную женщину, многие годы не принимавшую Святых Таин, чтобы не огорчать мужа. И вот, когда приблизилась смерть, муж решил, что теперь, пожалуй, и можно позволить жене пригласить попа!
Вхожу я в комнату и вижу лицо, на котором эта особая печать близкой смерти.
Я начинаю исповедь. Мы смотрим друг на друга…
За словами читается в душе совсем иное. Иная скорбь. Иная предсмертная тоска. И хочется на этот миг собрать всю, какая только есть в тебе, любовь, чтобы утешить человека в этот страшный предсмертный час.
А чем же утешить, как не тем, что передать ему веру в вечную жизнь и милосердие Божие.
У всех умирающих людей глаза одинаковые, ибо они все смотрят в вечность. И, глядя в глаза умирающего человека, у самого циничного безбожника не повернется язык сказать кощунственное слово безбожия, которое так легко вылетает из уст, пока люди не думают о смерти.
И вот, я выхожу, после исповеди, на улицу, и бежит по ней народ, и вижу я все эти лица людские, на которых печать мирской безбожной жизни.
Несчастные люди, погибающий мир!
Но как же прожить жизнь, чтобы чувствовать всегда ее истинный смысл, чувствовать, что она – подготовка к тому часу смертному, который всех нас ожидает?
Разве беготня, заботы, смех, пляс, кощунственное мирское житие, разве это подготовка!
Разве так нужно подготовляться к Таинству смерти?
Подготовляться в миру нельзя. Это пустые слова, что можно вне Церкви идти к совершенству.
Вне Церкви нет Богопознания, вне Церкви нет устроения духа, вне Церкви нет очищения сердца, вне Церкви нет воли Божией, и посему истинный путь жизни, подготовляющий нас к вечности, есть путь церковный.
И крохи из этой сокровищницы дают нечто для жизни вечной. Но нам надлежало бы не эти крохи брать, а воспринять всю полноту Трапезы, которая предлагается нам Святой Церковью, всю полноту церковности.
А если так, то как же важно для каждого из нас оцерковлять свою жизнь, наипаче в Божественном и страшном Таинстве Евхаристии.
Как важно знать, где совершается это страшное Таинство, ибо оно совершается только в истинной Церкви.
«Тогда, если кто скажет вам: вот здесь Христос или там, не верьте, ибо возстанут лжехристы и лжепророки», т. е. явится много подложных церквей. Спасение только в Церкви Христовой, в единой православной святой Церкви!
Аминь.
За всенощной
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
В неделю Исцеления расслабленного наша мысль невольно обращается к вопросу о значении телесных немощей в деле нашего спасения.
Здесь так же, как и во всех вопросах духовных, нам надлежит сделать усилие, чтобы освободиться от тех понятий мирских и безбожных, которые вплетаются незаметно в наше понимание жизни.
Немощи человеческие, болезни и страдания телесные – это ветви того общего древа смерти, которое выросло из нашего первородного греха. Внутренняя связь греха со смертью и болезнью многократно раскрывается в Слове Божием. Но для нас, желающих уяснить себе не столько внутреннюю природу страданий и смерти, сколько смысл их в деле нашего спасения, надлежит обратить наше внимание на это духовное значение предлежащей нам смерти и испытываемых нами недугов и страданий телесных.
Каждая болезнь есть преддверие смерти, и если человек болящий иногда и не помышляет именно об этом конце, то все же для его жизни духовной, для его дела спасения это посланное ему телесное недомогание должно всегда рассматриваться и переживаться им как преддверие грядущей его кончины. И если смерть человеческая пришла в мир как результат греха, то в то же время ныне сознание неизбежной для каждого человека смерти может стать движущим орудием в деле его спасения.
Смертью, которая есть порождение греха, мы хотим бороться со грехом.
И болезнь наша, которая коренится в греховной природе человека, может и должна переживаться нами как нечто положительное в деле нашего спасения.
Что нам дают размышления о смерти, что нам дает этот грядущий, неизбежный для нас конец?
Какое очищение в понимании смысла жизни, какое постоянное укрепление в стремлении к вечности, какая проверка всей жизни, какое постоянное грозное напоминание о нашем богоотступничестве! Как это заставляет нас, склонных к пустому легкомыслию, углубляться и понимать великое значение жизни человеческой, как это заставляет нас, склонных к чувственности и страстям, возвышаться над естественно-природным бытием и стремиться к горнему!
Все это дает нам та смерть, которая пришла в мир через грех наш.
Также и болезни. Болезни – порождение греха. Но они должны быть пережиты каждым из нас во спасение и очищение души. Немощи телесные укрепляют в нас веру в духовность нашу. Немощи телесные, как начатки смерти, раскрывают человеку всю тщетность, всю призрачность материального бытия. И этим возвышают и очищают его дух, стремящийся подняться над материальным бытием. Болезни заставляют человека просматривать жизнь, заставляют дать отчет в том, как прожита эта жизнь. Ставят перед человеком, когда он выздоравливает, новые задачи, как бы подымая его на некую новую ступень внутреннего духовного бытия. Они приучают его к терпению, они научают его уповать на Господа, они раскрывают ему, как и самая смерть, истинный смысл жизни. Но есть еще нечто: когда мы, верующие, мыслим о смерти, мы утверждаемся в нашей вере во всеобщее Воскресение; прообраз этого переживается нами и в наших телесных немощах. Кода мы надеемся, уповая на Господа, что Господь избавит нас от телесного недуга и восстановит нам временное наше земное бытие, мы как бы переживаем здесь прообраз Воскресения мертвых.
Посему болезнь, пережитая не по-мирскому, не как ненужное, досадное несчастье, а как милость Божия, посылаемая для нашего спасения, для нашего утверждения в вере, в любви, в терпении, в надежде, в постоянном уповании на Господа, так пережитая болезнь возрождает и воскрешает наш дух.
Аминь.
За литургией
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Дьявол – отец лжи, дьявол – клеветник, где дьявол, там ложь и разложение.
Путь нашего спасения – путь духовной жизни, это есть борьба с многообразными наветами дьявольскими.
В духовной жизни нашей мы все время стараемся с Божией помощью, с Божией благодатью разоблачить дьявольскую ложь, освободиться от дьявольских наваждений. Как только ни ухитряется дьявольская, бесовская сила обмануть, обольстить спасающуюся душу человеческую всевозможными коварнейшими обольщениями, наваждениями и ложью.
Ложь дьявольская прикрывается правдой, безобразие прикрывается красотой, ужасающая неправда прикрывается видимостью истины, и надлежит верующим и спасающимся всеми силами души своей помолиться Господу, чтобы Господь дал силы и разумение распознать, где ложь, где безобразие и где истина, правда и Божественная красота. Изображает дьявол мир блистательным и чарующим. И это наваждение столь ослепляет порабощенных дьяволу, отпавших от Господа, что они уже теряют самую способность понять, какая это есть ложь, какое все это есть дьявольское обольщение. Дьявол создает видимость единства между людьми, а там, внутри, кипит бесовская работа над разложением душ человеческих, и эти как бы ослепшие или в бреду живущие, занятые побрякушками видимого единства механического соединения людей, не чувствуют, какой пропастью отделяется человек один от другого. И наводит на человека страх и ужас, наводит на человека всевозможные страхования, внушая ему, что конечное состояние жизни – это смерть и тление. И так обольщается этой ложью отпавший от Бога человек, что ему начинает казаться, что это-то и есть действительная правда, что вся жизнь сводится к разлагающемуся человеческому телу. Но мы гоним эти наваждения, мы преодолеваем эту дьявольскую ложь и, когда нам подлинное единство подменяют механическим, видимым единством обольщения дьявольской силы, мы говорим, что это не есть единство, что это не то, и жаждем единства духа, подлинного единства церковного. И когда нам показуется пустая яма в конце жизненного пути нашего и показуется нам тленный гроб, как конец нашей жизни, – мы говорим: неправда, – «чаем воскресения мертвых!»
Но наибольшая сила дьявольская, наибольшее наваждение бесовское направлено на духовную жизнь, и наипаче на жизнь Церкви.
В духовной жизни нашей мы постоянно встречаемся и этим бесовским наваждением. Когда нас тащит в разные стороны вражеская сила, мы знаем, кто это работает в нашей внутренней жизни. Там, где Господь, там собирается дух воедино, где дьявол и наваждение бесовское – там распадается, разлагается жизнь духовная.
Жизнь, Господом созданная, содержит тело человеческое в единстве, а грех и смерть – дьявольское порождение – влекут его к тлению.
Дух Божий собирает душу воедино, а дьявольская сила влечет ее к распаду. Но ненавистнейшее для дьявольской силы – единство церковное.
С древнейших времен именно на эту славную твердыню направлены главные нападения сатанинские, какие здесь были бои, какое бывало здесь коварство, сколько здесь дьявольского ухищрения, мы можем узнать, изучая прошлое Церкви.
Ереси, расколы, всевозможные ухищрения дабы расколоть единство Церкви, вот о чем свидетельствует история, о чем предрек апостол Павел, говоря:
«Я знаю, что по отшествии моем войдут к вам лютые волки, не щадящие стада, и из вас самих восстанут люди, которые будут говорить превратно, дабы увлечь учеников за собой».
Но может ли лжец и клеветник воистину расколоть Святую Церковь?
Он может погубить, может повергнуть в страшное нечестие, и заблуждение, и страшный грех отдельные души человеческие, но единство Церковное, но Святой Агнец, но Святая Православная Церковь останутся непоколебимыми во веки веков.
Аминь.
За всенощной (под Вознесение)
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Праздник Вознесения Спасителя – это праздник великих обетований! Обетование о ниспослании Духа Святого Утешителя и о втором славном пришествии Господа нашего Иисуса Христа.
Эти обетования дают нашей жизни и крепость, и силу, и утверждение; в этих обетованиях о ниспослании Духа Святого Утешителя и о втором славном пришествии Господа нашего Иисуса Христа мы черпаем силы надлежащим образом относиться к торжествующему в мире злу.
Встает иногда недоуменный вопрос: как можно жить на свете, не имея веры в эти великие обетования? Как можно жить на свете, когда такое торжество в мире зла?
Казалось бы, не какую-нибудь особенную, чистую душу и какое-либо особенное чистое сердце, а просто имей человек немножко совести, немножко жалости к ближним, немножко любви к правде – и он бы никогда не мог примириться с тем ужасающим торжеством зла и насилия, которое существует в мирской жизни; просто изболеться должно было бы самое нечувствующее, огрубелое, окаменелое человеческое сердце! Нужно какое-то дьявольское ослепление, чтобы, не имея веры вот в эти упования наши и видя, как страждет весь мир, изнывая от зла, – все-таки жить и жить как ни в чем не бывало! Это не «бессовестно», это – дьявольское наваждение!
У нас, верных, есть сила жить потому, что у нас есть печать дара Духа Святого Утешителя, и потому, что у нас есть вера в грядущее второе пришествие Спасителя.
И когда мы изнемогаем на пути нашей духовной жизни, изнемогаем от борений с нашими страстями, и когда мы видим всю трудность идти по пути спасения через злой и страшный мир, когда мы сознаем всю немощность и слабость наших человеческих сил в деле спасения, мы не унываем и не впадаем в отчаяние, потому что у нас есть вера в Духа Утешителя, в благодатные силы, в то, что не мы своими силами можем стяжать спасение, а что Господь Милосердный благодатью Своей спасет нас. Но больше всего нам подается утешения и утверждения в наших скорбях великими обетованиями, когда и наша скорбь касается судеб Святой Церкви. Нет таких испытаний, которые могли бы нас лишить этой веры и этих упований.
Какие бы потрясения и какие бы ловушки ни ставились дьяволом на пути святой апостольской православной Церкви, мы веруем в это втрое и славное пришествие Спасителя, Который найдет на земле Церковь Свою.
Но вспомним, как святые апостолы проводили дни свои, получив это обетование.
Сей праздник не научает ли нас и тому, как нам надлежит жить, чтобы быть достойными этих обетований?
Святые апостолы единодушно пребывали вместе. Святые апостолы пребывали все время в молитве. Святые апостолы пребывали все время в преломлении хлеба.
Святые апостолы шли на проповедь, святые апостолы исповедовали Имя Спасителя Господа нашего Иисуса Христа и безбоязненно шли на мученическую смерть.
Вот как надо жить, чтобы достойно идти навстречу Христу грядущему.
Аминь.
За литургией (Вознесение)
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
«Мир вам!» – сказал воскресший Спаситель, встав посреди учеников; а как же «не мир, но меч»?
Как примирить эти два противоположных слова Спасителя?
Не раскроется ли нам, какой мир возвестил воскресший Господь, если мы рассмотрим, какого мира не должно быть?
Ведь и по словам святого Григория Богослова, есть прекрасное разногласие и самое пагубное единомыслие. Какой же мир не есть мир? О какой брани, о какой войне, о каком мече возвестил нам Христос?
Не должно быть мира в наших собственных душах с тем, что препятствует делу нашего спасения, что порабощает нас нашему естественно-естественному бытию, что отдает нас во власть страстей, здесь должно быть разделение, здесь должен быть меч, с болью рассекающий внутреннюю жизнь человека, здесь не должно быть мира, здесь должна быть брань, должна быть внутренняя война. И как часто мы здесь погрешаем недобрым миром, воедино соединяя с духовной жизнью враждебную непримиримую стихию!
И какая путаница, какой внутренний хаос царствует тогда в душах человеческих!
Не должно быть у нас мира с царством мирским – здесь должно быть разделение, здесь должен быть меч, рассекающий наше царство Христово «не от мира сего» с царством бесовским, антихристовым, дьявольским, мирским, – здесь должно быть прекрасное разногласие, должна быть внутренняя брань, должна быть война, должен быть меч. И как часто мы погрешаем, как страшно часто погрешаем мы здесь, думая соединить несоединимое, желая, по нашей крайней лености и немощности, как-нибудь остаться и служителем Христа, и не отойти от служения антихристу!
Но здесь не должно быть мира – здесь должно быть прекрасное разногласие!
Не должно быть мира особенно с тем, что имеет лишь видимость истины Церкви, и потому заповедала нам Церковь Святая, с особой силой утверждая невозможность мира с еретиками и раскольниками, искажавшими образ истинной Церкви. Здесь должна быть беспощадная брань за истинное Святое Православие, здесь невозможно никакое прекрасное единомыслие. Там, где подделка под Церковь, – там не может быть истинного Христова мира! И да сохранит Господь от того, чтобы нам здесь погрешить!
Чем оправдаемся мы в день страшного суда, как не этими словами: «веру соблюдох»?
Праведными делами своими? Своими подвигами добродетели? Чистотой сердца? – Когда мы все во грехе! Вот это бы слово-то только сохранить нам и им оправдаться: «веру соблюдох». – Ибо это ли не есть хула на Духа Святого, которая не простится ни в сей жизни, ни в будущей, – когда выдается за истинную Церковь подделка под Церковь. Ведь Церковь зиждется на благодатных дарах Духа Святого, так не кощунство ли есть выдавать за эти дары человеческую, антихристовскую подделку? – Вот какого мира не должно быть! Мир, возвещенный Господом, это есть мир церковный, благодатный, – дух истины и любви. Залог и основание этого мира есть Святое Таинство Евхаристии. Святая Кровь Господа нашего Иисуса Христа, излиянная за грехи мира, Тело Его Святое, ломимое за нас, и ныне нами вкушаемое. Но сия Кровь и сие Тело преподаются только в истинной святой православной Церкви.
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Чей разум может вместить полноту истины и чье сердце может вместить полноту правды?
И мы не дерзаем вместить сей полноты и в сознании своей немощи стоим и испытываем благоговейный трепет перед этой полнотой истины и правды.
Ныне Святая Церковь вводит нас в Сионскую Горницу, ныне мы присутствуем на Тайной Вечери, на которой было утверждено и дано людям страшное Таинство Евхаристии, когда Тело, за нас ломимое, и излиянная на Голгофском Кресте Кровь, наполнившая потир, стали в Таинстве Евхаристии для нас истинным Телом и истинной Кровию Господа.
На Тайной Вечери, в преддверии к Голгофе, завершилось земное поприще Господа Иисуса Христа. Спаситель, прошедший через эту земную жизнь, все принял, все людям открыл и дал.
Принял гонения, клевету, неправду. Дал людям милость, любовь, дал им знамения, чудеса, столько сотворил перед ними, а они не уверовали в Него и, наконец, распяли своего Бога.
И говорится в Евангелии о Тайной Вечери, о том, как предал Иуда Спасителя, как вошел в него сатана, как вышел он из светлой Сионской горницы творить свое страшное дело. И была ночь…
И вот эта ночь покрывает неверующий мир и доныне и будет покрывать, дон деже не придет Сын Человеческий в славе Своей. И как бы можно было жить, если бы была только эта ночь? Как можно было бы жить человеку, если бы он потерял последний разум и остатки совести? Как бы хватило силы у него жить, даже при его косном сердце, даже при его мертвой совести, видя такое ужасающее торжество зла, неправды, всяческой лжи, всяческой мерзости? Как бы он мог принять жизнь, видя, что вся земля залита кровью человеческой, вся залита слезами человеческими, вся не в правде; как бы это даже самое косное сердце, даже самая мертвая совесть могла принять мир и жить в нем?
Но есть Тот, Кто все это принял и все это омыл Кровию Своею, есть Тот, Кто победил дьявола, Кто победил самую смерть. Это Тот, Кто омыл ноги ученикам Своим.
Нам дано величайшее благо, величайшее счастье – вера, вот вера в то, что сейчас сам Царь Славы выйдет из Царских врат, и вы будете вкушать истинное Божественное Его Тело, истинную Божественную Его Кровь. В теснейшем, таинственнейшем единении с Самим Христом здесь залог общего Воскресения, здесь свидетельство о победе над смертью, здесь примирение человека с жизнью, которую нельзя было бы принять, если бы не искупил ее Сын Божий. Ибо Его любовь нас примиряет и нас, грешников, соучастников во зле мира, прощает.
Как же нам ныне, сокрушаясь сердцем и проливая слезы о грехах, в то же время не ликовать!
Ибо здесь ныне утверждается наша победа над смертью, наша вера во всеобщее Воскресение.
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Дьявол искушал Спасителя в пустыне: искушал Его хлебами, искушал Его чудом, искушал Его властью.
Все это отверг Спаситель, и дьявол отошел от Него до времени. И сколько раз после дьявол старался даже через учеников Спасителя вновь дело Мессии, дело спасения, дело утверждения Царства не от мира сего превратить в царство земное, основанное на хлебе насущном, на силе и на власти.
Еврейскому народу грезился Царь, грезился владыка мира, который должен вознести иудейский народ на великую высоту, дать великое могущество среди народов. А Господь открывал, что царство Его «не от мира сего», что Он здесь на земле должен пострадать, быть распят, унижен. И тогда уши их не слышали и слышанное не разумели.
И вот это шествие Господа во Иерусалим. Каков же его смысл?
Это шествие Господа содержит в себе пророческий смысл, открывает судьбы Святой Церкви. И говорил евангелист Лука:
«Когда приблизился к городу, видя, заплакал о нем».
О чем же пролил слезы Господь наш Иисус Христос? О Голгофе ли Своей? Добровольно принявший на Себя сию искупительную жертву, мог ли плакать о голгофских грядущих страданиях? Господь, глядя на этот земной Иерусалим, прозревая грядущее, тот путь, который должен привести мир к горнему Иерусалиму, прозревая судьбы утверждаемой им здесь Церкви, пролил Свои слезы. Ибо виделось не только предательство Иуды (а сколько этих предательств виделось до пределов нисшествия Горнего Иерусалима!), виделся Пилат, умывающий руки (а сколько этих Пилатов умыло руки свои), слышались крики: «Распни, распни Его!» А разве этот страшный крик не несется по земле через всю историю мира? Виделся Крест, но разве только Он, принесший Себя в жертву за спасение мира, должен был быть распят на этом Кресте? Разве не виделся этот сонм мучеников за веру Христову; и разве не прозревали очи Спасителя нашего Господа сердца людские, и разве не виделось, как люди будут распинать Господа, пригвождая Его ко Кресту?
Вот все это виделось, и все это вызвало слезы Господа.
Но ведь великое же торжество, но ведь: «Осанна!», но народ-то расстилал одежды свои!
Да, великое торжество! Но Господь ехал не на прекрасном коне, как мирской владыка. Разве по-мирскому это не похоже было на некое осмеяние: царь, едущий на молодом осле!
Но все же: «Осанна!», все же восторг народа!
Пророческий великий смысл открывался в этом необычайном шествии, в этом необычайном восторге. Господь открывал в этом шествии славу Свою. Здесь, в этом торжественном входе в Иерусалим, было отринуто все земное великолепие царственного владыки в то же время утверждалась истинная слава Спасителя. Через скорбный путь, который вызвал слезы Господа, придет Святая Церковь к великому торжеству, к пению «Осанна!», к ликующему торжеству Царствия Небесного. В сем и лежит пророческий смысл события.
В унижении, в осмеянии, по-земному, по-мирскому, через Голгофу, через Крест, через мученичество, через поругание утверждается истинная слава «Царства не от мира сего».
Аминь.
За литургией
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
«Всякий, пиющий воду сию, возжаждет опять, а кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную» (Ии. 4, 13–14).
В этих словах Спасителя, сказанных самарянке, раскрывается само существо нашей жизни.
Пиющие воду сию возжаждут опять.
Это говорится о той мирской жизни, в которой мы так жадно и так напрасно ищем удовлетворения. Воду, которую обещает дать Спаситель, которая сделается источником «воды, текущей в жизнь вечную», это есть та духовная жизнь, по которой тоскует вся человеческая душа, но на путь которой встают так немногие! Это жадное стремление найти удовлетворение в мирской жизни никогда и никого не удовлетворяет, и в то же время все, решительно все соблазняются этим стремлением найти удовлетворение именно здесь. И каждый возраст имеет свои собственные мирские соблазны. И проходит один возраст и наступает другой, в котором эти прежние соблазны кажутся ненужными, а являются новые. Но вновь проходит сей возраст, наступает иной – и опять, прожитое кажется уже ненужным, а нужным вот то, что испытывается, что влечет сейчас. И до глубокой старости все хочет человек в этих мирских стремлениях своих найти себе какое-то удовлетворение и успокоение – и все жаждет опять, и все жаждет опять!
Что же препятствует ему обратиться к источнику «воды живой»?
Препятствует ему враг нашего спасения, дьявол, действующий через наши страсти; через гордость нашу, через плотские страсти наши, через наши мелкие и крупные и сознательные и бессознательные грехи. А что значит вот эта неудовлетворенность человека мирскими заманчивыми, но не удовлетворяющими его соблазнами? – О чем это свидетельствует?
Это свидетельствует о том, что удовлетворение человеку может быть дано только тем, что удовлетворит вечное в нем начало. У человека не хватает сил иногда утвердиться в вере, и он думает, что живя, как безбожник, все время стремясь потопить тоску свою в суете мирской, он идет дорогой истинного земного счастья, но вот это внутреннее бессмертное, вечное начало в нем говорит ему – не то!
Когда его влекут мечты честолюбия, славы, самолюбия, гордости, и ему кажется, что он получил что-то насыщающее ненасытимую жажду страстей, душа его говорит: не то!
Когда он, отдаваясь плотским страстям, этим ненасытным страстям плоти нашей, думает по временам, что нашел истинное счастье, а бессмертный дух его говорит ему: не то!
И вот это «не то» страшной тоской проходит в душе каждого человека, через всю его жизнь, наполненную жадным и пустым стремлением к удовлетворению «страстей».
Но кто пьет «воду живую», которую дает Спаситель, тот не будет жаждать вовек!
В самом деле, – разве по пути жизни духовной не идут люди всех возрастов?
Разве человек, вставший иногда в самые юные годы на путь духовной жизни, не проходит ее до глубокой старости, все более и более, все с большей и большей полнотой испытывая чувство радостного удовлетворения? Разве мелькает, как сон, то, что дает духовная жизнь? Разве она оставляет место этой неудовлетворенной тоске о чем-то, иногда неосознанном, но всегда мучительно тревожащем человеческое сердце? Разве кто-нибудь, вставший на путь духовной жизни, когда-нибудь не получал то, что ему обещано Спасителем? Разве истинно счастливый человек не тот, кто живет в Боге и для Бога? Разве не им сказал апостол Павел: «Всегда радуйтесь!»
Почему же около этого Великого Источника нашего спасения, нашей радости, нашего счастья, так мало стоит людей? Ведь он для всех открыт, он всем обещан, он всем дается, он и ныне в той Святой Чаше, из которой вы будете вкушать Евхаристию!
Какая же дьявольская сила зла и наваждения в миру!
Аминь.
За литургией
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Господь во Иерусалиме исцелил расслабленного. Он спросил его:
«Хочешь ли быть здоровым?» – и потом, обратясь к нему, сказал: «Возьми постель твою и ходи!»
Не об одном Иерусалимском расслабленном повествует нам Святое Евангелие. Святые отцы и учители Церкви научили нас понимать, как раскрывается в повествованиях Евангельских для нашего вразумления наша внутренняя жизнь. И повествование Евангельское о расслабленном и его исцелении – оно относится к каждому из нас. Каждого из нас вопрошает Господь: «Хочешь ли быть здоровым?» – и каждому отвечающему в сердце своем утвердительно на этот вопрос Господь и ныне говорит: «Возьми постель свою и ходи!»
И расслабление наше то же, хоть и не всегда в нем содержатся те внешние признаки, какие были у расслабленного Иерусалимского. Наш внутренний человек расслаблен, наш внутренний человек требует исцеления, к нашему внутреннему человеку обращены слова Спасителя: «Хочешь ли быть здоровым?» Наш внутренний человек состоит из разума нашего, из чувствований наших, из сердца и воли нашей, – и все это у нас в расслаблении.
Это тем страшней и тем опасней, что расслабленность входит в нас под видом силы и утверждения.
Иерусалимский расслабленный был болен, – но он сознавал расслабленность свою, он жаждал исцеления, он страдал от этой телесной немощи своей, но если бы он, находящийся в расслаблении, мнил бы себя здоровым, – как бы далек он был тогда от исцеления!
Наше внутреннее расслабление именно таково!
Многих из нас многому учили и думали, что этим учением укрепляют наш разум, а на самом деле это мнимое укрепление разума нашего нас лишь расслабляло, лишая нас истинной твердости, истинного разумения веры нашей.
Многие из нас потом, осознавши это расслабление, были бы рады выбросить из своей жизни многое. А нам казалось в этом несчастном нашем заблуждении, что наш разум креп, что мы узнавали истину и что мы достигли именно той крепости разума, которая делает нам великую честь.
А какие мы были невежи в истинах веры, какой был у нас расслабленный разум, при уразумениях этих великих истин веры!
Мы отдаемся чувствованиям своим, развиваем в себе страсти плотские, воображая, что это делает нас сильными людьми. Нам кажется, что мы не жалкие расслабленные, потому что в нас, видите ли, сильные страсти.
А какие мы расслабленные духом, как мы порабощены страстями, ничтожнейшие, больные! И по сравнению с нами этот Иерусалимский расслабленный, сознававший слабость свою и немощь, исполнен истинной силы и здравия! Будучи несчастными рабами своих страстей, ничтожные, расслабленные духом, мы все же мним себя сильными и здравыми, утверждаясь в этой своей телесной плотской жизни.
А вот излюбленное детище наше: воля, которой мы так дорожим, которую мы так возвеличиваем, которая кажется нам мерилом достоинства человека, ибо там в миру презирают людей «слабой воли», нам кажется эта «сильная воля» печатью, даровитостью человека. Но находится ли эта мнимая сила воли нашей в каком-либо соответствии с волей Божией? А не приведенная в соответствие с волей Божией, какая ничтожная, какая призрачная, какая пустая эта сила, воля наша!
Что она может сделать, кроме как только питать страсти наши? Возвысит ли она нас над жизнью, подымет ли она нас «горе», соединит ли она нас с вечностью, даст ли она нам то, что должны мы иметь, имеющие истинное человеческое достоинство, образ и подобие Божие?
Эта кажущаяся сила воли нашей есть наше страшное несчастье, страшная наша болезнь, гибель наша, которая, может быть, больше всего повергает нас в самые страшные болезни духовного расслабления.
О, этот страшный дьявольский обман, внушивший нам, расслабленным, о нашем здравии и силе!
И глядя на Иерусалимского расслабленного, да научимся сознавать истинную свою болезнь, свое расслабление, в маловерии, в скверной и страстной жизни и, научившись, услышим тогда голос Божий: «Хочешь ли быть здоровым?» – И ответим Господу всем существом нашим утвердительно на этот вопрос, и услышим тогда вожделенный голос Спасителя:
«Возьми постель твою и ходи!»
Аминь.
За литургией
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Как понятна для всех человеческая печаль о наших телесных немощах! Как понятна тревога за страдающих телесно близких нам людей! Как понятно, что тяжкие болезни телесные всеми считаются несчастьем, и какое явное было бы безумие, если бы кто-нибудь сказал: я растрачу свое здоровье и получу тяжкие телесные болезни, «зато» потом, в старости, возьму и вылечу их! Как ясно для всех, что потерять здоровье легко, а вернуть его очень трудно.
Но если бы мы имели глаза, способные видеть незримый мир духовный так же, как мы видим окружающий нас мир, то мы увидели бы, что и души наши также подвержены своим немощам, и болезням, и страданиям.
И как бы тогда должны были встревожиться люди за ближних своих, видя душевные немощи и болезни, каким бы тогда считалось несчастьем согрешение наше, и как бы естественно казалось наше попечение о том, чтобы не захворать этими душевными немощами. Ведь если нас страшат болезни тела нашего, данного нам на несколько лет, чтобы потом здесь оставить его, – то как должна страшить нас болезнь духа, который не умрет здесь с нами и болезнь которого мы понесем туда!
И как бы тогда казался безумным человек, который говорил бы: я разорю свою душу, я заражу ее всевозможными недугами, а когда наступит время старости, возьму и вылечу ее.
А ведь все это именно так и говорится, и делается.
И пусть бы это говорили безбожники, пусть бы это делали люди, не имеющие веры, для которых самое слово «душа» есть нечто фантастическое, не существующее, – а ведь так говорим и делаем мы, называющие себя верующими людьми!
Так как же сильна отрава мирскими понятиями, мирским самочувствием!
До чего мир овладел всем нашим существом, если, вопреки вере нашей, вопреки разуму нашему, вопреки тому, что кажется столь очевидным и несомненным, мы живем и чувствуем по законам мира, по законам безбожия, по законам неверия!
И если человек, растративший свое здоровье, скажет на склоне лет человеку юному: береги здоровье свое – потерять его легко, а восстановить иногда невозможно, и никто не скажет этому человеку: зачем ты говоришь так, ведь ты сам-то растратил его, потерял его, зачем же ты учишь людей молодых тому, чего не делал сам, – для всех будет понятно, что чем безумнее растрачивал свое здоровье человек, тем больше он имеет права предостерегать от этого безумия других. Почему же, когда человек обращается к молодым людям и говорит о том, чтобы они с этих лет оберегали души свои от духовных немощей и болезней, – почему тогда кажется странным, и так часто мы слышим слова: «Вы уже пожили в молодости, вам теперь хорошо говорить о воздержании и спасении, вот когда и мы поживем, и мы тоже начнем спасаться».
Чем больше было растрачено душевных сил, чем больше было приобретено душевных болезней, тем сознавший все это больше имеет права утверждать, какое это страшное горе: с молодых лет не встать на путь спасения. Вот почему так радуется сердце, когда к Святой Чаше подходят люди молодые. Пусть люди молодые твердо знают и крепко утверждаются в том, что путь спасения нужно начинать с самых юных лет, что безумная дьявольская мысль, будто бы сначала надо разорить душу, а потом, когда придет старость, спасать ее.
Даст ли Господь столь долгую жизнь, даст ли Господь покаяние, даст ли Господь спасение? Но если ты прожил в этом осквернении своей души и в этих болезнях своих жизнь свою, если ты пришел в разум уже на склоне лет своих, то не приходи в уныние, не приходи в отчаяние, не думай, что спасение потеряно для тебя. Пусть стоит перед тобой великое обетование Слова Божия о том, что никакой грех, никакое растление души, никакая болезнь духа не могут быть смертельными, пока ты еще жив, пока открыт тебе путь покаяния!
Христианство несет благую весть о спасении не только иным, имеющим счастье встать на путь жизни духовной с молодых лет, оно несет ее всем людям.
Христианин всегда может жить начать сначала!
Аминь.
За всенощной
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Ныне мы совершаем память святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова – любимого ученика Спасителя, возлежавшего на груди у Господа Иисуса Христа на Тайной Вечери, ученика Господа, которому Он со креста передал заботы о Матери Своей, ученика, который хотел низвесть огонь с неба, дабы наказать нечестивых, не принявших Спасителя в город свой.
Эта любовь Господа к апостолу Иоанну как бы почила на нем и сделала его апостолом любви и апостолом огненных откровений о судьбах Церкви и мира.
Любовью содержится вселенная. Ибо что есть любовь?
«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всегда надеется, все переносит» (1 Кор. 13, 4–7).
По слову апостола, «любовь никогда не перестанет, хотя пророчества прекратятся и языки умолкнут и знания упразднятся».
Вот что есть любовь. Вот что должно быть в сердце людей, которые хотят быть учениками Спасителя.
Говорить о любви, проповедовать любовь, говорить о том, какое это возвышенное, какое это великое чувство и при этом не дать силы любить, было бы дело пустое. Многие, вне Церкви стоящие и от Церкви отпавшие, тоже проповедовали и проповедуют любовь.
Но Святая Церковь не только возвещает миру благовестие о любви – она указывает самый источник любви и дает силы из него черпать воду живую. Этот источник – Божественная литургия. Призывать к любви, когда не любится человеческому сердцу, говорить о том, как прекрасно любить, и не дать силы любить, оставить человека жить по законам естественного его бытия, – это значит сделать пустое дело.
Но Святая Церковь дает нам благодатные силы, чтобы сделать дело великое, давая вкушать жертвенную Кровь и Тело Спасителя, она дает силы подняться до жертвенной любви.
Но если мир, во зле лежащий, в ненависти и разделении пребывающий в этой нескончаемой борьбе, если он, этот ненавидящий Христа мир, живущий по законам ненависти, эгоизма, если мир этот не погиб еще окончательно от ненависти и злобы, то потому только, что на земле совершается Божественная Евхаристия.
И если среди нас, верующих, столько зла и вражды, и если среди нас, называющих себя христианами, царствует мирское разделение, то не Святая Церковь, не учение Спасителя, не Божественная Евхаристия виной тому, а наш собственный грех, ибо так живя, мы живем по законам естества нашего, являемся такими же мирскими людьми, как и безбожники. Но если и в нас содержится чувство любви и единства, если мы не задыхаемся от всеобщего озлобления и ненависти, то потому, что мы сопричастники Евхаристии, этой Божественной Жертвенной любви.
Ныне, совершая память апостола евангелиста Иоанна Богослова, мы возвещаем об этой любви Божией, раскрытой нам в Евангелии, утверждаемой нам в Евхаристии.
Проповедь о любви должна казаться страшной, а для многих и смешной, когда жизнь утверждается на совершенно противоположных началах. Что-то забытое, отжившее звучит в этой проповеди любви, когда люди без ненависти, без раздражения не могут прожить ни единого часа!
Но именно в такое-то время особенно и надлежит нам вспоминать заповедь Божию о любви. Ибо чем ниже падает человек, тем он более нуждается в том, чтобы ему указывали то высшее, к чему должен он стремиться.
Ныне, совершая память святого апостола Иоанна Богослова, мы должны указать и на то, куда ведет этот путь ненависти. Это открыто нам в том Откровении, которое дал ему Господь.
«Небеса разверзлись, и увидел он страшное грядущее. В конце пути беззакония стоит страшный образ зверя Антихриста».
Аминь.
За всенощной
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых. И если умершие люди все продолжают жить, то умершие святые угодники Божии действительно продолжают участвовать в жизни человеческой.
И это участие в жизни нашей как бы все более раскрывает перед нами образ того или иного угодника Божия.
Мы знаем об угодниках Божиих не только то, что нам сообщает их житие, но и то, о чем свидетельствует это действенное их участие в жизни нашей. И если взять образ святого Николая Чудотворца, то для нас образ этот не только написан житием его, но всем многообразием благодатного его действия на нашу жизнь. Он как бы приближается, вырастает, уясняется нами всем тем воздействием на жизнь нашу, которое мы чувствуем, в которое мы верим. И в сознании верующего народа образ Николая Чудотворца уже не только то, что написано о нем, а все то, о чем свидетельствует сама жизнь.
Что же в этом образе является наиболее назидательным для нас?
«Святой Николай Чудотворец Ревнитель Православия».
Когда мы молимся святым угодникам Божиим, мы чувствуем, обращаясь к ним, наши слабости и хотим, чтобы они нас освободили от этих слабостей и немощей. Нам хочется восполнить недостающее в нас самих, нам хочется научиться тому, что мы видим в этих угодниках Божиих. Что же для нас значит, ныне живущих, быть ревнителями Православия? Чему нас должна научить эта ревность? Что значит именно теперь воспламениться духом Николая Чудотворца?
Надлежит прежде всего ревновать о чистоте Православия, ограждая его от всевозможных попыток искажения со стороны лжебратий.
Эта ревность должна излечить нас от равнодушного отношения к вопросу, где истинная православная Церковь, чтоб не было этих бессильных слов о том, что можно веровать в Бога и без Церкви, или о том, что можно молиться во всякой Церкви, где служат по уставу православному. Чтобы не было малодушного безразличия, куда ходить молиться, лишь бы внешняя форма богослужения соответствовала привычке, – эта ревность о Православии должна раскрыть, что истинная Церковь единая.
Всякая другая церковь – подделка, всякое другое священнодействие – кощунственное действие, всякий другой священнослужитель, выдающий себя за православного, ряженый самозванец.
Нужно ревновать о Православии, чувствуя всем существом своим, что истинное Богопознание, истинное спасение может быть только в одной истинной Православной Церкви, ибо только в ней одной совершается Таинство Евхаристии. Ревновать о Православии – это значит ограждать себя от безбожного мира.
Это ограждение должно быть в твердом исповедании своей православной веры. Здесь ревность о Православии должна излечить нас от этого малодушного и трусливого скрывания своей веры, здесь она должна воспламенить нас, нашу «гордость о Христе», которая должна, скорее, слишком побуждать к обнаружению своей веры, чем заставлять прятать ее.
Мы должны излечиться совершенно от малодушного желания, чтобы нас по виду принимали за таких же безбожников, как они сами. Мы должны перестать бояться насмешек и надругательства. Мы должны перестать прятать нашу веру, потому что мы должны сознавать себя избранным народом. Верующие должны чувствовать себя избранным народом. Верующие должны чувствовать себя новой тварью, особым родом христианским.
Но ревность о Православии не должна ограничиваться только нашей защитой Православия, не должна ограничиваться только тем, что мы будем отделяться от тех, кто не исповедует православной веры.
Ревность о Православии должна побуждать нас еще и к положительному устроению нашей внутренней духовной жизни.
Эта ревность должна воспламенить наше сердце на трудную постоянную духовную работу над устроением своего внутреннего мира, дабы подготовить его к вечному бытию.
Мы должны перестать так легко побеждаться мирской жизнью, мирскими нашими заботами, мирскими увлечениями.
В миру нет жизни!
Там такая же подделка, как в переряженных, но нисколько не православных храмах!
Как в этих храмах не совершается Евхаристии, а есть просто хлеб и вино, так и в мирской жизни нет никакой жизни, а есть только смерть, наряженная жизнью. Нам надлежит стяжать истинную жизнь вечную и для этого надлежит стать на путь трудный, а при данных условиях для человеческих сил почти невозможный путь духовный, который можно совершить лишь благодатными силами Церкви. И для того, чтобы это было не минутной вспышкой, не минутным движением души, не порывом лишь, а действительно постоянным, ежедневным, упорным нашим трудом, для этого, воистину, недостаточно сил человеческих.
В этом делании нам надлежит испрашивать помощи и через святых угодников Божиих.
Будем просить помощи и у святого Николая Чудотворца, дабы он воспламенил ревность нашу о святом, великом, вечном Православии.
Аминь.
На Парастасе в день второй годовщины смерти Святейшего Патриарха
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Что будет с Церковью, если умрет Патриарх Тихон?
Вот та мысль, которая два года тому назад неотступно стояла перед каждым, кто жил жизнью Церкви.
Я видел Святейшего Патриарха за две недели до его смерти в лечебнице, где он уже не принимал, и куда я был допущен только потому, что было важное и неотложное дело, касающееся Крестовоздвиженского храма.
Когда я вошел в комнатку лечебницы и увидал Святейшего Патриарха, стоявшего около кресла, эта же мысль помимо воли пронеслась в мозгу: «Что будет с Церковью, когда умрет Святейший Патриарх?»
Когда мы все присутствовали на приснопамятных похоронах Святейшего Патриарха, где тысячи, десятки тысяч людей сошлись для того, чтобы со слезами поклониться его праху, и когда похороны превратились в великое торжество Православия, эта мысль владела всеми: «Что будет с Церковью после смерти Патриарха?» Почему же возникал этот вопрос, почему каждый чувствовал, что со смертью Святейшего совершается какое-то грозное событие в Церкви? Для многих это было решительно непонятно, потому что Святейший Патриарх Тихон не был для них такой личностью, которая бы держала в железных руках Церковь. И в то же время решительно все понимали и сознавали, что со смертью Святейшего Патриарха что-то рухнуло, что-то делается опасное, что-то ушло такое, что заставляет со страхом думать о будущем Церкви.
На Соборе три кандидата было на Патриарший Престол, трое было избранников, но перст Божий указал быть Святейшему Тихону.
Как много было разочарований, сколько было сомнений в верности этого способа избрания единого из трех кандидатов после молитвы по жребию. Где-то гнездилась мысль, что это ошибка, что это не перст Божий, ибо по-человечески оба первые кандидата, особенно первый, были более прославлены среди людей и казались более подходящими для занятия Престола Патриаршего. Но истинно, истинно перст Божий указал на Тихона как на Патриарха русского.
Во время жизни Патриарха и после его кончины много досужих умов выискивали всевозможные ошибки в деле управления Церковью. Находились люди, которые считали себя гораздо умнее Святейшего Тихона, им казалось, что вот если бы им дано было управление Церковью, они бы сумели не сделать тех ошибок, которые делал он. Сколько было, есть да и будет вот таких критиков деятельности Святейшего Патриарха.
Пришел к нему однажды священник из Тверской епархии и как «дважды два – четыре» доказал, что нужно поступить вот так, а не так, как поступал Святейший. И после этого доказательства, такого ясного, такого умного, такого исчерпывающего, Святейший посмеялся и сказал: «Ты смотришь ведь со своей тверской колокольни, а я смотрю со всероссийской».
Вот эти-то умные люди, критикующие и как «дважды два – четыре» доказывающие различные ошибки Святейшего Патриарха, они все смотрят с колокольни своих умных голов, а у Святейшего Патриарха была совсем особая мудрость, та благодатная мудрость, которая решает вопросы иной раз вопреки «дважды два – четыре», и решает их так, что они становятся выражением истинного духа Церкви.
Провести Церковный корабль, сохранив его внешне, это было не во власти Патриарха, а в смысле внутреннем, без распада, в то время, когда каждый считает себя настолько умным, чтобы непременно жить по-своему, когда столько храмов, где хотят жить, руководясь не правилами церкви, а своим умом.
В такое время соблюсти Христову Церковь в том единстве, в каком ее соблюл Святейший Патриарх, это можно было сделать только той великой мудростью, которая дается благодатью Божией.
Не за талант администратора, не за личные дарования дается такая мудрость, она дается совсем за другие заслуги и совершенно иными путями.
У Святейшего Патриарха было одно необыкновенное свойство: он не знал личной жизни.
Святейший Патриарх жил тем, что есть Церковь; все, что он был, это все было в Церкви. Вот это свойство сделало его благодатным проводником Церковного духа, чем он и содержал всю Церковь. Не замечательными резолюциями, подобно митрополиту Филарету, велик Святейший Тихон, а своей душой, которая в такую эпоху всеобщего разделения, когда каждый хочет жить сам по себе, вдруг явил нам чудо полнейшей церковности. Человек, который решительно ничего не делал, не хотел, не чувствовал, ни о чем не думал, что бы не было проникнуто духом Церковным. И мы это чувствовали.
Приходя к Святейшему Патриарху в унынии, в сомнении, с какими-нибудь вопросами мудреными и, как будто бы не получив на все это, по-человечески говоря, ответа, который бы должен был удовлетворить нас, мы выходили от него совершенно переродившимися, все уяснившими; являлись бодрость, крепость и мужество.
Вот чем содержал Святую Церковь Православную Святейший Патриарх. И когда он умер, каждый переживал вопрос: «Кто же его заменит, кто все это нам даст?» Перебирались в уме различные иерархи, и почтенные, и умные, которые, казалось бы, могли многое дать Церкви, но вот этого тихоновского всеобъемлющего духа церковности, вот этого никто не мог дать, кроме него, а между тем это было самое для нас главное. И чувствовалось, что совершается какая-то беда, что совершается какое-то грязное, опасное событие в Церкви, что из нее уходит тот, кто выражал собой полноту Церковного единства.
Господь соблюдает Свою Святую Церковь, и не произошло многих из тех опасностей, которых мы ждали.
Но это не значит, что беда совсем миновала, беда все же остается и опасность все же грозит. Ничто есть для Церкви опасности внешние, ничто!
И когда мы говорим об опасностях, мы всегда говорим о внутреннем состоянии самой Церкви. И эти опасности существуют. Но если нет среди нас в живых Святейшего Патриарха, то все же образ его остается действенным в нашей церковной жизни. Каждый преданный Святейшему Патриарху, понимающий его церковное значение, когда совершает молитвенную о нем память, должен еще и еще раз утвердиться в этом своем внутреннем стремлении по мере своих сил служить делу единства Церкви. Вот лучшая о нем память.
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
В Житиях святых под 28 марта приводится сказание о Токсиоте-воине.
В Карфагене жил Токсиот-воин и проводил жизнь распутно. И вот наступили в Карфагене тяжкие дни: пришла заразная болезнь, и масса людей умирала. Испугался Токсиот-воин и ушел из Карфагена и стал жить с женой своей в уединенном месте. И осознал он там в этом уединенном житии своем, как он утопал в грехах, какой нечистой и блудной жизнью он жил. И покаялся.
Но враг смутил Токсиота, и вновь он впал в грех, в грех прелюбодеяния. И через некоторое время умер Токсиот.
Неподалеку от того места, где он жил, был монастырь, и монахи совершили погребение. И вот, через несколько времени, вдруг услышали голос из могилы, который взывал: «Спасите меня».
И раскопали тогда могилу и в ужасе увидели, что Токсиот ожил. Но он ничего не мог говорить, лишь горько плакал и взывал: «Спасите меня». Когда его спрашивали, он сказал, чтобы его отвели к епископу. И привели его к епископу Тарасию, и некоторое время не мог ничего узнать от Токсиота епископ Тарасий. Наконец, Токсиот рассказал ему, что с ним было, рассказал о том, как он умер и как его душа шла по мытарствам, и о том, как проходила она благополучно целый ряд мытарств, ибо ангел, сопровождавший его, имея в некоем драгоценном ковчеге добрые дела его, мог противопоставлять испытующим его в этих мытарствах добрые, содеянные им дела. Но когда наступили испытания, касавшиеся чистоты его жизни, когда вспомнились все его дела и помыслы блудные, оказалось, что нет добрых дел у него, чтобы искупить эти грехи. И тогда он был ввержен во тьму кромешную и видел там страдания, которых не может пересказать человеческое слово. И явились туда два светлых мужа, и стал Токсиот просить их вывести его из этих страшных мест. Долго просил он двух светлых мужей. И тогда сказал один светлый муж другому: «Поручишься ли ты за то, что он, вернувшись вновь на землю, покается в своих грехах?» – «Поручусь», – ответил светлый муж. Тогда была приведена душа Токсиота к телу, оставленному душой его. И увидел он свою душу, светлую, как бисер, а тело ему представилось нечистым и грязным, и не хотелось душе входить в него, но тогда сказал ему светлый муж: «Если не войдешь в тело, то не сможешь покаяться в тех грехах, которые ты совершил в теле».
И вошла душа его в тело, и он ожил.
Сорок дней прожил Токсиот, сорок дней оплакивал свой грех. И было принято Господом его покаяние.
Это сказание о Токсиоте-воине вновь возвращает нас к вопросу о смысле нашей земной жизни. Загробное бытие – великая тайна, но ведь и земное наше бытие – великая тайна.
В этом повествовании для нас сейчас важна не тайна загробного бытия, которая как бы приоткрывается в нем для нас, а важно указание на смысл нашего земного бытия.
Мы твердо знаем и легко усваиваем, для чего нам не нужно жить здесь. Не нужно особой мудрости и особой духовности и лишь чуть войти в разум, чтобы осознать, что не может быть оправдана жизнь ни многоэтажными домами, ни всевозможными чудесами современных технических изобретений, что не может быть она оправдана утонченностью наших плотских наслаждений, что не может оправдать жизни нашей, скорбей наших все то, чем мы пытаемся оправдать безбожие. Для этого не надо большой мудрости, достаточно не иметь безумия. Но труднее нам усваивать положительное содержание открытого нам в Слове Божием учения о смысле жизни. В таких событиях из жизни святых, как ныне рассказанное нам из жития Токсиота, мы вразумляемся в понимании Слова Божия. Токсиот был возвращен на землю для того, чтобы покаяться в грехах, чтобы грехи не тянули в тартар, чтобы мытарства воздушные пройти с честью.
Положительный смысл земной человеческой жизни заключается в таком устроении нашего духа, чтобы благополучно нас проводили ангелы через мытарства и чтобы мы достигли вечной жизни. Только для этого можно, нужно и должно жить. Да, мы живые люди во плоти, и многое земное здесь нас и радует, и печалит, но этими радостями и печалями, которыми наполняется наша земная жизнь, нельзя оправдать своего бытия. Для этого оправдания нужно, чтобы это временное бытие наше земное было связано с вечным бытием.
В этой задаче – дать душе такое устроение, которое вводило бы ее в вечную жизнь, заключается открытый нами в Слове Божием истинный смысл жизни. Если не терять этого понимания, если вам будет всегда видеться в этой вашей жизни вечная жизнь ваша, то вы всегда найдете высший смысл в каждом движении вашей жизни земной. Обидел ли тебя кто-либо и ты смог от всего сердца простить своего обидчика, в этом был высший смысл, ибо это положило нечто в тот драгоценный ковчег, который понесет перед тобой ангел, когда ты пойдешь по мытарствам. Если тебя охватила страсть гордости, ты возомнил о себе, а потом, поразмыслив, со слезами оплакал свою гордыню и смирился, в этом был высший смысл, ибо это драгоценный камень, который ты опустил в ковчег. Каждый шаг твоей жизни, если он будет сделан тобой во имя борьбы со страстями твоими, дабы достигнуть спасения и жизни вечной, каждый твой шаг, как будто бы и маловажный, получит высшее оправдание.
Житие Токсиота-воина лишний раз утверждает, что не напрасна наша жизнь здесь на земле, что она не случайное чередование случайных событий, в большинстве случаев, неприятных и скорбных.
Нет, это есть путь, имеющий великий, высший смысл, путь, которым мы идем к жизни вечной.
Аминь.
18 июля 1927 года
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Пойдемте сегодня в Саров. Оставим город с его суетой, с его шумными улицами, по которым течет мирская жизнь, и пойдемте через поля к Саровскому лесу. Вновь встанет перед нами старый Саровский бор, по которому ходил великий угодник Божий преподобный Серафим. Сколько воспоминаний встанет перед нами! Все живет в Сарове, все полно живым благодатным духом преподобного. Так и чудится за каждым живым дыханием природы Саровской подвижническая жизнь, протекавшая в этих дремучих лесах, жизнь, исполненная пламенного горения, великих подвигов, благодатных даров Духа Святого. Мы пойдем к пустыни, где долгие годы в полном одиночестве и затворе подвизался во внутренних своих борениях великий подвижник.
Мы пойдем к камню, на котором долгие дни и ночи с воздетыми руками стоял преподобный в своем пламенном устремлении ко Господу. Мы увидим те самые места, по которым ходил преподобный и собирал снитку, которой питался, умерщвляя плотские свои страсти. Увидим мы источник, который весь овеян благодатными воспоминаниями молитв преподобного Пречистой Божией Матери. И весь Саров, как чудо, встанет перед нашим мысленным взором.
Что же заставляет так трепетать наше сердце при имени преподобного Серафима? Почему он так близок? Почему он такой родной, наш угодник? Необычайная полнота даров Духа Святого явилась в преподобном Серафиме, и таких чертах, которые нам точно показали самое лучшее, что есть в русском народе. И мы, плоть от плоти его, кровь от крови его, мы чувствуем не только эту духовную нашу связь, но и национальную русскую, которая делает сего величайшего старца Российского воистину таким близким и родным нам.
В преподобном Серафиме Саровском с необычайной полнотой соединялось то, что в различных чертах видится нам и в других угодниках Божиих. Основным духовным свойством преподобного Серафима было его постоянное умиление. Он был не только грозным судией, он обладал даром не только прозорливости и ведения человеческих грехов, он обладал величайшим даром утешения. Ведь грех человеческий не только преступление, но и несчастье. Преподобный Серафим не только обличал, но и жалел. Преподобный Серафим был исполнен такой великой любви к человеку, такой величайшей к нему жалости, что каждое слово его обличения не только карало, но и исцеляло. Вот почему и исстрадавшиеся души человеческие многие десятки лет после его кончины продолжают и будут продолжать приходить к нему за этим исцелением, утешением в своих тяжких скорбях житейских, в своих тяжких немощах духовных, в своих страшных и тяжких прегрешениях.
Можно сравнять с лицом земли Саров, но нельзя уничтожить в сердцах человеческих это чудо Саровской пустыни.
Аминь.
Слово на Парастасе по Софии Кишкиной
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Милая, родная, духовная моя дочь! Я хочу обратиться к тебе как к живой. Да разве это не так? Я верю, я знаю, что ты видишь и слышишь нас. Нездешними очами, нездешним слухом, а таинственными, непостижимыми для нас силами. Я, грешный иерей, молился, как мог, чтобы Господь исцелил тебя, и ты надеялась, что Он продлит твои дни… Но Господь судил иначе… Неисповедимы его судьбы, но велика Его правда.
Сколько раз во время наших бесед ты говорила мне: «Расскажите мне что-нибудь, пожалуйста». – И когда я говорил о высшем смысле жизни, о смысле страданий человеческих, о великом жизненном человеческом пути, ты часто прерывала меня словами: «Верно, батюшка, верно».
Я хочу сейчас рассказать тебе о том, в чем высшая правда твоей смерти. Правда в том, что такие души Богу нужны. Правда в том, что им не для чего продолжать жизнь здесь на земле…
Истинная невеста Христова! В белоснежных ризах!..
Зачем тебе жить среди нас, чтобы загрязнить их? В этой нашей лжи, грязи, обмане, распутстве… Такие души Богу нужны.
Вот в чем эта высшая правда, и ты теперь ее узнаешь.
У многих из здесь стоящих сердца исполнены слез и скорби, но я хочу, чтобы они исполнились еще радостью и торжеством. Радостью, что и в наше время могут сохраниться души такие чистые, такие светлые. Торжеством, потому что в этой смерти торжество высшей Божественной правды.
О, я уверен, если бы ты сейчас могла вновь открыть свои уста, ты и сейчас мне сказала бы: «Верно, батюшка, верно»…
Аминь.
За упокойной литургией по Софии Кишкиной
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Полнота бытия открывается за гробом. И если мы так мало можем уразуметь из того, что там, то оттуда с такой полнотой уразумевается то, что здесь. И как души умерших, видя нас здесь, и страждут и радуются за нас!
Чем я могу ныне порадовать твою душу, как не тем, что сказать о том, что ты теперь знаешь и что есть самое важное для оставшихся на земле, ибо как должны скорбеть души умерших и любящих нас, зная истинную правду жизни и видя, как мы здесь живем. Для них уже нет бесовского мирского обольщения, для них открыт истинный смысл жизни.
За день до смерти, когда почти не дышала грудь, когда так болело сердце, что без слабого, немощного стона не говорилось почти ни одного слова, но когда дух был таким ясным и твердым, ты сказала: «Только бы хватило сил потерпеть до конца, иначе напрасны будут все мои теперешние страдания».
«Не напрасны будут, – сказал я, – не напрасны. Господь видит все, если вам суждено умереть, Господь примет вас в Свое вечное Царство».
Так вот для чего жить, вот для чего терпеть, вот для чего страдать! Не для того, чтобы устраивать здешнюю свою, ни для чего не нужную жизнь, а для того, чтобы душу свою приготовить к Вечному Царству.
Мечтала, что если выздоровеешь, будешь жить теперь иначе, – сознательной духовной жизнью, как говорила ты – «по-монашески».
Господь взял тебя к Себе, тебе не нужна оказалась эта монашеская жизнь. Но оставшиеся? Как они будут жить жизнь свою? Только ли приходить в Церковь ко гробу умерших близких людей, чтобы потом прийти вновь, когда их самих принесут в гробу? Или они будут радовать души отшедших, придя в разум и поняв, что жизнь не шутка, что жизнь дана не для того, чтобы пить, есть, спать и устраиваться, а для того, чтобы наследовать жизнь вечную…
«Расскажите мне что-нибудь, пожалуйста…»
Это я сказал тебе в последний раз…
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Вот прошла и вторая неделя Великого поста!
Говеют, каются, омываются верующие от своих тяжких и мелких прегрешений. Но как трудно научиться каяться, как трудно искренне возненавидеть грех! И как трудно не только назвать его словом: «грешен» – но увидеть его внутренним своим оком, поставить его перед своей совестью, действительно постыдиться – вот так, как мы стыдимся нашего ближнего стыдом самолюбия. Много дается нам Святой Церковью, помогающей нам научиться и видеть, и чувствовать тяжесть грехов наших, много содержится разъясняющего и помогающего нам в этом и в Житиях святых.
Жил в Риме некто Викторин.
Жил жизнью распутной, много и тяжких совершил грехов и на склоне своей жизни пришел в ужас от того, как он прожил жизнь свою. И решил принять монашество, покаяться в своих тяжких прегрешениях. И принял монашество под именем Емелиана и стал там проводить жизнь свою в великих подвигах, все время видя перед собой эти ужасавшие свои грехи всей жизни. Братия удивлялась, глядя на эти подвижнические труды, и черпала в этом примере ревность для своих подвижнических трудов. И была недалеко от этой обители гора, и в этой горе была пещера, и тайно от всех ходил туда Емелиан ночью и там предавался молитве и подвигам своим тайно от братии.
Однажды увидел игумен, как выходил ночью из монастыря Емелиан, и пошел за ним следом, незаметно для Емелиана. И увидел игумен, как вошел Емелиан в пещеру, и стал дожидаться, когда он выйдет оттуда. И вдруг он увидел Емелиана в пещере, окруженного светом, поднявшего руки и молящегося. И ужас объял игумена; он быстро пошел назад в обитель. И подходя к обители, услышал голос: «Емельян, прощаются тебе твои грехи!»
На следующий день, собрав всю братию, игумен спросил: «Емелиан, где ты был сегодня ночью?» – И ответил смиренно Емелиан: «Я был в монастыре и спал так же, как и вся братия!» И обличил его перед всею братией, сказал обо всем том, чему он был свидетель и что раскрыл ему Господь.
И разъяснил игумен братии, что Господь сделал явным подвиг Емелиана для пользы и спасения людей.
Так прославил Господь покаявшегося грешника, всю жизнь свою прожившего распутно и лишь к концу жизни принесшего искреннее покаяние и ставшего на путь спасения.
Трудно покаяться в своем грехе, – ибо трудно его увидеть. Но рассмотрим это повествование Житий святых: что оно нам даст в помощь в этом трудном деле покаяния и научении видеть грех свой?
Вновь утверждается здесь радостнейшая истина христианская о том, что для верующего христианина каждый день, когда он принесет покаяние, может быть первым днем, как бы вновь начинающим его жизнь, – прошлого в этом смысле не существует в христианстве – оно всегда дает радостнейшее обетование грешнику, что он может и на склоне лет вновь начать жизнь свою, ибо он может и здесь принести покаяние.
Отсюда первое, что мы должны усвоить – это никогда не говорить себе «поздно». Может быть поздно учиться играть на каком-нибудь инструменте, поздно может быть обучаться каким-нибудь наукам, может быть поздно устраивать свое земное благополучие, может быть поздно начинать семейную жизнь на земле, но спасаться никогда не поздно, всегда время!
Лишь бы только сделать этот шаг решительного покаяния, когда вся прошлая, греховная жизнь начинает казаться гнусной и является искреннее, не лукавое, не как самообман или обман других, а действительное желание начать дело спасения. И научает нас это «житие», что наши труды в деле спасения должны совершаться тайно, не для того, чтобы порисоваться перед кем-то, не для того, чтобы тешить свое самолюбие и тщеславие. Господь во благовремении даст тогда так или иначе человеку свое удостоверение, что принято покаяние его.
Но почему же так трудно каяться человеку? Почему так трудно почувствовать грех? Что тут за обольщение, что за наваждение бесовское слепит внутреннее зрение наше?
Здесь совершается все то же, все то же ненавистное нам обмирщение наше!
Всмотримся и увидим все тот же знакомый лик во зле лежащего и нас ненавидящего «мира». Мы по-мирскому относимся к нашей жизни, мы не чувствуем закон Божий.
Говорим о так называемых мелких грехах, потому что отравлены мирскими понятиями. Мир эти «повседневные грехи» считает пустяком. Мы совершенно не понимаем огненных Евангельских слов о нашей ответственности за каждое праздное слово. Когда мы говорим о грехах, мы все время чувствуем, что так живут все, что на миру и смерть красна. Нам трудно почувствовать преступность мелких грехов, потому что так живут все вокруг нас, мы сами составляем часть этого так живущего мира и потому, говоря: «Грешен, грешен, батюшка!» – сами в душе никак не можем подняться над этим мирским самочувствием своим и думаем там – в глубине души, что мы не хуже других! – Все это тот же «мир», который нас везде и всюду стремится превратить в безбожников, если и не по нашей вере, то по нашему духовному самочувствию.
Вот почему так трудно каяться!
Потому что трудно нам отрешиться от мира, подняться над ним, почувствовать себя иным народом, иной тварью, почувствовать в себе то высшее, каково есть звание христианина.
Аминь.
За литургией
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Маловерие – основная болезнь нашего духа! Как часто мы не можем понять причины, почему жизнь свою проводим не так, как бы нужно, почему в душе у нас чувства, которых мы не хотим, почему наша жизнь, внутренняя и духовная, не строится и не ладится так, как бы нам хотелось. Вдумайтесь, всмотритесь и найдете там именно этот свой недуг: маловерие, маловерие!
По разуму так ясно, как бы надо было жить, как бы надо было чувствовать! И помехой к тому, чтобы это было так воистину, чтобы дана была нам потребная для сего благодать Божия – маловерие наше. Почему же не можем мы окрепнуть в вере?
Пришел Господь в Капернаум и вошел в дом, и было много народу, так что у дверей не было места, и Он говорил слово.
И принесли расслабленного, и за множеством народа не могли пронести его в дверь. И тогда поднялись на кровлю дома, разобрали ее и опустили расслабленного через разобранную крышу. И, видя веру их, Господь сказал:
– Чадо, прощаются тебе грехи твои!
И были тут фарисеи и подумали: «Он богохульствует, – кто может прощать грехи, кроме Одного Бога?»
Господь, видя помышления их, сказал:
– Зачем помышляете в сердцах своих? Что легче сказать человеку: «прощаются тебе грехи твои», или, «возьми постель свою и ходи»? Но, чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть прощать грехи, тебе говорю: встань, возьми постель свою и иди в дом свой!
И расслабленный встал и пошел. И все прославили Господа и говорили, что никогда не видели ничего подобного.
Расслабленность духа – это есть результат нашей греховности, расслабленность нашей веры есть результат нашей греховности. Грех свой сознать не только разумом, но своим сердцем – это то, что, говорит Исаак Сирин, блаженнее, чем удостоиться видеть ангелов – и для того, чтобы нам сделаться способными к этому, нам дается столько благодатных даров и силы Святой Церковью, дается нам и Таинство исповеди. Ибо здесь, исповедуясь перед Господом, мы, еще не научившиеся хоть сколько-нибудь ощущать, как должно, степень согрешения своего, мы благодатью Божией, Его милосердием и человеколюбием, освобождаясь от греха, тем самым все более и более приближаемся к той возможности надлежащим образом оплакивать свой грех. Если человек посмотрит на свою жизнь, увидит он, что у него хватает сил с утра до вечера заботиться о своем внешнем устроении, что он отдает этому чуть не все силы, и никому не кажется странным и безумным, что на это тратится жизнь человеческая. Но когда возникает вопрос о том, чтобы потрудиться и поработать для своего внутреннего устроения, то как жалко делается каждого истраченного на это часа!
И как тогда мы нетерпеливо ждем, чтобы этот каждый истраченный час на дело внутреннего нашего устроения непременно сейчас же дал нам то, что нам хочется получить!
Вера человеческая не приходит так, как знание, она не есть доказанная задача, она не есть научная истина, она приходит иным путем, она достигается иным деланием.
Кроме обычных повседневных грехов, расслабляющих и оскверняющих душу, есть у нас еще особые грехи, грехи перед Церковью. Слаба вера наша, потому что мы решительно не хотим понять и принять и смиренно пойти по пути Церковной жизни, не хотим понять и принять, что вся полнота церковности является необходимым условием для того великого дара благодати Божией, которым создается в нас вера.
Без поста нельзя иметь веры, без молитвы нельзя иметь веры. Без соблюдения всего того, что нам преподает Святая Церковь как необходимое условие оцерковления нашей жизни, можно иметь лишь ту расслабленную веру, которая составляет главную немощь нашу.
Жажда истинной веры непременно должна привести человека к полноте церковности, чтобы здесь не было: «одного хочу, другого не приму, это мне некогда, это не важно». А в результате – недоуменный вопрос: почему нет твердой веры? А в результате – всеобщая безбожная жизнь и у верующих, и у неверующих.
Для того, чтобы нам избавиться от этого недуга, для того, чтобы нам начать жизнь свою создавать так, как нас тому учил Господь, для того, чтобы кончилась эта наша немощность веры, а это нужно, потому что времена обязывают, потому что перед каждым из нас крест стоит не где-то далеко в тумане, а так близко, что каждому нужно быть готовым понести его в любой момент, не тот обычный крест, который несет каждый человек в своей жизни, а тот, наиболее тяжелый и наиболее ответственный, который именуется исповедничеством. Времена обязывают к тому, чтобы было оставлено мирское легкомысленное, нецерковное отношение к жизни у именующих себя «верующими», чтобы мы, как этот расслабленный, получили разрешение от грехов, «взяли одр свой и пошли в дом свой». Для этого нам нужно принести покаяние не только в наших грехах против заповедей Божиих, не только покаяться в нашей скверной и грязной земной жизни, но надлежит покаяться в нашем отступничестве от Церкви, надо осознать, что такое небрежение к Церковности – предательство и измена Христу, что наше отречение от Христа начинается не тогда, когда перед нами встает вопрос: страдание или отречение, а тогда, когда мы сами, по своей собственной воле, без всякого с чьей-либо стороны принуждения, нарушаем правила Церкви.
Каждый непостящийся, каждый не совершающий положенной молитвы, каждый нарушающий правила Церкви, уже тем самым не исповедует Христа.
Вот когда все это будет осознано нами, тогда в нас начнет и крепнуть вера во Христа, а это переродит нашу жизнь.
Аминь.
За всенощной
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Если вы откроете Жития святых под сегодняшним числом, вы прочтете сказание о чуде святой мученицы Евфимии, чуде, которое произошло во время Четвертого Вселенского собора.
В предместье города стоял храм во имя мученицы Евфимии, в котором почивали ее нетленные мощи.
Мощи св. Евфимии творили славные и великие чудеса.
Страшное чудо совершалось ежегодно в день мученической кончины святой. Мощи ее источали кровь, которую в этот же день, после всенощной, патриарх торжественно собирал в особый сосуд.
Вот в этом храме около прославленных многими чудесами мощей св. Евфимии и происходили заседания Собора, на котором обличилась ересь монофизитов. Когда споры не привели ни к чему, Святейший Патриарх Анатолий предложил положить свитки с исповеданием веры и православных и монофизитов в гроб, где почивали мощи ев. Евфимии. Был объявлен пост и молитва всего Собора о том, чтобы святая мученица явила знамение, указав, чье исповедание веры истинно. Оба свитка с исповеданиями веры были положены на грудь святой.
На четвертый день, когда открыли мраморную гробницу, в которой почивали мощи святой, свиток с исповеданием веры православных был в руках преподобной, а свиток с исповеданием веры монофизитов был у нее в ногах, и рука мученицы Евфимии поднялась и подала свиток с исповеданием веры православных Святейшему Патриарху. Великое утешение, укрепление веры, восстановление наших немощных духовных сил черпаем мы из чтения о чудесах в Житиях святых. Не мысль о том, что когда-то были чудеса, а ныне их нет, порождает в нас это чтение, оно точно открывает нам глаза, и мы начинаем чувствовать и видеть самый мир по-новому, самую жизнь по-иному начинаем ощущать.
Да, ослабла духовная жизнь наша, немощен дух наш, угасает в нас ревность о Господе, о молитве, о спасении. Мы это с такой щемящей силой ощущаем, когда перед нами встает то, как жила, чем жила Святая Церковь в первые свои времена.
Вот когда мы совершаем некоторые священнодействия, нас особенно поражает это чувство ушедшей от нас полноты и силы действующей благодати.
Возьмите хотя бы Таинство Елеосвящения – соборование, ведь без священного трепета и некоего ужаса нельзя читать тех молитв, которыми полно это священнодействие. Здесь все проникнуто чудом, все проникнуто дерзновенной молитвой о чуде, здесь все горит пламенной верой в то чудо, которое, по милости Божией, может совершиться.
Ведь это писалось не в кабинете, это творилось в церковной жизни, в молитвенном церковном делании. Какое же самочувствие Церкви стояло за этими дерзновенными молитвами ко Господу об исцелении!
Да, мы немощны в вере нашей, в духовной нашей жизни, но эта немощность так и ощущается нами как наш грех, как наша слабость, и чем глубже мы это ощущаем, тем больше нуждаемся в постоянном воспламенении потухшего нашего духа и ревности о Господе. А этот огонь постоянно перед нами, и в богослужениях наших, и в Таинствах наших, и в Житиях святых.
Аминь.
За всенощной в Прощенное Воскресенье
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Святая Церковь, всегда призывающая нас к любви и всепрощению, сегодня с особой силой призывает нас простить друг другу все прегрешения, все обиды.
Да и как может быть иначе, – ведь Великий Пост возводит нас на Голгофу, как же дерзнем мы подойти к Голгофскому Кресту, не простив друг другу согрешений наших?
В Житиях святых есть событие, которое с потрясающей силой свидетельствует о том, что значит не простить ближнему обиду.
В Антиохии Сирийской жил пресвитер по имени Саприкий и простой человек по имени Никифор. И долгие годы так любили они друг друга, были такими близкими друзьями, что все их считали за братьев. И вот дьявол вселил между ними вражду, и стали они так ненавидеть друг друга, что не могли встречаться и не приветствовали друг друга.
Простой человек Никифор осознал, что это от дьявола, и послал своих друзей к пресвитеру Саприкию, чтобы тот простил его. И не простил пресвитер Саприкий бывшего своего друга Никифора. Через несколько времени вновь прислал Никифор друзей своих, мучимый этой враждой к нему бывшего своего друга. И вновь не простил Никифору Саприкий. И в третий раз послал друзей своих, и в третий раз не простил ему Саприкий. И тогда сам Никифор пришел к нему, и умолял его, и кланялся ему в ноги, и просил простить его, и не простил его пресвитер Саприкий.
И вот наступили гонения на христиан. Был призван к правителю Саприкий, и тот спросил: какого он рода? И ответил дерзновенно исповедник Христов Саприкий: «Я христианин!»
И потребовал начальник, чтобы он отрекся от Христа, принес жертву идолу. Отверг это искушение Саприкий.
Тогда его распростерли на колесе, и мучили, и истязали его, и не изменил Христу Саприкий. Тогда начальник вынес приговор, что за неповиновение властям и нежелание принести жертву идолу пресвитер Саприкий приговаривается к усечению мечом.
Повели пресвитера Саприкия на казнь. И видел это Никифор, догнал его, упал и поклонился ему в ноги и стал умолять его: «Мученик Божий, прости меня!» И не простил его Саприкий. И дальше шел на казнь, и бежал за ним Никифор, и падал ему в ноги, и вновь просил его: «Мученик Христов, прости меня!»
И не простил ему Саприкий. Привели Саприкия на место казни, обнажил меч воин и велел мученику наклонить голову. И спросил Саприкий: «За что ты хочешь казнить меня?» – И ответил воин: «За то, что ты не приносишь жертву идолу». – «Я принесу», – неожиданно сказал Саприкий. Ибо благодать Божия оставила мученика. Он отрекся от Христа и принес жертву идолу. И тогда Никифор пал ему в ноги и говорил: «Не отрекайся, прими мученический венец, тебя там ожидает слава мученического венца!» – Но не послушался его Саприкий. И тогда Никифор сказал воинам: «Я христианин, казните меня вместо пресвитера Саприкия!» И принял Никифор мученический венец и славу.
Так пресвитер Саприкий, имевший благодать претерпеть страшные мучения, имевший дерзновение исповедничества, был оставлен благодатью Божией, отрекся и пал, потому что не простил ближнего своего.
Поучительное, страшное событие!
Как оно научает нас бояться этого духа непрощения, отнимающего благодать Божию. А что мы без Божией благодати? Что мы со всеми нашими талантами, со всеми нашими дарованиями, с нашей силой воли, что мы без благодати Божией?
Простим же друг другу все прегрешения наши, все обиды, все повседневные мелкие и крупные огорчения, простим обиды, которые так раздувает в нас наши гордость и самомнение, простим тем, кто враждует против нас и даже не хочет сам простить нас, простим и тем, которых так часто осуждали за их отношение к вере нашей, – ведь, подумать только: вместо того, чтобы стоять в Церкви и готовиться к Великому посту, сидеть теперь где-нибудь в кинематографе – какое несчастье, какой ужас!
Нужно пожалеть сих неведящих, что творят.
У нас, пастырей, есть особый грех перед духовными чадами: бывает в нас и нетерпение, и раздражение, и невнимательность, бывает, что недостаточно душевно отнесемся к страданиям и несчастьям другого человека. Нам много дано, много с нас и спросится!
Наши прегрешения особенно переживаются, особенно сознаются совестью в этот день. И я, от всего сердца, прошу: простите меня во всем, в чем я погрешил перед вами!
Аминь.
За всенощной
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Как бессмысленно дико и безумно было бы думать, что смысл жизни отдельного человека заключается лишь в том, чтобы он устраивал здесь на земле внешнюю свою жизнь, так же бессмысленно дико и безумно думать, что жизнь сего мира существует только для того, чтобы были достигнуты чудеса техники. Безумно думать, что человек существует только для того чтобы всю свою жизнь тормошиться неизвестно для чего здесь на земле и не понять, что жизнь человеческая здесь на земле есть приготовление к вечному бытию и вечной жизни – так же безумно думать, что мировая жизнь существует для того, чтобы люди неизвестно зачем летали по воздуху, сооружали неизвестно зачем то, что может передавать на большое расстояние их речь, чтобы они достигли таких удобств, когда можно будет нажать на кнопку – и вдруг явится перед ними все, что им вздумается.
Смысл человеческой жизни должен быть связан с вечностью, и смысл мировой истории также связывается с вечностью. Только вечное может дать смысл и оправдать временное в отдельной человеческой жизни, и только вечное может дать смысл и оправдать всю мирскую жизнь.
Смысл отдельной человеческой жизни в том, чтобы душа человеческая определилась к добру или злу, к спасению или гибели, приняла вечную жизнь или вечную смерть, и смысл жизни мира заключается в том, чтобы путем этого сложного великого процесса – то, что называется мировым развитием, – постепенно определялся мир, избирая доброе или злое, спасение или гибель. И это разделение, это определение людей на погибающих и спасающихся – оно будет все яснее и яснее по приближению нашему к последним временам. Нам не дано знать времени и срока, но не чувствуется ли нами в этом все уясняющемся и уясняющемся разъединении спасающихся и погибающих приближающийся конец мира?
Разве не поражает нас, что, с одной стороны, так развивается безбожие, как никогда, а с другой стороны, так вновь возрождается вера и жизнь духовная, как никогда?
С одной стороны, как не поражает нас, что едва научившийся грамоте, уже знает, что Бога нет; в то же время, люди, кончающие высшие учебные заведения, молятся Богу?
Разве не поражает нас вся эта уясняющая грань между миром «во зле лежащем» и миром и царством «не от мира сего»?
Нам не дано знать времен и сроков, но нам видится во всех сих явлениях жизни некое приближение к последним временам. Представьте себе, что вы бы сидели на возвышении и видели происходящий перед вами бой, и было бы открыто вам, чем этот бой окончится, и вы знали бы, что сия правая сторона одержит победу. Что бы ни видели вы в этой перед вами разыгравшейся битве – вы, следя за нею с замиранием сердце, в глубине души спокойны, ибо вам уже известно, на чьей стороне окажется победа.
Так и в этой мировой борьбе, и в этом внутреннем бое, который совершается на поле мировой жизни между Христом и антихристом, нам раскрыты судьбы мира и нам раскрыто, что победа предрешена. Посему и ныне мы, видя как совершается эта борьба Христа и антихриста, мы внутренне спокойны. Нам открыто, кто одержит победу. Эта борьба не мирская, могут быть совершенно спокойны те, кто думает, что речь идет о борьбе внешней, мирской.
Если Святая Церковь когда-либо и увлекалась такой борьбой – это был всегда в ней дух обмирщения, дух антихриста. Но речь идет не о внешней борьбе и не о внешней победе.
В истории внешняя победа, напротив, будет на стороне антихриста. Это предречено нам, ибо весь безбожный мир поклонится ему. Но святой Церкви открыто, что она, всеми гонимая, всеми презираемая, попираемая в прах, уходящая в пустыню, что она, эта Церковь святая, повергнет в прах антихриста силой Христовой лишь в момент славного Его пришествия.
На пути борьбы Церкви с антихристом есть события особого значения.
Много история земли знает славных побед Церкви.
Вот и ныне мы совершаем память одной из таких побед истинной Церкви над антихристом.
Разумею победу над иконоборческой ересью.
Почти сто лет велась борьба, – в конце концов закончилась она тем, что Святая Церковь преодолела страшную внутреннюю опасность, преодолела, победила, восторжествовала. Что мы получили из этой победы – ясно для всякого, кто чувствует, во что бы превратился наш храм православный, если бы из него унесли Крест, иконы Спасителя, Божией Матери и святых угодников. Как бы он сделался пуст, как бы он стал холоден, как бы погасло сразу все, что его наполняет, содержит и освещает. Торжество православия здесь заключается в том, что вечно стремящийся к владычеству плотский слепой человеческий рассудок посягал на некоторую тайну, заключающуюся в нашем почитании икон и креста. Этот мирской разум не мог постигнуть, как мы почитаем иконы, как мы веруем, что сила Божия невидимо и таинственно действует на нас через видимость изображения, через вещество, – нашему рассудку хотелось бы совершенно уничтожить эту связь, существующую между формой и содержанием. И когда верующие постигали правду этого почитания в том чувстве, которое они испытывали в благоговейных своих молитвах перед иконами, и в умилительных слезах перед ними, умирали, мучимые еретиками за это поклонение и почитание икон, они тогда утверждали в этой борьбе с антихристом дух Христов и, когда он восторжествовал – это воистину было торжество православия. Это было торжество на долгом пути всевозможных испытаний Церкви.
И если в прошлом Церкви было много таких моментов, когда искушалось сердце человеческое сомнением: не тщетно ли обетование о победе? – всегда оказывалось, что нет.
Оно истинно, оно непоколебимо. Мы должны в этом прошлом черпать силы, глядя в грядущее, и какие бы и там искушения для сердца нашего ни вставали, мы должны свято верить, что оно истинно, что Святая Церковь останется непобедимой, ибо антихриста победит Христос.
Аминь.
За всенощной
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
«Не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего» (Рим. 12, 2).
«Не подлаживайтесь к веку сему, не делайте вашей жизни по образцу жизни мирской, не старайтесь приноровить Царства Божия к мирскому царству».
То, что мы называем нынешним обмирщением Церкви, делается не всегда явно и не всегда заметно, но исторический путь, пройденный земной Церковью, оставляет эти страшные следы обмирщения не только на всей Церкви в различных уклонениях от того пути церковного, который указан нам уставом Церкви, но и в отдельной жизни каждого члена Церкви.
Если видеть человека постоянно перед собой, то трудно заметить изменения в нем, а когда видит человек другого с перерывом, то сразу замечает те изменения, которые наложило на него время. Так и на нашей внутренней жизни, жизни духовной, эти изменения, от приноравливания к жизни мирской незаметные, делаются очень заметными, когда мы сравниваем то, чем стали, с тем, чем мы были. Из многих сторон нашего внутреннего обмирщения есть одна сторона, которая имеет во внутренней нашей жизни великое значение, – хотя, как будто бы, дело маловажное. Я разумею это наше стремление к введению в нашу внутреннюю жизнь рассудочности.
Дух православия постоянно уменьшался и постоянно угашался этим как будто бы малозаметным, но чрезвычайно тлетворным духом, сказать по-научному, рационализмом, а по-житейскому – рассудочностью. Эта рассудочность, которая сказывается во многих русских сектах, – составляет внутреннюю жизнь и тех, кто решительно считает себя православным.
Есть один вопрос, к которому мы, читая Жития святых, часто возвращаемся, на понимание которого так явно влияет этот дух обмирщения. Разумею вопрос о силе бесовской.
Если вы возьмете церковные песнопения, если вы возьмете Жития святых, если вы возьмете чин Таинства Крещения, вам будет совершенно ясно, как решительно, как постоянно лицом к лицу велась христианами брань с этой невидимой бесовской силой, как ясно чувствовалась, как ясно воспринималась эта потусторонняя темная сила и как христиане, как некие воины Христовы, противостояли ей.
Очень подозрительно, когда из поля духовного внимания человека как бы уходит этот вопрос о потусторонней темной силе. Это не значит, что эта сила исчезает с пути человека, а это значит только, что человек допустил ее в отношении себя встать так, что ее стало ему не видно, но это положение в брани весьма опасное, весьма гибельное. Вопрос о нашем отношении к силе невидимой, духовной, действующей постоянно в нашей жизни, – вопрос первостепенного значения в деле нашего спасения. И так, робость и неловкость у некоторых добре верующих православных в вопросе о прямом признании и чувствовании и борьбе с этой силой – большой наш грех.
В сегодняшнем житии преподобного Исаакия Печерского рассказывается о великой брани с силой бесовской.
Исаакий, в миру человек богатый, все раздал и ушел спасаться под руководством Антония Печерского. Затворился, стал подвизаться великими подвигами: все время стоял на молитве, спать не ложился, освежал себя сном сидя, ел одну просфору, через день вкушал лишь немного воды, никого не видел – отверстие, в которое ему подавалось пропитание, было так узко, что едва проникала туда рука. И вот однажды этот великий подвижник после молитвенного своего труда видит, как осияла его пещера и предстали перед ним множество юношей блистательных и сказали ему: «Мы ангелы, а вот за нами идет Христос». – Увидел Исаакий множество светлых юношей и среди них особенно сиявшего, который и был, по указанию бесов, сам Христос. И сказали они ему, чтобы он поклонился этому «Христу». И поклонился Исаакий. Тогда поднялся великий шум, и тогда стали кричать ему: «Ты наш, ты наш». – И сказал этот мнимый Христос, чтобы начали играть бесы, и стал играть, и стали танцевать и кружиться бесы вокруг Исаакия. И так замучили его, что он упал как бы мертвый. Надругавшись над ним, ушли бесы.
Когда пришел Антоний и сказал, по обычаю: «Благослови, отец Исаакий», – не было ему в ответ голоса Исаакия. И подумал Антоний, что умер отец Исаакий, и раскопали пещеру, и нашли его лежащим недвижимо. Но, когда вынесли его, в нем были еще признаки жизни.
Стали выхаживать его.
Исаакий был как младенец, он все забыл, он разучился ходить, он разучился есть. Вновь начала бережно восстанавливать монастырская братия Исаакия. И снова стал Исаакий иноком, вновь стал подвижником, но принял образ юродства. Впоследствии вновь ушел в затвор и явил величие и светлость духа, и достиг благодатного состояния: стал преподобным святым угодником Божиим. Вот когда говорят, что Бога мы не видим, или говорят, бесов никто не видит, как это звучит нелепо, как это звучит страшно!
Ведь обычно говорится это людьми, которые не то что Бога, не то что бесов, а своей собственной души не видят, которые никогда в нее не заглядывали, которые никогда в ней ничего не пытались рассмотреть, которые все время вне живут! А ведь познание Бога и видение бесов через внутреннее наше бытие раскрывается. И вот если присмотрится человек к этому таинственному иному миру через свою душу, – он там увидит такие состояния, которые ему откроют хотя и не в таких, очами видимых, образах, – но нечто столь явно происходящее от действия на душу его потусторонних темных сил, что никаких сомнений не останется у него в том, что это все есть действительно. Наша душа постоянно окружена бесами, которые постоянно нас искушают, смущают и влекут к гибели. И если мы, обычные люди, не достигнем такого состояния отчетливости внутреннего зрения, чтобы нам стала видима окружающая нас темная стихия потусторонняя, – то это значит только, что нет достаточной тонкости и остроты духовного нашего зрения.
Но когда читаем Жития святых, здесь все это видим так ощутительно и ясно, что как бы некие тени начинаем видеть тех же событий, тех же явлений и в своей собственной душе.
Когда преподобный Серафим на вопрос некоего человека о том, видел ли он когда-нибудь бесов, ответил: «Вид их гнусен», – ответил так потому, что знал и видел их. Но каждая душа, лишь бы хоть сколько-нибудь она отрешилась от этого приноравливания к жизни мирской и сосредоточила свое внутреннее внимание на себе, она увидит тени бесов и действие их на нашу душу.
Аминь.
За всенощной
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
«Крест Христов для погибающих юродство есть, а для нас, спасаемых – сила Божия».
О пречестный и животворящий Кресте Господень!
Не юродство ли, не безумие ли, в самом деле, поклоняться Кресту?
Это когда народ в ярости кричал: «Распни, распни Его!» – И потом распяли Сына Божия.
Это тому Кресту, около которого стояла Матерь Божия и любимый ученик Иоанн, а на Кресте висел распятый Сын Божий?
Тому Кресту, на котором, как разбойника, распяли люди Спасителя своего. Не безумие ли?
Орудие позорной казни, которой предавались самые негодные, недостойные иной смертной казни люди – разбойники, презреннейшие из людей. Этому орудию казни поклоняться – не юродство ли, не безумие ли, в самом деле?
«О прелестный и животворящий Кресте Господень!»
И видится нам этот Крест во всех наших жизненных скорбях. Сладце Крест Сей до гроба понесем.
Видится нам этот Крест Христов на всем нашем многострадальном жизненном пути. Сораспинаемся Христу, когда в нас совершается борьба с нашими страстями. Когда изнемогает человек в этой брани со страстной своей, темной своей, плотской своей природой.
«О прелестный, животворящий Кресте Господень!»
Разве христианский путь спасения, среди беснующегося и безбожного мира, где каждый шаг христианской жизни – исповедничество, где предается осмеянию, поруганию и кощунству самое святое, что есть для верующей души? Разве открытое, прямое и твердое исповедание веры не сораспятие есть Христу?
И разве там, в конце жизненного пути нашего, нам не видится этот Животворящий Крест Господень?
Мы поклоняемся Животворящему Кресту Господню, потому что Он воистину Животворящий есть Крест. Ибо это позорнейшее орудие казни, когда протекла по Нему пролиянная за спасение мира Кровь Господа нашего Иисуса Христа, это позорнейшее орудие казни стало источником жизни вечной. Для погибающих Крест – юродство и безумие, ибо погибающие сознательно выбрали путь смерти, торжествуют, что признали себя рабами тления и смерти, а на всю жизнь свою положили эту страшную печать, выбрали сознательно тот путь, в конце которого открытая яма, куда должен лечь человек, жизнь которого лишена высшего смысла. Это сознательно поклонившиеся смерти и тлению, выбравшие тот путь, на котором вся жизнь превращается в безумное, ни для чего не нужное бесовское наваждение, для них Крест – юродство есть, безумие есть, а для нас, спасаемых, – сила Божия. Ибо мы веруем, что этим Животворящим Крестом открыта та дверь тюрьмы, в которую был заточен человек, приговоренный к казни смертной.
Если вы хотите со всей ясностью понять, что дает верующей душе Крест Христов, вы должны со всей ясностью пережить, что значит быть приговоренным к смертной казни и получить прощение. Ведь они-то признают себя пленниками и рабами смерти, и для них что есть жизнь, как не ожидание этой смертной казни, от которой не уйдет ни один человек, самый гордый, самый сильный, самый ничтожный? Эта смертная казнь, возвеличенная безбожием и сделавшаяся его идолом, его поработителем, для нее вся жизнь, вся бесовская жизнь мирская.
И вдруг в эту темницу, где заточены люди, добровольно предающие себя на казнь смертную, вдруг дверь распахнулась, вдруг свобода загорелась, вдруг о вечной жизни возвещается.
Это чудо, эту радость, эту победу совершил для нас Крест Христов.
«О животворящий Кресте Господень!»
Аминь.
За литургией
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
«Кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда придет в славе Отца со святыми Ангелами» (Мк. 8, 38).
Путь христианский – путь мученический. Христианин – всегда мученик, всегда крестоносец. Отказ от мученического пути – это всегда есть отречение от Христа. И как же может быть иначе, когда христианин идет через дорогу мирскую, где все для него враждебно, где все его подстерегает, чтобы привести душу к погибели. И внутренняя жизнь христианина – мученичество, ибо мученичеством называют святые отцы борьбу со страстями.
И воистину, для кого эта борьба не пустой звук, кто ставит себе задачу преодоления низшей, плотской природы, тот непременно вступит на путь мученического внутреннего подвига, а не встав на этот путь, и нельзя носить звания христианина. Внешняя жизнь каждого христианина – мученичество, потому что оно не тогда только начинается, когда возводят на костер или распростирают на крестах, оно в каждом мужественном, прямом и открытом перед злым миром исповедании имени христианина.
В первые века христиане служили в языческих войсках, служили при языческом дворе, занимались мирскими делами, как и в наши дни. Но было что-то в их самочувствии иное, что давало им иной язык, когда они говорили с миром. Они не стыдились Сына Человеческого. Мирские дела, которыми они занимались, были такими же мирскими, как и в наши дни, но их самочувствие, их отношение к миру было иное чем наше. Они не обманывали себя, они сознавали себя гражданами Неба, гражданами иного Царства, Царства «не от мира сего», они не путались в служении двум господам, они жили в миру, но они жили для Христа, они шли через мир, но они шли ко спасению. Внутренняя духовная жизнь их была твердо противопоставлена жизни мирской.
Вот то самочувствие, которое нам надлежит возродить в себе для того, чтобы не стыдиться Сына Человеческого. Нам надлежит иметь чувствование высшей избранности, ибо мы – особый народ, мы – новая тварь. И насколько позорно всякое горделивое чувствование самовозвеличивания человеческого, настолько же велико чувство гордости о Христе.
Вот что нам надлежит вернуть, чтобы не постыдиться Сына Человеческого.
Когда читаешь, каким языком говорили первые христиане с владыками мирскими, испытываешь благоговейный трепет перед этим явным сознанием в них высшей избранности. Мы потеряли ее в миру, мы проторговались с миром, желая к нему подладиться, желая примирить непримиримое. Ибо что общего между Христом и Велиаром?
Возрождение жизни духовной должно начаться с этого отделения себя от мира безбожного, во зле лежащего, нам противостоящего.
Ныне в нашем храме будет особое торжество: по окончании литургии будет отслужен благодарственный молебен Господу Богу и священномученику Панкратию о прекращении церковного бедствия, каковым является общая исповедь – ныне состоялось запрещение ее православной церковной властью.
Самый страшный враг наш не тот, который себя именует врагом и открыто, как враг нападает.
Враг страшен для Церкви тот, который имеет вид Ангела света.
Общая исповедь – это одно из могущественнейших средств в руках врага для обмирщения Церкви.
Потому так упорно и не хочет уступить его враг, который сделал сие обольщение даже и для достойнейших.
Наше обмирщение идет многими путями, но оно все идет к одному, к опустошению нашей духовности. Отсюда наша постоянная немощность в исповедании и наших грехов, и нашей веры.
Чтобы нас не постыдился Сын Человеческий, когда придет во славе Отца Своего, научимся, не стыдясь и перед безбожниками, и перед лжебратией, исповедовать свое православие.
И научимся, не боясь и не прячась за общую исповедь, по-настоящему исповедовать грехи свои перед духовными отцами.
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
В зимнюю вьюгу был обычай звонить в колокола для того чтобы сбившиеся с дороги в снежную метель, слыша благовест, знали, в каком направлении им надо идти.
Для человечества такой благовест в снежную метель – все то, чему учит Святая Церковь.
Как бы ни сбились с дороги, как бы ни уклонилась общечеловеческая жизнь – этот благовест всегда будет указывать, куда нужно идти.
Когда будут учить мирские мудрецы о том, как жить, и собьют с дороги, благовест церкви укажет, куда нужно идти.
Когда мирская бесовская мудрость будет толкать в пропасть безбожия, мы знаем, что это – метель.
Когда мирская жизнь сбивает человека с верного пути спасения, и он начинает все дальше и дальше отходить от этого верного пути, мы знаем, что это – метель. И когда человечество начинает отдаваться своим страстям и похотям и, вместо того, чтобы жить для устроения своей души, дабы было с чем идти в жизнь вечную, начинает жить во имя смерти, мы знаем, что это – метель.
Внешнее могущество человеческой культуры, нисколько не приближающее человеческую душу ко спасению, сбивающее многих своим мишурным величием – все это – метель, и благовест Церкви указывает истинный путь, куда надлежит идти человеку.
Вот великое значение Церкви для мира, даже безбожного, ибо и он, как он ни предает поруганию Святую Церковь, он все же не может сам нисколько не определять своего движения этими высшими нормами, утверждаемыми Святой Церковью, – таков смысл Божественного откровения, таков смысл нравственного закона в деле общемирового движения жизни.
Когда человека соблазняет мысль, что нравственный закон Евангельский так высок, что его все равно нельзя исполнить, что требования заповедей так строги, что человеку все равно их не выполнить, он все время должен помнить, что это высший Божественный закон всегда будет его подымать падающего, направлять сбивающегося с пути, освещать ему дорогу к спасению, и если он не может осуществить этот закон во всем его объеме и полноте, то все же этот высший закон будет все время определять для него: к чему ему надлежит стремиться – и этим все время будет удерживать его от падения и от отхождения с истинного пути жизни.
Вот почему мы, благовествуя Слово Божие, говорим о самых высших требованиях закона, а тот, кто не может исполнить его, приходит и говорит: «Грешен».
Мы не возводим в закон греха, – хоть и знаем, каждый человек согрешает, мы не говорим, что грешить допустимо, хотя знаем, что ни один человек без греха не проживет свою жизнь, – мы всегда говорим о должном и говорим со всей строгостью, на которую нас благословляет Святая Церковь, дабы мы возвещали закон Самого Господа Бога, но в то же время мы милосердствуем к согрешающим и немогущим его исполнить и прощаем по праву, данному нам от Господа благодатью и щедротами Его человеколюбия.
Все это надлежит памятовать и тогда, когда мы имеем перед собой не только закон нравственной жизни, но и всякое правило Церкви.
Я ныне имею особое побуждение обратить ваше внутреннее внимание на это именно в преддверии к Великому посту.
Строг Великий пост. Правила церкви о Великом посте повелевают нам: первые два дня первой седмицы вовсе не есть, весь Великий пост не вкушать масла, кроме суббот и воскресных дней.
И вот, когда перед нами такой устав, боязно за верующих, что они будут соблазнены мыслью: этого нельзя исполнить, так можно и вовсе не исполнять!
Это будет так же безумно, как если бы кто-нибудь сказал, что нравственный закон Христов я не могу исполнить вполне, – значит все позволено. Как в области нравственного закона нам дана высшая норма жизни, и мы, по немощи своей нарушая ее, говорим: «Грешны!» – так и в области церковного устава мы не говорим, что не нужно соблюдать церковное правило, потому что многие не в силах соблюдать его вполне.
Из всех наших размышлений для нас определяется наше отношение не только к нравственному закону Христову, но и наше отношение к правилам, канонам, уставу Церкви.
Мы утверждаем требование устава во всей полноте и объеме, как должное, как то, что не позволяет нам расслабнуть, отойти, погрузиться в жизнь мирскую.
Для нас устав есть закон, нарушать который грешно, и посему мы, как в области жизни нравственной видим перед собой бесконечный путь совершенствования и приближения к исполнению этого нравственного закона, так и в области оцерковления нашей жизни мы видим эту вожделенную цель оцерковления по всей строгости церковных правил и церковного устава, и всегда, когда будем согрешать против этого, будем говорить: «Грешен!»
Аминь.
За литургией
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Многие из нас за этот год похоронили близких людей. Похоронили мы и несколько наших прихожан, но вот нам Господь судил вновь дожить до Великого поста.
И вновь начнутся великопостные службы, вновь пройдет перед нами Голгофский путь Господа нашего Иисуса Христа.
Каждый по-своему, но многое переживает за эти великопостные дни: и жизнь свою вновь просмотрит, и грехи свои старые вспомнит, и, может быть, над многими искренно поплачет.
Но нам всем надлежит с особым вниманием приготовляться ко дням Великого поста, ибо так уж человек устроен, что надо ему время от времени поглубже заглядывать в свою душу, ибо он не может, по своей немощи, постоянно содержать свое внутреннее внимание. Церковь помогает нашей немощи.
Сегодняшнее евангельское чтение дает указание, что нам надлежит особенно сделать для того, чтобы достойно, благотворно пережить дни Великого поста.
Прежде всего надо простить, непременно простить всех своих врагов!
Это трудно для мирских людей, смешно, не нужно, но мы Великий пост можем провести, как должно лишь тогда, когда наше сердце будет свободным от духа вражды.
Это и трудно – это и легко!
Это трудно, когда живем, отдаваясь естественно-природным своим склонностям, это легко, когда с Божией помощью мы осознаем себя искупленными Его Святой Кровию.
Надо простить тем, кто нас обидел, кто нас оклеветал, кто сделал нам сознательное или бессознательное зло, – простить не формально, не поклониться в ноги, как требуется, и сказать: «Прости!» – а сердце будет каменным, – надо простить искренне, перед Господом, – вспомни, что и ты страшный должник и оскорбитель Господа.
Святые отцы научили нас, что сознание собственной вины всегда облегчает для нас возможность простить вину другого, и потому так действенно и необходимо прощение ближнего перед днями Великого поста.
Когда тебе человек сказал резко, когда человек осудил тебя, посмеялся над тобой, отнял у тебя, когда человек сделал тебе какое-нибудь зло, если ты от всего сердца вспомнишь в это время, как ты Бога оскорбил, сколько ты Ему недодал, сколько у тебя так называемых мелких, но на самом деле таких страшных перед Господом преступлений, тебе легко будет отпустить эти обиды и грехи твоему ближнему.
А потом надлежит решительно отстраниться всякого лицемерия, всякого притворства, всякого фарисейства, всякой показной молитвы и благочестия – надо явиться постящимся не перед людьми, а перед Господом. В наши дни редко кто рисуется своим подвигом постным – его чаще приходится скрывать, ибо ведь в миру не столь почетно, сколь смешно, что православные христиане соблюдают свой закон.
Спросят о твоей вере – ты не лги, не притворяйся! Не притворяйся и перед тем, кто над тобой засмеется, – постись для Господа только, и тогда ты найдешь в себе и достаточно силы без всякого внимания оставить мирскую хулу и насмешки над твоей верой и над твоим законом, обретешь силы не тщеславиться своим благочестием и постом и перед тем, кто может за это возвеличить тебя.
У тебя должна быть перед постом общая твоя настроенность таковой, как об этом говорится в конце сегодняшнего Евангельского чтения, где нам повелевает Господь не собирать сокровищ на земле, а собирать их на небе.
Ведь ты же веруешь, ведь ты же знаешь, что жизнь твоя здесь на земле есть единый миг, что ты воистину странник, который на недолгое время лишь здесь на земле, а потом пойдешь дальше. С чем же ты туда пойдешь? Почему ты столько нагрузил на себя для того, чтобы пожить здесь эту временную жизнь? И почему ты так опустошил себя, что тебе не с чем идти туда?
Как это все ясно для разума и как все это трудно, чтобы стал твоей жизнью. Воистину обольщение бесовское!
Перед Великим постом повелевает нам Господь всеми силами души своей вспомнить эту тщету и ненужность наших земных забот и всеми силами, какие только есть у нас, устремиться к горнему, к вечному, к делу нашего спасения.
Вот если простим от души, если мы не будем притворяться, лукавить, лгать, тщеславиться, если мы наконец вспомним, что мы странники и что идем мы в жизнь вечную и что здесь на земле, в этой жизни, нужно запастись, чтобы было с чем идти нам в эту вечную жизнь, – вот тогда эти дни Великого поста, прекрасные, страшные дни, мы переживем так, как должно.
Аминь.
За литургией. 25 марта
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Какой великий праздник, какое лучезарное торжество, торжество свободы, не призрачной мирской, а истинной Божественной свободы.
А мир борется и думает, что стремится и достигает какого-то освобождения!
В мире рушатся троны и воздвигаются новые, рушатся державы и встают новые государства, все время меняется образ жизни мирской. Но над всеми этими переменами стоит один владыка, который делает их лишь пустой сменой различных форм одного и того же рабства. Этот владыка – смерть.
Когда смерть сжимает в руке своей вселенную, какой призрачной, какой пустой должна представляться борьба за какую-то свободу!
Но истинная Божественная свобода возвещена была миру в Назарете, Пресвятой Деве Марии, когда Ангел возвестил:
– Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою! – и когда предрек Ей, что от Нее родится Сын Божий.
Вот эту радостнейшую, великую весть об истинном освобождении мира мы ныне и празднуем, ныне и торжествуем, как же нам не торжествовать, когда ныне смерть повергается в прах.
Когда веруем, когда знаем, что, воистину, освобождена жизнь ныне от порабощающего жизнь мира и нас дыхания смерти.
И как нам не возвеличивать и не славословить Божию Матерь, сей великой тайне послужившей. И воистину, православие все проникнуто этим благоговейным восхвалением Божией Матери.
Божия Матерь, принесшая миру, через воплощение, Сына Божия, освобождение от смерти, Сама как бы вошла в каждое движение нашей жизни.
И как это понимает, как это чувствует верующий русский народ.
Как он чувствует близость сию Божией Матери, Которая, как истинная мать сопровождает, оберегает Покровом Своим Святым, осеняет его жизнь.
И ныне, в этот лучезарный православный праздник, хочется собрать все славословия Божией Матери в единую хвалебную песнь!
Аминь.
За всенощной
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Вот к концу подходит Великий пост. Мы в преддверии Страстной седмицы.
И оглядываясь на проведенный пост, конечно, каждый чувствует, что он не вполне так пережил его, как бы должно и как бы ему хотелось.
Но когда мы, верующие, смотрим на жизнь людей, стоящих вне Церкви, нас охватывает ужас.
В самом деле, если из нашей жизни выбросить все то лучшее, что нам дают вот такие великие дни, даже при условии нашей греховной жизни, что же в ней останется?
Ведь когда ты чего-нибудь не имеешь, тебе нетрудно без этого жить, но когда ты имеешь и теряешь, тогда только понимаешь, чего лишился.
Людям неверующим, не знающим, что дает религиозная жизнь, невдомек, какие они несчастные, потому что они совершенно не могут представить себе, какой драгоценности они лишены, какая у них пустота, какая у них темнота, какая внутренняя бессодержательность, какая никчемность всей жизни.
Но вот когда человек верующий представит себе, и особенно если действительно потеряет веру, тогда ему делается ясно, что дает вера.
Господь Иисус Христос подготовлял долго Своих учеников к грядущим Своим страданиям, подготовлял их, чтобы не соблазнились, не усомнились, видя унижение и поругание Сына Божия. Он им предрек о грядущих днях Голгофы. Он раскрыл им тайну спасения мира Голгофской Жертвы.
Он укреплял их в эти грядущие тяжкие дни испытания веры и любви к Нему.
И нас Святой пост подготовляет к тому, чтобы достойно принять все то, что дает Святая Церковь в страстных богослужениях.
В Слове Божием есть следующие слова:
«Если Меня гнали, будут гнать и вас; если Мое слово соблюдали, будут соблюдать и ваше» (Ин. 15,20).
Дух Христов живет в Святой Церкви и в верующих людях, и мы, ученики Господа, хотя и грешные и плохие, и нас так же не приемлет мир, как он не принял Учителя и Спасителя Господа Иисуса Христа. Но так же, как и Господа нашего Иисуса Христа слушали, так же и Его Святую Церковь и нас верных слушают.
В рассмотрении евангельских событий, которые могли сделаться соблазном для учеников, мы тоже можем усвоить нечто для уяснения нашего положения в миру, особенно в наши дни.
Я хочу сказать о трудном положении верующего человека, трудном не во внешнем только смысле.
Для того, чтобы нам радостно и достойно встретить день Светлого Христова Воскресения, для этого нам нужно каждому много выбросить из накопившегося и налипшего на наши души. Мы окружены тлетворным, зловредным духом неверия. Как мы ни защищены молитвой, постом, богослужениями, Божией благодатью, но мы живем в условиях жизни мирской, и потому все то, что могло соблазнить учеников Спасителя, когда перед ними восходил Он на Голгофский Крест, все это может и соблазняет многих и ныне в миру.
Назад: Беседы о духовной жизни
Дальше: 1928 год
