Книга: Монастырь в миру. Беседы о духовной жизни
Назад: Протоиерей Валентин СвенцицкийПротоиерей Валентин Свенцицкий Монастырь в миру. Беседы о духовной жизни
Дальше: Проповеди в храме святого Николая Большой Крест 1927 Г
Беседы о духовной жизни
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Монастырь в миру – вот основная идея всего моего служения. Она лежит в основе моей настоятельской деятельности, она лежит в основе моего духовничества, она лежит в основе моих проповедей.
Многие считают эту идею неосуществимой, для многих она представляется неверной, но для очень многих, несмотря на то, что я постоянно возвращаюсь к ней, она все еще недостаточно ясна.
И вот ныне, я имею побуждение вновь говорить о том же, говорить со всей ясностью, с которой я только могу.
Я всегда стараюсь как можно меньше говорить от себя и держаться учения Церкви и Святых Отцов, я и здесь не погрешил против этого. Монастырь в миру – это не моя мысль – это мысль святоотеческая. Святой Иоанн Златоустый говорит следующее:
«Мы должны искать пустынножительство не только в каких-либо местах, но и в самом произволении и прежде всего другого душу свою ввести в самую необитаемую пустыню».
Вот монастырь в миру.
Если есть что-либо новое в моих словах, то это лишь то, что эту задачу я считаю задачей нашей эпохи. Если есть что-либо новое здесь, то не самая эта мысль, а постоянный благовест мой о том, что нужно сознательно поставить перед собой эту задачу, ибо это – задача нашей церковной эпохи. Для того чтобы нам уяснить с надлежащей полнотой и ясностью, что значит созидать монастырь в миру, рассмотрим, как создались монастыри, огражденные высокими каменными стенами.
Преподобный Иоанн Кассиан передает следующую беседу египетских пустынножителей о происхождении монашества.
«Образ жизни киновитян, говорит авва Пиаммон, получил начало от времен апостольской проповеди. Ибо таково было в Иерусалиме все общество верующих, о котором пишется в Деяниях Апостольских (4, 32, 34, 35). Таковы, говорю, были тогда все церкви, каковых ныне очень мало можно найти в киновиях. Но когда, после апостолов, общество верующих начало ослабевать, особенно вступившие в христианскую веру из различных иноплеменных народов, от которых апостолы, по причине невежества их в вере и застарелых обычаях язычества, ничего больше не требовали, как только удерживаться от идоложертвенного, крови, удавлины и блуда, когда при таком снисхождении к христианам из язычников мало-помалу начало приходить в упадок совершенство даже в Иерусалимской Церкви и когда, при ежедневном возрастании числа верующих из туземцев или пришельцев начала ослабевать ревность первоначальной веры, – тогда не только вновь вступавшие в христианскую веру, но даже и предстоятели Церкви уклонились от прежней строгости жизни. Ибо некоторые, почитая и для себя позволительным, что христианам из язычников дозволено было по причине их слабости, думали, что нисколько не повредит чистоте их веры обладание имуществом.Но те, в коих еще пламенела ревность апостольская, помня прежнее оное совершенство, удалялись от своих сограждан и общения с ними, стали пребывать в подгорных уединенных местах и отдельно жить по тем уставам, которые апостолами даны были первенствующей Церкви.Те, кои мало-помалу с течением времени отделились от общества верующих по той причине, что воздерживались от брака и удалялись сожительства с родными и общения с миром, названы монахами или единожительствующими от уединенной, одинокой их жизни.Монахи эти, живя многие совокупно, назывались «киновитами», а келлии и жилища их – киновиями».
Так вот что, по этому свидетельству, лежало в основе стремления к монашеству. Это было стремление отделиться от общества церковного, которое стало постепенно приходить в упадок. Ревностные христиане, помнящие заветы первоначального христианства и чувствующие, что в условиях тогдашней жизни эти заветы мало-помалу уходили из церковной жизни, вознамерились сохранить их; для этого устремились на окраины городов, где стали жить замкнутой, отгороженной от зараженного языческими понятиями и языческим развращением мира жизнью, и там, в этом уединении, начали служить Господу так, как это было заповедано первым христианам. Это были единожительствующие люди, которые ушли от других во имя служения этой высшей цели.
Сложна история монашества. Много было всевозможных изменений, всевозможных испытаний на его пути. Мало-помалу выработался особый быт монашеского жития, особый стиль монашеского богослужения, выработалась и внешняя обстановка, создались особые здания монашеские, – словом, создался монастырь в современном его понимании.
Но душой монастырской жизни, тем, что лежало в основе устремления в монашество, осталось то же, что было и в первые времена, это было желание отгородиться от развращенного языческого мира, дабы в этом ограждении сохранить чистоту христианства. Естественно, что осуществление такой задачи породило исключительный расцвет молитвенной и духовной жизни. Монастырь стал истинной сокровищницей Церкви. Оттуда выходили истинные светочи Церкви Христовой, там устрояли души людей, которые становились духовными вождями; словом, это была твердыня в той брани, которая ведется Церковью Христовой со злым началом мира. И вот наступает время, когда в силу внешних обстоятельств монастырь разрушается и, можно сказать, почти разрушен. Нет больше прежних монастырей в Православной Церкви. Еще сохранились отдельные представители монашества, сохранился еще внешний облик монашества в отдельных людях, кое-где уцелели отдельные небольшие монастыри, почти везде потерявшие свой истинно монастырский дух, превратившиеся в общежития с некоторыми воспоминаниями прежнего монашеского уклада, уже не имеющие той духовной основы монашеской, уединенной жизни, которая прежде была в них.
Но спрашивается, неужели же вместе с тем разрушилось и уничтожилось то, что вызывало потребность в монастырях, то, что жило в человеческих душах, то, что побуждало людей идти в Оптинскую пустынь, или в Киево-Печерскую лавру, или в какие-либо другие уединенные монастыри, скиты и пустыни?
Ведь душа-то человеческая, которая стремилась к этому ограждению себя от мира каменными стенами, которая стремилась отдать свою жизнь на служение Господу в духовном и молитвенном делании, она осталась и не только осталась, но можно сказать, что самое стремление к этому могло лишь возрасти, и оно действительно возросло. А уйти некуда, монастырей больше нет. В каком же положении оказались эти души человеческие, стремящиеся к отделению от мира и в то же время не имеющие возможности заключиться с монастырь так, как это можно было сделать раньше?
Что же им делать?
Обычная приходская жизнь, обычное посещение приходских храмов, может ли это удовлетворить их потребность в ухождении от мира за монастырские стены?
Может ли удовлетворить эту потребность какая-нибудь попытка натянутого и бессильного подражания прежнему монастырю, с его прежним укладом?
Совершенно ясно, что возникает какая-то новая великая задача для Церкви, дать удовлетворение этой потребности человеческой души. Эта задача – созидание невидимого монастыря в миру. Задача новая, не потому, что не было такой идеи, высказанной раньше Святыми Отцами, но потому, что никогда раньше она не вставала в такой плоскости и в таком объеме.
Многие пастыри делают работу, которая фактически есть не что иное, как создание монастыря в миру, но эта работа получит твердое основание и будет проходить вполне надлежащим образом лишь тогда, когда она будет поставлена вполне сознательно, когда религиозное сознание верующих примет вполне и осознает ее как задачу современной церковной жизни, дабы те побуждения, которые влекли людей в монастырь, нашли себе удовлетворение здесь в миру, ввиду невозможности уйти за каменные монастырские стены.
Как же должен строиться этот внутренний монастырь?
Как должна осуществляться эта трудная внутренняя задача?
На этот вопрос ответить легко, ибо это устроение внутреннего монастыря должно протекать так же, как протекало оно в условиях прежней монастырской жизни. Мы также должны стать «единожительствующими». И нас побуждает к этому окружающая жизнь, нас к этому побуждает полная невозможность строить нашу внутреннюю, духовную жизнь, не отгородившись внутренно от безбожного, нас окружающего, мира. В каждой семье, в каждом доме, иногда в каждой комнате есть такое взаимоотношение с окружающими, которое заставляет глубоко прятать свою внутреннюю, религиозную, молитвенную жизнь, что является не меньшим побудителем к созданию внутреннего монастыря, чем тот побудитель, которым являлся языческий мир для создания монастырей прежних. Когда человеку нельзя встать в свой угол и лба перекрестить, и он должен делать вид, что смотрит в окно, и в это время мысленно читать свои молитвы, то он поставлен в условия более необходимые для создания внутреннего монастыря, чем тот христианин первых веков, которому приходилось, чтобы проводить христианскую жизнь, уходить в монастырь на окраину города.
С одной стороны, уничтожение прежних монастырей, с другой стороны, всеобщее безбожие и отпадение от веры, – эти два условия неизбежно приводят верующих людей к новому внутреннему монастырю. И они не должны упираться на этом пути, не должны говорить: «Это невозможно, это неясно, неосуществимо»; все это вражеские препятствия на этом пути.
Монастырь в миру не только осуществимая, но самая главная задача нашего времени. Человек для этого и не уходя из мира должен идти по пути такого же внутреннего делания, которым шли люди в условиях прежней монастырской жизни.
Необходимо возвратиться к семейной, домашней, личной молитве, надлежит возвратиться к соблюдению полноты церковности; нужно оцерковлять свою жизнь, надо вернуться к частому причащению Святых Таин, должно вернуться к постоянному богомыслию, к чтению и изучению Слова Божия, читать Жития Святых Отцов, – словом, надо делать то же самое в миру, что люди делали в монастырях, что считалось как бы специальностью, задачей монахов. Все это из монастырей должно перейти в мир и здесь, в миру, должно перерождать человека.
Но для того чтобы это можно было сделать, необходимо исполнить тот завет, который мы только что прочли у св. Иоанна Златоустого, мы должны «прежде всего другого душу свою ввести в самую необитаемую пустыню», т. е. оцерковление нашей жизни должно, прежде всего, иметь за собой решительное отмежевание нашей внутренней жизни от жизни безбожной, нас окружающей, от нас окружающих понятий, от нас окружающих нравов, от нас окружающей безнравственной жизни. Все то, что можно уподобить прежней развращенной языческой жизни, все это должно быть нами внутренно отринуто. Мы должны как бы заключиться во внутреннюю пустыню, мы должны чувствовать себя так: мы – и они, верующие – и неверующие, верные – и безбожники, Церковь – и мир, царство от мира сего – и царство «не от мира сего», «граждане земли» – и «граждане неба».
Все это должно определить наше отношение к миру как ухождение из него, как ограждение своего внутреннего строя от этого, совершенно на иных началах строящегося мира безбожного. Вот когда это ухождение внутреннее совершится так же, как оно ранее совершалось при ухождении в монастыри, и человек встанет на путь полного оцерковления своей внутренней жизни, начнет созидать свою молитву, начнет соблюдать посты, начнет ходить в храм Божий, причащаться Святых Таин, отдаст себя в духовное руководство, будет находиться в послушании, прекратить мирское, самочинное свое житие – словом, когда вся его внутренняя жизнь будет не что иное, как создание того же самого монастыря с тем внутренним содержанием, которое было в прежнем монастыре за каменными стенами, тогда будет найден выход для жаждущих монастырской жизни и в нашу эпоху.
Так вот что значит «монастырь в миру».
«Монастырь в миру» – это создание молитвенной, духовной жизни, которую мы переносим из наших разрушенных монастырей в условия жизни мирской. Здесь такое же ухождение от развращенного мира, как там, здесь такое же уединенное жительство, как там, здесь такое же устремление к высшему и горнему, к служению Богу, как там, здесь может быть и такое же полное оцерковление, как там, здесь может быть и такое же великое послушание, как там. И тогда, если эта задача будет выполнена нами, будет создан новый невидимый монастырь взамен разрушенных монастырей. И этот монастырь не смогут разрушить никакие случайные, внешние обстоятельства.
И это не мечта, это не художественная греза, это не какой-то манящий призрак, может быть, прекрасный, но неосуществимый, это есть самая подлинная правда, это есть великая задача нашего времени.
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Святые Отцы научат нас жить так, чтобы постоянно памятовать о смерти: ложась спать, мыслить, что Господь, может быть, не приведет встать наутро, а утром, вставая, думать о том что Господь, может быть, призовет до вечера.
И в отношении всякого дела эта мысль должна жить в человеческом сердце, должна она жить и в сердце каждого пастыря. И он также и в отношении своего пастырского служения всегда должен иметь эту мысль, что сегодня он здесь, а завтра его нет. Эта мысль побуждает всегда стараться передать то, что тебе представляется самым важным в деле спасения.
Думается, что если бы ты знал, что тебе последний раз придется вести беседу, что бы ты сказал своим духовным детям наиболее, по твоему разумению, важного и нужного для них?
Все велико и важно в учении Церкви, но есть в нашем внутреннем устроении некоторое особое ощущение, особое внутреннее состояние, которое стоит за всей жизнью нашей и является как бы внутренней ее основой. Вот эту-то основу, на которой зиждется внутренняя жизнь человека, вот это-то чувствование, вожделенное для каждого верующего, и надлежит раскрыть, как главнейшее в деле нашего внутреннего устроения.
Это чувство заставляет иногда остро переживать жалость, смятение при виде множества, страшного множества, неверующих людей, живущих без Бога, без Церкви, без молитвы, без радости, без счастья.
Иной раз, когда едешь в трамвае или на поезде, так и взял бы за руку сидящего против тебя и сказал бы: «Да зачем же ты живешь на свете, зачем ты живешь? Думал ты когда-нибудь об этом?»
Все эти погрузившиеся в мирские дела люди представляются такими жалкими, такими несчастными, точно больными в бреду, бродящими по земле, не зная куда, не зная зачем, не зная для чего.
Есть три пути, и один только из них есть путь жизни, а два пути – пути смерти. Один путь смерти – это есть путь прямого неверия и безбожия, другой путь, обольщающий иных, – это есть подобие веры, когда говорят, что верю, но по-своему верю, а в Церковь не хожу, верю, но не причащаюсь. Эти люди идут как будто в том же направлении, в котором идет и путь жизни, но они идут в сторону и не могут придти к спасению.
Последний путь – путь Церковной жизни, единственный, истинный путь спасения.
В основе этого пути лежит перерождение человека благодатным действием Таинства.
Христианин и нехристианин – это только по видимости одно и то же, но по своему внутреннему существу это нечто совершенно различное.
Христианин рожден свыше и есть уже иной, чем тот, кто не имеет этого рождения.
Это не слова, не богословствование, не отвлеченная академическая мысль, это есть самая подлинная, самая истинная жизненная правда, и если, по некоему наваждению, это перерождение не чувствуется или не дает плодов, то это вовсе не значит, что его нет.
Благодать Духа Святого все меняет в душевном строе человека. Она меняет, прежде всего, его отношение к внешнему миру. Внешний мир для верующего человека представляется как проходящий сон.
Когда мы читаем у Святых Отцов сравнение живущих на земле со странниками (у ев. Иоанна Лествичника и других), когда нам говорится о том, что мы здесь на земле во временном жилище, на остановке, и потом пойдем дальше в путь, здесь имеется в виду не простое образное сравнение, а самое точное выражение того внутреннего ощущения в отношении окружающей жизни, которое живет в душе у человека веры. Ведь если мы будем рассматривать и чувствовать окружающую жизнь только как временную остановку, а не как постоянный наш дом, естественно, что мы совершенно по-иному начнем к ней относиться.
Мы делаем необходимое для того, чтобы существовать здесь на земле: мы должны есть, должны одеваться, должны иметь жилище. В наших квартирах, у христиан, идет повседневная жизнь мирская, и нам нужно, чтобы было все то, что есть необходимое условие нашего земного бытия. Но ведь ты внутренно рожден свыше и внутреннее твое отношение ко всем этим заботам совсем не то, чем у тех, кто смотрит на земную жизнь глазами смерти. Для нас эти условия земного бытия – временная квартира, и мы постоянно чувствуем это. И когда пьем чай, и когда садимся за обед, и когда ходим покупать дрова, и когда заботимся о нашей одежде, и когда думаем о всевозможных житейских мелочах, мы все время внутренне чувствуем себя странниками. Мы чувствуем, что не в этом жизнь наша, а что это только необходимые условия ее, так же, как и для странника, которому тоже нужно иметь кусок хлеба, чтобы идти в путь.
Дальше, переживания касаются нашего внутреннего состояния уже не в отношении форм внешней нашей жизни, а в отношении нашего внутреннего мира. Мы, верующие, ощущаем нечто, что делает нас иными, чем люди неверующие; мы чувствуем свое бессмертие!
Бессмертие для нас не теоретический вопрос, не какая-то философская проблема, не нечто такое, что нужно доказывать, а самое жизненное, несомненное наше знание.
Спрашивают о доказательствах бессмертия!
И нам приходится что-то такое от разума приводить, чтобы доказать это, но это так же не нужно для верующей души, как для человека, имеющего здоровые глаза, не нужно теоретических доказательств, что видимый мир существует, ибо он видит его глазами своими. Совершенно то же самое и в отношении благодатного ощущения бессмертия.
Когда мы стоим друг против друга, и смотрим друг на друга, и чувствуем внутреннюю жизнь, как смешно и нелепо кажется нам отрицание человеческого бессмертия и требование каких-то доказательств.
Ведь ты сам живое свидетельство бессмертия и твое внутреннее состояние, то, что в сердце твоем, значительней, убедительней и непреложней всяких доказательств от разума и от логики. Вот это есть основа нашего христианского самочувствия, это есть то, что имеют верующие христиане.
Вера в бессмертие утверждается не какими-либо внешними доказательствами, а вот этим благодатным чувствованием своей духовности. Это есть та основа, которую нужно иметь в жизни всегда, и как в отношении окружающего мира надлежит чувствовать себя странниками, так в каждый момент своей жизни, в каждом движении своего существа, нужно всегда ощущать свою духовность, нужно всегда ощущать свое бессмертие.
Но это ли только является иным у людей веры по сравнению с теми, кто этой веры не имеет? Меняется самое отношение уж не к внешнему миру и не к внутреннему своему состоянию, а ко всей жизни, в смысле уразумения ее высшего смысла.
Надо жить так, чтобы всегда видеть перед собой ту жизнь, которая наступит после твоей смерти.
Нужно за всей этой мелькающей, и шумной, и тленной жизнью, за всеми твоими заботами, скорбями, неприятностями, за всем, что заслоняет от тебя высшее, что есть в жизни твоей, ради чего жить на свете стоит, нужно, чтобы постоянно оно горело в твоем сердце и освещало жизненный путь. Нужно ни на одну минуту жизни своей не терять этого, нужно, чтобы постоянно человек чувствовал себя гражданином неба, чтобы никогда земное и тленное так не овладевало им, чтобы ему начинало казаться, что больше, кроме этой грязной, земной жизни, прикрытой лишь красивостью, ничего нет, что нет красоты небесной.
Но это ли одно отличает нас от людей неверующих? Есть еще одно, лишь нам, людям веры, доступное, и что уразуметь не могут люди неверующие. Я говорю о величайшем счастии теснейшего единения со Христом в Таинстве Евхаристии и о молитве.
Как можно жить без литургии?
Как можно жить без Евхаристии?
Если ты хоть сколько-нибудь пережил причащение Святых Таин, что ты испытал бы, если бы тебе сказали, что этого больше никогда не будет? Я думаю, каждый из стоящих здесь верующих людей, причащающийся Святых Таин, поймет, что было бы, как отзвук на эти слова, в его душе. Это можно сравнить только с тем, как если бы внезапно в мире погас свет.
Первые христиане не могли дня прожить без Евхаристии. Мы огрубели, мы отяжелели, нас клонят долу наши грехи и наше обмирщение. Но как ни огрубели, как ни отяжелели мы, в нас, верующих, есть все-таки духовность, которая, при Таинстве Евхаристии, заставляет наш дух гореть и оживать хотя бы на одно мгновение. Но эти мгновения таковы, что их не променяешь ни на что земное.
В Евхаристии мы вкушаем залог нашего воскресения, здесь мы видим воочию чудо преображения плоти, здесь перед нами такое теснейшее соединение со Спасителем, здесь такое милосердие Божие, которое перерождает душу; вкусив это, без этого нельзя жить.
А молитва? Какой нам кажется она, иногда, тяжелой, и скучной, и трудной после трудового суетного, мирского дня!
Но кто же из нас, молящихся, верующих людей, преодолевая эту усталость, эту мирскую нашу тяжесть, когда дух окрыляется и возносится хотя бы несколько над отяжелевшей мирской нашей жизнью, не испытывал вдруг благодатного озарения, в котором открывается Горний мир!
Разве этот момент молитвы нашей не есть та основа внутренней жизни, которую мы должны всегда иметь в своем сердце!
Так вот что нужно передать от сердца в сердце.
Нужно передать постоянное отношение к окружающему миру как к миру чуждому и враждебному, в котором мы лишь странники, нужно передать это внутреннее, постоянное ощущение своей духовности и бессмертия, нужно передать постоянное горение высшим смыслом бытия и нужно передать величайшую радость, которую нам Господь дает в благодатном Таинстве Евхаристии и молитве.
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Жизнь мирская – жизнь безблагодатная, жизнь духовная, церковная, исполнена благодати.
Жизнь мирская течет по законам естественного бытия, жизнь духовная вся проникнута Духом Божиим.
«Так и мы, доколе были в детстве, – говорит апостол Павел, – были порабощены вещественным началом мира».
И в послании к Колоссянам:
«Вы со Христом умерли для стихий мира».
Но значит ли это, что в миру совсем не ставится задач возвышенных? Было бы несправедливо сказать так. Но постановка этих возвышенных задач нравственного совершенствования так же безблагодатна, если она вне Церкви. В основе этих задач нравственного совершенствования у отдельных, хороших, по-мирскому, людей лежат личные, человеческие силы. Было время увлечения, положим, толстовскими идеями. Это был как бы призыв к нравственному совершенствованию человека, но без благодатной помощи Божией этот путь нравственного совершенствования оказался беспомощным, он не мог привести и не приводил людей к тому состоянию благодатного устроения, к которому приводит путь благодатный.
Было и еще увлечение индусской философией, так называемой «Йогой», в основе которой желала мысль о развитии скрытых в человеке душевных сил. Как путь, кроме различных, чисто механических упражнений, для развития этих сил предлагалось совершенствование нравственной жизни. Казалось, что это почти совпадает с христианской аскетикой. На самом же деле это было нечто совершенно иное, именно потому, что там все основывалось на личных человеческих силах. Это был путь безблагодатный и потому неспасительный. Совершенно иное раскрывается в христианском учении, в Слове Божием. Здесь, напротив, все основано на благодати. О значении благодати столь много есть свидетельств в Слове Божием.
«Я наименьший из апостолов, и недостоин называться апостолом, – говорит апостол Павел, – потому что гнал Церковь Божию, но благодатию Божиею есмь то, что есмь; и благодать Его во мне не была тщетна, но я более всех их потрудился: не я, впрочем, а благодать Божия, которая со мною» (1 Кор. 15, 9-10).
Эта благодать открывает человеку истинный смысл жизни, Царство Божие, которое, по словам апостола, «…не пища и питие, а праведность и мир и радость во Святом Духе». – «Господь сказал мне, – говорит апостол Павел, – довольно тебе благодати Моей, ибо сила моя совершается в немощи».
Слова эти совершенно не приемлемы для тех мирских учений, которые полагают основой нравственного совершенствования личные силы человека.
Благодать подается по воле Отца, через Сына:
«Силою Бога, спасшего нас и призвавшего званием святым, не по делам нашим, но по Своему изволению и благодати, данной нам во Христе Иисусе» (2 Тим. 1,9).
«Непрестанно благодарю Бога, – говорит тот же апостол, – за вас, ради благодати Божией, дарованной вам во Христе Иисусе!»
И, наконец, раскрывается это действование благодати в следующем месте послания к Ефесянам:
«Предопределив усыновить нас Себе чрез Иисуса Христа, по благоволению воли Своей, в похвалу славы благодати Своей, которою Он облагодатствовал нас в Возлюбленном, в Котором мы имеем искупление Кровию Его, прощение грехов, по богатству благодати Его» (Еф. 1, 5–7).
Так все время напоминается верующим, что они ничто и что только действующая в них благодать Божия ведет их ко спасению.
Что же значить эта благодать Божия в деле нашего спасения?
Не делает ли она ненужными наши усилия? Если мы ничто, мы ни за что не ответственны. Не станем ли мы ждать, когда в нас будет действовать Его Божественная воля, сами не прилагая никаких трудов в деле нашего внутреннего устроения?
Как понимать соответствие между трудами и усилиями, и этим учением о благодати Божией?
Было бы совершенно безумным принять именно такое неправославное понимание значения благодати в деле нашего спасения. Это было бы, с одной стороны, уклонением к католичеству, с другой стороны, уклонением к протестантству. Православное, истинное, христианское, церковное учение совершенно не устраняет личных усилий и обязательности их в деле спасения, принимая всю полноту Богооткровенных учений о благодати Божией.
Вы представьте себе, что вам нужно поднять какую-нибудь тяжесть и вы протянули руку, чтобы поднять ее, и когда вы только прикоснулись к этой тяжести, чья-то сильнейшая, мощная рука присоединяется к вашей руке, берет вашу руку и вместе с вами поднимает эту тяжесть. Если бы не эта сильнейшая рука, ваши немощные силы не могли бы поднять и меньшей тяжести, но если бы вы не протянули руку свою, то эта невидимая рука сильного не подняла бы за вас этой тяжести.
Вот таково именно взаимоотношение личной и благодатной силы. Господь требует от нас, чтобы мы немощную руку свою протянули к этой тяжести нашего креста, и тогда сила благодатная, вспомоществующая нам, как бы берет эту нашу протянутую немощную руку и вместе с нами подымает великую тяжесть. А когда мы отвергаем благодать Божию и, надеясь на себя, сами беремся за тяжесть нашего спасения, то мы только делаем вид, самообман, что мы действительно эту тяжесть подымаем. Но и если мы, напротив, будем в ложном смирении думать, что мы настолько ничтожны, что наших усилий не нужно для спасения и что Господь Сам все сделает за нас, а мы будем только ждать этого, то нас благодать Божия не осенит, нам благодать Божия не споспешествует. Благодатное воздействие требует личных наших трудов, и об этом мы имеем также свидетельство в Слове Божием:
«Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11, 12).
В послании к Евреям говорится:
«Вы еще не до крови сражались, подвизаясь против греха!» (Евр. 12, 4).
Святые Отцы нас также вразумляют именно к такому пониманию действия благодати Божией. Преподобный Макарий Египетский говорит:
«Если нет воли, Сам Бог ничего не сделает, хотя и может по свободе Своей».
Сознательно поставленный перед нами путь духовной жизни требует правильного уяснения учения о благодати Божией. Если не усвоить этой истины, то постоянно будем хромать то на одну, то на другую ногу. Или ты будешь думать, что все зависит от твоих личных сил, всецело утверждаться на своих трудах и недоумевать, почему у тебя ничего не выходит, или, напротив, ты начнешь небрежительно относиться к тем трудам, которые от тебя требует Господь, и будешь все ждать и так и не дождешься вожделенных благодатных сил Божиих.
Нужно непременно уяснить, что ты во всей немощности своей, в полном сознании своего личного ничтожества, должен трудиться всеми силами, памятуя, что не ты поднимешь тяжесть своего спасения, а тебе поможет благодать Божия.
Но ты трудись, ты подними руку, ты протяни ее, дабы все, что есть у тебя в душе твоей, посвятить тому, что требует от тебя Господь.
«Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мной» (Откр. 3, 20).
Так говорит Господь в откровении Иоанна Богослова. – «Се стою у двери и стучу…» Это говорится каждому человеческому сердцу, и горе ему, если оно прослушает этот стук.
Надо все время быть настороже и прислушиваться к зову Господню, а когда услышишь его, надо ждать благодати Божией, которая поможет нам в деле нашего спасения.
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
В духовной жизни, в духовно-нравственном нашем совершенствовании первенствующее значение, как мы видели в прошлой нашей беседе, имеет благодать Божия. Но благодать Божия не только не исключает, но положительно требует от нас трудов, работы Господней.
Мы уподобляли взаимоотношение благодатной силы и личных усилий человека в деле спасения тому, как если бы человеку надлежало поднять какую-нибудь большую тяжесть и он протянул бы руку свою, дабы поднять ее, и в это время ощутил бы, как сильнейшая рука помогает руке его. Мы говорили о том, что если человек не протянет руки своей, то эта помогающая, невидимая, благодатная, Божественная рука не будет сама поднимать за него тяжести, и если, с другой стороны, человек самонадеянно, уповая только на свои личные силы, вздумает поднять тяжесть, то непременно погибнет.
Вот потому так важно, чтобы человек правильно сознавал задачу своих личных усилий в духовной жизни. Большая разница между человеком, который грешит и сознает, что делает, и человеком, который совершает тот же поступок и считает, что в этом нет ничего плохого. Они как будто бы делают одно и то же, но душевное состояние их совершенно различное.
Если один человек пьянствует и считает, что так и быть должно, а другой пьянствует и все время чувствует свою греховность и оплакивает ее, как свою немощь, здесь будет существенная внутренняя разница. В деле нашего внутреннего устроения, в деле нашего нравственного совершенствования есть одна зловредная мысль, которая уподобляет человека пьянице, оправдывающему свой порок. Эта мысль заключается в том, что высокие нравственные требования христианства надо исполнять лишь настолько, насколько это не мешает обычному мирскому течению жизни.
Эта мысль возводит в принцип (возводит в закон, в правило) исполнение Христианского учения лишь постольку, поскольку оно не мешает жизни мирской. Может быть, люди, понимающие, что задачи христианские стоят перед каждым человеком во всей полноте и что законы нравственные и правила Святых Отцов и Церкви Святой должны исполняться во всей своей полноте, может быть, и они погрешают, может быть, и они не всегда делают и живут так, как бы требовало Слово Божие, но самое отношение к идеалам христианским, правилам духовной жизни и установлениям Церкви у них совершенно иное.
Неисчислимые бедствия для духовной жизни проистекают от возведения в правило и закон исполнения христианства «постольку поскольку».
Если человек чувствует свою немощь и не может выполнять то, что от него требует Святая Церковь и ощущает это как грех, он всегда будет радоваться на всякого человека, освобождающегося от немощности и старающегося трудиться, дабы встать на истинный путь полноты духовной жизни.
Если же человек думает, что так и быть должно, что христианство есть какой-то особый, для определенных дней и для определенных случаев предназначенный обычай, совершенно не долженствующий коренным образом менять жизнь человеческую, то он непременно будет раздражаться, и сердиться, и укорять всякого, особенно близкого человека, который всерьез задумает идти дорогой жизни духовной. А между тем, перед нами в Слове Божием раскрывается нечто такое, что, казалось бы, должно нас совершенно исцелить от этого страшного недуга – «практической ереси», – возводящего как бы в некоторый закон такое совершенно недолжное понимание христианства, это то, где говорится и заповедуется нам подражание Христу.
Вот мы открываем Евангелие от Иоанна и читаем:
«Я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что Я сделал вам» (Ин. 13, 15).
Открываем первое послание апостола Петра и читаем:
«Христос пострадал за нас, оставив нам пример, дабы мы шли по следам Его» (1 Пет. 2, 21).
Открываем первое послание Иоанна, читаем:
«Кто говорит, что пребывает в Нем, тот должен поступать так, как Он поступал» (1 Ин. 2, 6).
Открываем послание апостола Павла к Филиппийцам, читаем:
«В вас должны быть те же чувствования, как и во Христе Иисусе» (Флп. 2, 5).
Неужели, прочтя эти слова, можно хоть на минуту согласиться с тем, что правы принимающие христианство «постольку поскольку»?
Оно не мешает кинематографам, театру, нашему мирскому благополучию, нашему мирскому времяпрепровождению?
Это ли значит: «в вас должны быть те же чувствования, как и во Христе Иисусе?»
Это ли значит, что: «Он пострадал за нас, оставив нам пример, дабы мы шли по следам Его»?
Это ли есть пример, это ли есть дорога, указанная Спасителем?
Нам и более определенно в Слове Божием раскрывается, в чем именно ждет от нас Господь подражания Христу. В послании к Ефессянам апостол Павел говорит:
«Живите в любви, ибо Христос возлюбил нас» (Еф.5,2).
Так вот чему мы должны подражать – любви Христовой, должны иметь такую любовь в сердце своем, которая бы была подобна той любви, которой возлюбил нас Христос. В Евангелии от Матфея читаем:
«Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, яко кроток есмь и смирен сердцем» (Мф. 11, 29).
Вот чему научитесь – кротости и смирению, дабы нам быть такими же, как Господь наш Иисус Христос, показующий этот пример.
Можно ли, будучи все время в раздражении, ведя постоянную озлобленную борьбу со всеми окружающими, можно ли, возвеличивая свою человеческую волю, впадая в гордыню, можно ли «брать» пример со Спасителя в Его кротости и смирении?
И как можно соединить это «постольку поскольку» с образом Христа, который, как предмет подражания, стоит перед внутренним зрением человека?
Увещевая Тимофея подвизаться добрым исповеданием, апостол Павел говорит:
«Добрым исповеданием подражай Христу, Который засвидетельствовал перед Понтием Пилатом доброе исповедание» (1 Тим. 6, 13).
Мы должны быть подражателями Христу и в нашем исповедании веры. Разве примиряется такое исповедание веры, которое требуется от нас этим примером, с нашим постоянным малодушием, с нашим постоянным трусливым прятанием своего христианского звания. Как мы до сих пор не почувствуем, не поймем, что мы, верующие, есть избранный народ, что сколько бы по числу вокруг нас ни было смеющихся и кощунствующих над нашей верой, это чувствование высшего своего христианского достоинства должно всегда побуждать к открытому, твердому и решительному, доброму исповеданию.
Конечная цель нашего совершенствования, ради чего нужно брать этот пример, для чего все наши труды, вся наша работа Господня – теснейшее единение с Господом, когда, по слову апостола: «Будет Бог вся во всем» – «Будьте святы, потому что Я свят», – говорится в послании апостола Петра.
В Евангелии от Матфея говорится:
«Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5, 48).
Но, может быть, так поставленные задачи христианские могут возыметь совершенно обратное действие на нашу душу?
Может быть, увидав эту гору и почувствовав свою немощность, мы вовсе откажемся идти этим путем.
Ведь когда пригорок невысок, на него есть возможность взойти, а когда гора высока, у человека может явиться мысль: «Не подняться мне на нее, значит и пробовать нечего». Но это будет безумнейшая мысль, полнейшее непонимание того, что именно есть совершенствование по нашему христианскому пониманию.
Христианство не ставит определенных пределов совершенствования. Совершенствование беспредельно, ибо самая жизнь в Боге не может быть ограничена никакими определенными нравственными, хотя бы и самыми возвышенными, пределами. Значит, дело тут не в том, как высока гора, на которую ты подымешься, а важно то, чтобы ты, смиренно усвоив то, что тебе раскрыто в Слове Божием, стал бы в полном сознании всей немощности своей трудиться для достижения поставленной перед тобой Господом задачи.
Ты никогда не должен говорить: «Я дойду только до этого места, потому что только до этого нужно идти».
Ты никогда не должен говорить: «Я подымусь на ту или иную высоту», – ты просто будешь трудиться над своим внутренним устроением, памятуя, что этого требует от тебя Господь, а плоды – от благодати Божией. Дивные слова читаем мы по этому поводу у святого Иоанна Златоустого:
«Бог обыкновенно назначает венцы, взирая не на конец подвига, а на расположение подвизающихся».
В этих словах Иоанна Златоустого нам уясняется то, что от нас требует Господь и что нам дает надежду на этот венец. Нам дают надежду на это не какие-либо великие заслуги наши перед Господом, а наше внутренне расположение, устремление, готовность, желание трудиться и работать для Господа, а самый путь этой внутренней духовной работы беспределен, как беспредельно само совершенствование.
Мы никогда не должны искушаться страшной и кощунственной мыслью, что христианство – это какой-то заброшенный участок в нашей душе.
Но, работая над своим внутренним устроением, над спасением души своей, мы должны всегда памятовать о нашей немощности, твердо уповая на Божественную благодать.
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
В разные времена по разному в миру понималась жизнь.
В разные времена главнейшим считалось разное. Но действительная основа жизни всегда остается одна и та же.
Эта основа – любовь – слово, которое имеет неисчерпаемую глубину содержания.
В духовной жизни велико значение богомыслия.
Посмотрим, как учит нас Слово Божие о любви.
«Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим» (Мф. 22, 37).
Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобна ей:
«Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22,39).
На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки. В послании Иакова говорится:
«Если вы исполняете закон царский, по Писанию: возлюби ближнего твоего, как себя самого, – хорошо делаете» (Иак. 2, 8).
Апостол Иаков заповедь о любви к ближнему называет Царским законом. У апостола Павла о значении любви как основного закона бытия говорится:
«Любовь есть исполнение закона» (Рим. 13, 10).
И в другом послании:
«Более же всего облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства» (Кол. 3, 14).
В послании к Римлянам он говорит:
«Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими» (Рим. 12. 15).
У Святых Отцов в соответствии с тем, что открывается об этом основном законе в Слове Божием, говорится: у св. Григория Богослова:
«Если бы у нас кто спросил, что мы чествуем и чему покланяемся, ответ готов: мы чтим любовь».
У блаженного Августина читаем:
«Сущность всего Божественного Писания заключается в любви к Богу и ближним. Итак, если ты не имеешь столько сил и времени, чтобы надлежащим образом пересмотреть все листы Священного Писания и понять истину во всей ее полноте, постигнуть все тайны писания, то предайся только любви, которая обнимает собою все прочее».
Так утверждает Слово Божие и Св. Отцы основное значение любви. Но нужно вникнуть, что же здесь разумеется, какое содержание вкладывается в это понимание. Мы знаем чувство, которое мы называем любовью. Мы знаем любовь, которою мы любим детей своих, знаем любовь, которою мы любим друзей своих; многовидны, и разнообразны, и возвышенны проявления человеческой любви. Знаем мы и самую высочайшую из них – это любовь к Богу. Мы знаем, хотя, может быть, и редко переживаем, возможность любви даже к врагам своим. Все это переживается как некое чувство, нам же нужно уразуметь источник его, что оно есть, для того чтобы оно легло в основание поставленной перед нами задачи духовной жизни.
Чувство любви к Богу есть стремление к самосовершенствованию путем теснейшего соединения с Господом Богом.
Наше чувство любви к ближнему – это желание слиться духовно с ним. Другими словами, это есть таинственная способность и стремление человека к величайшему единству прежде всего с источником всякой жизни – с Господом, а затем со всем, что есть образ и подобие Его, т. е. с человеком, носящим в себе образ Божий.
Вот из этого источника, из этого таинственного стремления к полноте в единой жизни с Богом и всеми людьми, т. е. к жизни в Церкви, и проистекает это чувствование возвышеннейшего состояния любви. По этому поводу мы имеем нечто в Слове Божием, там говорится:
«Бог есть любовь» (1 Ин. 4, 16). – «Всякий, любящий Родившего, любит и Рожденнаго от Него» (1 Ин. 5, 1).
В другом месте апостол говорит:
«Возлюбленные! если так возлюбил нас Бог, то и мы должны любить друг друга» (1 Ин. 4, 11).
В Евангелии от Иоанна читаем:
«Как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга» (Ин. 13, 34).
В Деяниях Апостольских об этом состоянии полного единства говорится:
«У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа» (Деян. 4, 32).
В Евангелии от Иоанна читаем:
«Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино» (Ин. 17, 21).
А ведь Бог есть любовь; тайна Пресвятой Троицы есть тайна любви, соединяющей, составляющей Единое Существо Божие. И мы, в этой заповеди Христовой, становимся сопричастниками этой Божественной любви, этой тайны Пресвятой Троицы.
Так вот, из этого источника, из таинственной глубины, где раскрывается, как высший идеал недосягаемого совершенствования, раскрывается полнота единства любви Божественной, и проистекает чувство любви. Какие-то скрытые, бессознательно действующие законы этой же содержащей все в единстве любви Божией заключаются в самой природе.
Святой Василий Великий, с истинным даром благодатного уразумения Божественных тайн, по этому поводу написал в «Шестодневе» следующее:
«Целый мир, состоящий из разнородных частей, Бог связал каким-то неразрывным союзом любви в единое общение и единую гармонию, так что части, по положению своему весьма удаленные одна от другой, кажутся соединенными посредством симпатии».
Т.е. он видит во всей вселенной неосознанный нравственный закон любви, лежащий в основе вообще всякого бытия.
Вся вселенная связана в единую гармоничную жизнь, Божественный дух любви влит в самое бытие вселенной, которое есть не что иное, как союз любви. У человека это становится высочайшим идеалом, осознанным законом бытия его, бесконечной задачей его совершенствования, где этот союз любви и симпатии раскрывается и вырастает до Богосовершенствования. Вот поэтому чувство любви, которое сознаем мы в себе как некий Божественный дар, и кладем мы в основу закона жизни, закона бытия, ибо Господь все содержит Божественной любовью, все объединяет Собой, все Собой проникает, все делает единой Церковью. Потому и сказал апостол Павел о любви, что любовь никогда не перестанет:
«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знамения упразднятся» (1 Кор. 13, 4–8).
Любовь не перестанет, потому что она переживет земную жизнь, потому что она содержит единство не только этого изменчивого бытия, но она будет содержать единство бытия вечного.
Когда мы говорим о любви как основе жизни, основе бытия, мы больше, чем при какой-либо иной проповеди, чувствуем себя «гласом вопиющего в пустыне» – потому что любовь, как сознанный закон жизни, не приемлется миром. Мир избрал иной закон, мир избрал закон тления и смерти, закон разделения и разложения. Путаясь, выбиваясь из сил, чтобы преодолеть это тление и разделение, люди создают видимость единства – внешнее единство, которое ничего не объединяет и ничего не содержит; оно, это внешнее единство, противопоставляется внутреннему единству любви.
Напоминание, и проповедь, и утверждение Божественного закона любви также неприемлемы для мира, как проповедь вечной жизни и бессмертия. Люди совершенно сознательно отказались от Бога, люди совершенно сознательно отказываются от своего Богочеловеческого достоинства, и посему они не могут не отказаться от того, что есть основа вечной жизни, они не могут не отказаться от любви Божественной.
Но мы верующие, как мы можем не строить всю нашу жизнь на началах любви, которой содержится, утверждается бытие мира?
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Каждую неделю мне приходится причащать больную, признанную врачами безнадежной. Каждую неделю я сижу около ее постели, и мы ведем беседы о смысле жизни. И я, каждый раз, чувствую, что идет какая-то непостижимая, но ясно ощущаемая борьба за эту душу.
И когда у постели чувствуется веяние смерти, то хочется противопоставить этому дыханию смерти какое-то высшее утверждение жизни и спасения. Не жизни земной, не продолжения этого все равно недолгого, временного бытия, а вечного, нетленного, истинного, бессмертного.
Раба Божия София умирает, едва начав жить, с каждым днем тает она на глазах, но в этой телесной оболочке все светлеет, все утверждается, все крепнет бытие вечное.
«Буду ли я жива?» – «Будете, будете».
Кто дерзнет брать на себя предсказания о земной жизни?
Но утверждаем истинное бытие и дерзаем утверждать даруемое Господом спасение.
Освобождается, освобождается тяжкими испытаниями, скорбями и болезнями наш дух от всевозможных обольщений и порабощений. Бойтесь в духовной жизни бесовских наваждений; в духовной жизни, непременно, надо знать своего врага. Духовная жизнь строится под всевозможными нападениями вражескими, и плох тот воин духовный, который небрежительно относится к изучению вражеских козней. Мы должны строить наш внутренний мир, зная не только те основания, на которых он строится, но должны строить его и зная те опасности, которые ему угрожают, эти опасности и есть обольщения бесовские.
Вот мы слышали в житии преподобного Памвы, как его хотели рассмешить бесы, которые сделали вид, что они запряглись и везут перо, и как они кричали: «Помоги нам, помоги нам!»
Изобразили бесовское смешное зрелище.
И засмеялся Памва, никогда не смеявшийся, и возрадовались бесы, что они рассмешили его. И сказал им Памва:
– Вы не рассмешили меня, я не рассмеялся, а посмеялся над вами, что вы даже пера не можете свезти.
Бесы бессильны, они сильны лишь нашей слабостью.
Бесы бессильны, потому что они ложь от начала до конца. Ложь, бессильная сама по себе, имеет такую могущественную силу над нами обольщениями своими.
Вот этих-то обольщений и надлежит нам бояться в духовной жизни, обостряя свой внутренний взор для того, чтобы распознавать их. Самое страшное обольщение бесовское – это то, каким нам показывает бес мир, как он его принаряжает, в какие блестящие костюмы он облекает его, как он его расписывает. И когда смотрит человек, не освободившийся от этого обольщения, ему все кажется там таким пышным, нарядным и увлекательным.
Это и есть обольщение страшной мирской ложью. И когда спадет с очей человека бесовское обольщение, и он увидит разнаряженный, культурный мир таким, каков он есть в действительности, увидит душу этого мира, какой страшный, непривлекательный, злой, грязный, поганый увидит он мир. Обольщение бесовское касается не только прикрас мира, оно касается и нашей внутренней жизни. Посмотрите на людей, обольщенных этим бесовским наваждением, которое закрывает душу человеческую от собственных внутренних очей человека. Какой представляется им душа здоровой, устроенной, как будто бы все в ней прекрасно, все благополучно, а они просто не видят ее перед собой. И когда их кто-нибудь спросит, как они живут, – они ответят, сколько они получают на службе, ответят, какая у них квартирная площадь, скажут, может быть, о тех или иных семейных обстоятельствах, но душу свою они не видят. И если спадет с их очей это бесовское обольщение и они начнут присматриваться к внутренним движениям своего сердца, они ужаснутся, увидев, какая это все была ложь. То, что думали они о своей жизни, и какое у них на самом деле грязное, засоренное, разбитое, поганое сердце.
И, вглядываясь в свою душу без этого бесовского обольщения, закрывающего службой, квартирной площадью и прочими внешними обстоятельствами жизнь внутреннего мира человека от него самого, когда это обольщение кончится, каким предстанет перед собой человек разбитым, запутавшимся, опустошенным, неустроенным, несчастным. Но не только внутренний мир подлежит этому бесовскому обольщению.
Наши внешние отношения все запутаны этим же наваждением бесовским. Бес постоянно нас мутит, постоянно наговаривает, он постоянно плетет сети озлобления, разложения, разделения между людьми, он все представляет как правду, как истину, тогда как он весь неправда, весь ложь. Мы погибли бы в этом обольщении, если были бы отданы лишь своим собственным силам.
Но к великому нашему утешению, к великой радости нашей, мы вовсе не брошены на произвол судьбы, а над нами все время действует Божественный Промысел. И если действие Божественного Промысла иногда и заслоняется от нас этим же наваждением бесовским, то это не значит, что он перестает действовать.
Когда мы поддаемся здесь бесовскому наваждению, мы воистину делаемся бессильными в этом страшном мире всевозможных кошмарных обольщений бесовских. Есть некий путь, который непременно приведет человека к освобождению от этого наваждения бесовского, который есть истинная дорога туда, где исчезают все обольщения, как при свете исчезает мрак, это путь, о котором мы всегда благовествуем и на который так трудно встают верующие, разумею путь молитвенного делания. Слышал фразу, искренне, от сердца сказанную: «Лучше бы мне камни таскать, чем молиться, вот, как трудно мне себя заставить». – Да как же не трудно-то, когда здесь на руках и ногах как путы висят препятствующие молитвенному деланию невидимые наши враги и темные силы. Когда ты хочешь камень поднять, как бы он ни был тяжел, тебе никто не помешает, а здесь, за этот маленький камешек твоего молитвенного делания цепляются и не пускают тебя страшные враги твоего спасения. Тут все у них пущено в ход: и твои телесные немощи, и твои всевозможные житейские неотложные заботы, и твоя рассеянная мысль, воспоминания, чувство окаменелости сердца, и уныние, и просто «позабыл», все здесь пустит враг в ход, лишь бы только ты не встал на этот путь, ибо он знает, что как только ты встанешь на путь молитвы, конец этому царству лжи и обмана. Как только ты встанешь на этот путь, так и обнаружится весь обман бесовский, ибо откроется перед тобой, что есть истинный мир, что есть твоя душа и какой истинный путь спасения. Как же бесу не бояться, что он, прикрывшийся и кажущийся таким прекрасным, вдруг будет увиден таким, каков он есть на самом деле.
В молитве утверждается такое отношение к миру, каковым оно должно быть. Надо непременно полюбить молитву и надо не только в своем воображении или пожелании, а на самом деле, на самом деле взяться за нее и устраивать, не откладывая, молитвенную свою жизнь.
Не всем в семнадцать лет суждено лежать на смертном одре, но эта страшная тяжба со смертью, которая происходит у одра семнадцатилетней девушки, будет у одра каждого из нас, и то, как нам будет суждено пережить час смертный, зависит от того, как мы проведем свою жизнь.
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Я слышу за окном разговор. Говорят два голоса. Я знаю, что мужской голос принадлежит молодому человеку, служащему в галантерейном магазине, а женский голос – старушке, матери его жены.
– Ты что думаешь, – говорит мужской голос, – это небо?
– А что же?
– Это сгущенный воздух. Вот вас так попы и обманывают!
– Слышишь гром, ты небось думаешь, что Илья-пророк катается?
– А что же такое?
– Это электричество. Вот вас так попы-то и обманывают!
Старушка огорченно говорит:
– Мы умрем – к Господу пойдем, а вы куда?
– Мы никуда, да и вы никуда, потому что никакой вечной жизни нет. Это все попы выдумали.
Вот этот случайно донесшийся до меня разговор слышится сейчас по всей Руси. Почти смешно, совершенно ни с чем не сообразно, но этот «сгущенный воздух», о котором где-то вычитал молодой человек, и это «электричество» победоносно разрушают в простых сердцах истины веры.
«Сгущенный воздух, а не небо» – это безграмотная фраза. Но молодой человек говорит ее, торжествуя победу над обманутой в своей вере старушкой. Если бы я мог его спросить (но ведь он никогда не придет сюда), какое отношение к истинам веры имеет то, что гром происходит от электричества? Конечно, он не ответил бы на этот вопрос, но разве ему это важно?.. Он убежден, что поймал обманщика-попа, разоблачил его.
Воистину почти смешной разговор, но над ним можно и заплакать. Ибо что значит вот этот «сгущенный воздух» и «электричество»? Это страшно много значит. Это значит погибшая для спасения душа. Наука ли повинна в этом? Наука ли отнимает веру? Сколько раз уже мы возвращались к этому вопросу, и надо ли вновь здесь свидетельствовать, что серьезное, настоящее образование вполне уживается с верой, что истины веры лежат совершенно в другой плоскости, чем научное знание, и поэтому если не сделать передержки, наука никогда не сможет разрушить веру.
Но самое страшное – это не слова, а тон, в котором они говорились, это тон радостного торжества. Можно подумать, что человек торжествует победу, доставляющую ему какие-то необычайные блага. Насмешка дьявола в том и состоит, что он заставляет людей вырывать из себя самое лучшее, самое святое, самое радостное, что есть в них, и вместо того чтобы привести их при этом ужасном деле к слезам отчаяния, к величайшей тоске, он вселил в них веселье, дал им чувство, как будто бы здесь достигнуто что-то необычайно приятное для людей. Но что же достигнуто?.. Кто-то говорил, ты будешь жить вечно. Это мечта, фантазия, несбыточная греза… На миг допустим, что это так, но здесь есть чему радоваться, здесь есть от чего прийти в восторг, здесь понятно ликование: ведь ему говорят о бессмертной, вечной, блаженной жизни. Но вот говорят человеку: «Ты проживешь несколько дней, месяцев, лет, умрешь, сгниешь – и больше ничего». Откуда же здесь веселие? Откуда здесь торжество? Чего же торжествовать, что ты только ни для чего не нужное соединение вещества, которое разрушится, и живой человек превратится в гниющее тело. Откуда же здесь взяться торжеству, если человек не впал в безумие?
Человеку говорят, Господь Бог содержит всю вселенную, Он дает высший смысл бытию вселенной и каждому отдельному человеку, Он ведет людей ко спасению; жизнью руководит разумная высшая сила, Промысл Божий.
Это – мечта, это – греза, это – несбыточная фантазия… Но есть от чего торжествовать, есть от чего прийти в восторг! Это понятно: разве не величайшая радость, что есть высший смысл бытия вселенной, что есть Господь, Который ведет нас ко спасению и дает нам жизнь.
Но вот говорят, никакого Бога нет, все это пустяки; живете во зле, в грязи, в мерзости, умрете, сгниете, и больше ничего не будет. Как можно эти страшные слова произнести торжествуя и веселясь?
Можно быть неверующим человеком, но совершенно нельзя понять, как можно быть веселым неверующим человеком?
Надо тогда плакать, плакать день и ночь, в постоянном сознании полнейшей бессмысленности человеческого существования. Тогда нужно постоянно быть в тоске, что кто-то над тобой сыграл ужасную шутку, вложив в тебя какие-то неясные стремления к безусловному добру и истине и потом все это свел к куску разлагающегося тела.
Можно быть неверующим человеком, но тогда нужно носить в своем сердце неизбываемую, постоянную тоску.
Можно быть неверующим человеком, но нужно иметь достаточно честности и смелости сказать, что вы, верующие, – счастливейшие существа, что ваша вера есть мечта, но мечта, отнять которую – значит отнять самое лучшее, что у человека есть.
Вот если человек домучается до того, чтобы так сказать, он будет уже на грани между неверием и верой.
Бесовское наваждение, царящее в мире безбожия, в том и состоит, что люди торжествуют, веселятся и чувствуют себя победителями оттого, что убили в себе самое лучшее, что было в их душах.
Когда смотришь на толпу людей, наряженных, накрашенных, веселых, возбужденных, идущих по этой жизненной дороге так, как будто бы они действительно знают, зачем и куда идут, и подумаешь, что все это люди неверующие, разве не чувствуешь ты себя как в доме сумасшедших? И когда приходит на исповедь мать и говорит со слезами, что сын ее перестал верить, ты как бы видишь, что вот еще один занемог и пристал к толпе безумных. Наше чувство скорби о потерявших веру особенно сильно потому, что мы-то ведь знаем, что вера не мечта, не греза, а самая святая истина и при этом истина, дающая человеку счастье, радость, мир, покой, смысл жизни, и что все это отнимается пустой, фельетонной фразой о «сгущенном воздухе и электричестве».
Когда подумаешь обо всем этом, есть от чего страдать и плакать, видя человеческое неверие.
Много всяких мудреных и ученых опытов и исследований сделано над составом материи. Химия и физика и целый ряд других естественных наук исследуют и изучают природу, но что такое жизнь, как было и есть, так и навсегда останется для этих исследований тайной. В этом чувствовании жизни заключается самая непоколебимая основа нашей веры в бессмертие и загробную жизнь. Надо почувствовать внутреннее течение, самый внутренний состав того, что есть жизнь, то, что содержится в твоей собственной душе, созданной по образу и подобию Божию. Для того, чтобы стать верующим человеком, для этого не нужно знать мудреных доказательств бессмертия, нужно лишь широко открыть свое сердце для этого чувствования жизни и тогда твой внутренний бессмертный мир предстанет перед тобой в такой несомненности, твое тело, материальное твое бытие представится тебе до такой степени явно иным началом, чем этот открывшийся тебе внутренний мир твой, что не понадобится никаких логических и научных для веры в бессмертие доказательств.
Тогда никакие пустые слова о «сгущенном воздухе и электричестве» не смогут отнять у тебя «этой» великой драгоценности – веры, которая есть не «поповский обман» и не несбыточная греза, а самая несомненная, самая непоколебимая правда.
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
В Москве умирает великий пастырь, настоятель храма во имя святых Адриана и Наталии, о. Александр Стефановский.
Я только что был у него, и мне хочется начать свою сегодняшнюю беседу с этого всю душу наполняющего впечатления.
Я знал о тяжкой, смертельной болезни о. Александра – у него рак желудка – и пришел к нему проститься. Я не знал, пустят ли меня. Я часто бывал у него и раньше, когда возникали какие-либо сомнения, когда сам не мог решить какого-нибудь сложного вопроса, именно у него можно было найти всегда благодатный, истинно духовный ответ. Но на этот раз я пришел не за этим, я шел проститься с ним. И когда я вошел в его комнату и увидал его, лежащего на постели, перекрестившегося, как всегда, при начале разговора и едва внятным голосом приветствовавшего меня, я почувствовал, что здесь уже совершается Таинство смерти. Но что же услыхал я и что я увидел? Я увидел счастливейшее лицо, как будто бы человек испытывал не страшные предсмертные страдания, а как будто бы перед ним открывалось нечто до такой степени радостное и светлое, что невольно отражалось и на его лице. И сказал он мне:
– Прошу ваших святых молитв, а когда умру, я весь в руках Церкви, прошу вас тогда особенно молиться о моей душе, – и дальше, после большой паузы, прибавил:
– Я своим сказал, Господь нас так любит, что всегда делает для нас самое лучшее, и если я умру, зачем же вам плакать, ведь это все из любви ко мне Господом делается, и самая смерть моя из любви Его ко мне.
Почему я сейчас вспомнил и почему я сейчас заговорил об этом? Я все время думаю об этих словах и все время испытываю необычайное чувство, как будто бы в этот-то страшный момент церковной жизни сказано какое-то самое нужное мне слово, хотя я уже ни о чем не спрашивал своего старца. Это слово о Церкви. Так устроить свою душу, чтобы в самых тяжких физических страданиях испытывать такую радость, такой мир, такую любвеобильность, такой покой, такую веру, такое упование, для этого нужно не только быть самому великим духом человеком, но нужно жить жизнью Церкви.
Вне Церкви нет истинного христианства и вне Церкви нет полноты истинного спасения. Да и в природе являет Себя Господь, и, созерцая жизнь вселенной, видим черты Творца Небесного, но полнота откровения дана в Слове Божием. И в нас заложены черты добра, и мы есть образ и подобие Божие, но достигнуть полноты спасения можно не этими своими хорошими чертами души, а вот этой полнотой благодати Божией, содержащейся в Церкви.
Когда задают вопросы о том, можно ли спастись язычнику, который совершенно не знает о Христе, можно ли спастись людям, которые ничем не виноваты в том, что они не знают Церкви и христианства, это все праздные, ненужные, казуистические вопросы, ибо Господь распорядится так, как нужно с каждой человеческой душой. Но нам, нам-то открыто, что спасение лишь в истинной Церкви. Вот это нас касается, и это повелевает нам не безразлично относиться к тому, пребываем ли мы в истинной Церкви или нет. Ибо здесь идет речь не о каком-либо желании или нежелании нашем, каком-то капризе – это нам нравится, а это не нравится. Здесь идет речь о единственно важном в жизни земной человека – придет ли он через эту земную жизнь свою ко спасению.
Потому и вопрос, в истинной ли мы Церкви, имеет для нас не кабинетный, отвлеченный, а самый жизненный, самый важный для нас смысл, и непременно мы должны решить его, если не избираем сознательно пути погибели.
Вот потому в древней Церкви, когда это ощущалось всеми, так строго стоял вопрос о том, что требуется от членов Церкви, чтобы они могли считать себя принадлежащими к ней. Тогда не было такого положения, что верующие точно какое-то одолжение делают тем, что они не отпадают от Церкви. Тогда Церковь не ставила вопроса – хочешь ли ты исполнять то или иное, а категорически требовала исполнения своих законов.
Церковь не послабляла своих требований из-за того, что это трудно для понимания или исполнения, она возвещала истины, которые должны принять верующие, чтобы быть членами Церкви, и ограждала себя самыми строгими, самыми решительными мерами, отлучая от Церкви, запрещая в священнослужении.
Мы живем в эпоху возрождения Церкви.
Эти слова могут казаться странными, как, в самом деле, в эпоху торжествующего безбожия говорить о церковном возрождении?! Но это именно так. И потому строгость в требовании исполнения церковных законов также возрождается.
Это не черты характера того или иного отдельного пастыря – строгость, суровость, обязательность церковных законов, а это есть дух церковной современности.
О. Александр был любвеобильнейшим человеком, который никогда не возвышал голоса и который мне теперь сказал фразу, залившую меня краской стыда. Он просил у меня прощения и прибавил:
– Ведь я, иногда, позволял себе возражать вам.
Так он чувствовал свое великое смирение. И что же, разве о. Александр считал для себя или для своей паствы возможным нарушение церковных законов, церковных правил?
Разве он, по существу, не так же сурово и требовательно относился к этому? И разве там, где это касалось истин Церкви, он не так же дерзновенно и открыто всегда свидетельствовал о них? Возрождается этот суровый дух православия, который должен ограждать его чистоту. Все это невольно связывается у меня со впечатлением моего прощания.
Мне думается, ведь проверка: зачем и как жил человек, это – его смерть. Не то есть проверка, как мы живем, не думая о часе смертном, как мы смеемся, как мы отдаемся всевозможным страстям, какие мы испытываем удачи в жизни, как мы ликуем, забывая о смерти – все это суета, все это пройдет.
Настоящий ответ в прожитой жизни дается в смертный час. И нельзя выразить словами с достаточной полнотой того чувства, которое испытываешь, видя вот такую приготовленную к вечной жизни душу человеческую. Это могла сделать одна Церковь благодатью Божией. Никогда самый хороший от природы человек не будет в состоянии так встретить смерть. Для этого надо быть в Церкви, а для этого надо знать, где истинная Церковь, для этого нужно пребывать именно в этой истинной, Святой, Соборной, Апостольской, Православной Церкви, где совершается Таинство Евхаристии, ибо оно, это великое и страшное Таинство, совершается лишь в одной истинной Церкви.
Не отдельные грехи человека страшны, самое страшное – это отпадение от Церкви. Мы говорим: «Согрешиша, но неотступиша». Вот это свидетельство о грехе, но не об отпадении, оно и важно для нас. Врагу нашего спасения всегда хочется нас погубить нашими страстями и грехами, но в единый час может человек покаяться и вновь омыться благодатью Божией в Святой Церкви; окончательная гибель наступит тогда, когда он уйдет из Церкви, когда он уже явится отрезанным, «не на лозе». Поэтому враг так и старается исторгнуть человеческие души из истинной Церкви.
Какие же признаки истинной Церкви? Как нам ее узнать?
В Святой истинной Церкви, в той, в которой является полнота благодати Божией, где совершается святое Таинство Евхаристии, и в которой можем мы спастись, в этой Церкви исповедуются те догматы, которые исповедуются Православной Церковью. В этой Церкви соблюдаются те правила Церкви, которые созданы и переданы нам Святыми Отцами. В этой Церкви существует преемственная, законная, истинно церковная власть. Никакое повреждение догматов недопустимо, никакое самочинное повреждение правил Церкви недопустимо, никакое самочинное захватывание церковной власти недопустимо.
Если Святую Церковь постигают какие-либо испытания, то вот эти три ее основания всегда должны быть незыблемыми в ней.
Ни ради чего нельзя повреждать догматов, ни ради чего нельзя отрицать устава, ни ради чего не может быть приемлема незаконная церковная власть. Может возникнуть очень много трудных обстоятельств в Церковной жизни, могут и бывали в истории Церкви страшные времена, когда отпадали от истинной Церкви даже Патриархи. Грехи могут быть прощены, но отпадение от Церкви – оно является грехом к смерти, является отпадением от самого источника спасения.
Так надлежит утвердиться в своем внутреннем отношении к Церкви Христовой. Нужно проникнуться твердой уверенностью, что только в этой истинной, Православной Церкви может быть достигнуто спасение, и каждый должен со всей строгостью следить за чистотой Церкви Христовой, быть как бы на страже Православия, чтобы здесь не погрешить ни в каком отношении. Здесь нужно много терпения, здесь нужно много спокойствия, здесь нужна мудрость и главное – упование на благодать Божию.
Все это с такой полнотой имеет умирающий пастырь.
И сегодняшнюю беседу свою я как бы говорю в его память.
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
О чем же в преддверии Великого Поста можно говорить, как не о посте и молитве?
Пост и молитва – два крыла духовной жизни, два крыла, подрезанных у современного христианского общества мирским мудрованием. Говорить о посте всегда трудно. Трудно говорить не тогда, когда сказанное тобой противоречит понятиям мирским, мы чувствуем такую крепкую невидимую стену, отделяющую нас от жизни мирской, что для нас не составляет затруднений, когда мы чувствуем, как сказанное нами расходится с понятиями и чувствованиями тех, кто живет за этой стеной. Но трудно бывает говорить о том, что встречает противодействие в самой нашей церковной среде. Эта трудность и побуждает постоянно возвращаться к вопросу о посте и келейной молитве.
Сколько недоразумений, сколько возможной суеты поналегло на вопрос о необходимости поста!
Ведь когда теперь, с Божьей помощью, понемногу восстанавливается постничество среди рядовых христиан, то это встречает не меньшее недоумение в среде верующих, чем в среде неверующих. – «Вы постничаете?» – Этот удивленный вопрос задают вовсе не всегда безбожники, его совершенно так же задают верующие люди. Для них как будто бы дело решенное, что пост должен быть понемногу изъят из церковного употребления.
Никогда этого не будет, ибо никогда в церковной жизни не прекратится жизнь духовная, а без постничества никакой духовной жизни быть не может.
Можно только поговорить о духовной жизни, а если хоть чуточку от слов перейти к делу, так сейчас же и понадобится пост. Говорить о ненужности поста может только тот, кто даже и не пытался поставить себе вопрос о жизни духовной, как цель и задачу жизни. Пока вопрос о посте будет вопросом кабинетного порядка, вопросом академическим и отвлеченным, могут быть споры, могут быть сомнения, но как только пост станет вопросом не отвлеченным, а действенным средством нашего внутреннего устроения, так мы и перестанем и спорить и сомневаться.
В самом деле, неужели такая строгость в требовании поста Церковью, такой строгий устав, такая ревность о посте подвижников – все это было во имя какой-то отвлеченной буквы закона? Не ясно ли, что такое великое значение, такое громадное место в жизни Церкви, которое уделено посту, – все это не из требования отвлеченной буквы закона, а из самого существа духовных потребностей человека.
Сколько раз указывалось мною на ту причину, которая вызывает это недоумение у православных христиан в вопросе о посте, – недоумение, зиждущееся на том, что обычно повседневная христианская жизнь почти совершенно слилась с обычной повседневной безбожной и мирской жизнью.
Только в самое последнее время все наши тяжкие испытания и переживания вновь создали стремление к оцерковлению нашей повседневной жизни и, отсюда, к решительному разделению между жизнью мирской и жизнью Церковной. Но обычно все же жизнь вне храма, если взять наше отношение к людям, наше отношение к скорбям, наше отношение к материальному благополучию, наше отношение к обидам, к клевете, взять эту общую нашу мирскую жизнь повседневную, то окажется, что она так совпадает с жизнью людей неверующих, что явилась весьма пагубная мысль: для того, чтобы жить так, вовсе не требуется никаких постов.
Да, верно, для того, чтобы жить так, как они живут, – не требуется, совершенно не требуется!
Если вы хотите продолжать жить так же, и не нужно поститься!
Если вы хотите на всякое слово отвечать зуб за зуб, если вы хотите за каждую обиду отвечать обидой, если вы хотите устраивать свои мирские дела, решительно ни с чем не считаясь, через все перешагивая, думая только о своем благополучии, словом: если вы хотите жить так, как допускает жить безбожный мир, – не поститесь. Ешьте все и в Великий Пост, ешьте все и в Страстную Седмицу; какое может быть воздержание!?
Но ведь вы так жить не хотите! Вы так живете лишь по своей немощи, по своей слабости!
Мы так мучаемся: почему у нас не хватает сил жить так, как должно, почему мы делаем злое, которого не хотим, а доброе, что хотим, не делаем? Почему не смиряется наш дух, почему не хватает достаточно смирения перенести обиду, почему у нас все так же, как и у безбожников, хотя мы веруем?!
Вот тут-то мы и узнаем, что одной из причин является нарушение нами поста. Духовник, принимающий исповедь, как никто знает это ужасающее положение вопроса о посте.
Ведь здесь он видит людей наиболее церковных, наиболее сознательно вставших на путь жизни духовной. Уже нет сомнений в вере: их посещают лишь как мимолетные, проходящие, бесовские мысли, уже чувствуется необходимость в частом причащении, уже сознается высокое христианское достоинство, уже нисколько не смущают насмешки и недоумения окружающих людей, все, как будто бы, благополучно. И вот вопрос о посте. В ответ слышатся слова страшные: «Разрешите мне, батюшка, в пост есть молочное!» – «Вы больны?» – «Нет». – «Почему же?»
Ответы бывают разные, но всегда неудовлетворительные. Матери заботятся о здоровье своих детей, как бы они не заболели от этого. Взрослые смущаются: хватит ли у них сил провести пост, у иных на этой почве семейные разногласия, – много всякого! Но за всем этим все время чувствуется: да потому это, что в глубине души не веришь в пост.
Один человек сказал мне: «Если бы меня спросили, зачем ты постишься, по совести сказать, я ответил бы: для Вас!» – т. е. для меня, для о. Валентина!
Но в глубине души нет веры, что пост является движущей, не всегда сознаваемой силой, но могущественнейшей силой в деле нашего духовного устроения.
Ты не заметишь, почему у тебя в душе расстройство, ты сам не осознаешь, но вот загляни в творения Святых Отцов и там ты найдешь объяснение: там тебе будет сказано, что пост есть первая ступень духовной жизни, что дальнейшие достижения на пути духовном всегда связаны с твоим подвигом постническим.
Так велико значение этого подвига постного, тесно связанного с подвигом молитвенным. Ибо это есть два крыла, и если одно перебито, то другое, если и будет стремиться поднять человека, не сможет.
Истинный пост немыслим без молитвы. И молитва невозможна без поста. Молитва у нас немощная не только по причине нашего внутреннего неустройства, нашей внутренней растрепанности, она у нас не в порядке еще и потому, что мы ею не занимаемся как определенным делом, требующим выучки. Молитва как сердечный порыв, молитва как минутная настроенность, под впечатлением каких-либо жизненных переживаний: горя, нужды, сомнений, внутренних борений, страстей, – все это молитва ценная, имеющая великое значение, но это не есть твой капитал как постоянная некая драгоценность, твоей душой уже приобретенная.
Только та молитва есть капитал, которая делается привычным состоянием твоего духа. Но для того, чтобы стяжать такую молитву, нельзя ждать, когда найдет на тебя настроение, и иметь суетную мысль, что пока такого настроения нет, то и молиться чуть ли не грешно, ибо это будет молитва одними устами.
Молитва требует дисциплины, настойчивого труда над нею, постоянного, ежедневного, неотступного и смиренного. Только при таком систематическом уходе и настойчивом труде, с Божией помощью, постепенно человек приобретает дар молитвы. Как велико значение ее в духовной жизни, об этом мы много говорили и много еще раз будем говорить. И ныне мне бы хотелось обратить ваше внимание на одну сторону этого значения молитвенного делания. Все мы сознаем большой недостаток нашей жизни, заключающийся в разделении нашей жизни Церковной и жизни домашней. Получается для многих страшная двойственность жизни: пришел в Церковь – здесь особый мир, чистый, радостный. Здесь святые угодники, здесь молитва. Пришел домой – там все другое: сутолока, крики, брань, ссоры, неприятности, – словом, мирская жизнь. И никак не соединит человек в своей душе Церковь со своим, там, в миру, душевным состоянием и как ни силится, – не надолго хватает у него вынесенного из храма.
Если он имеет возможность бывать в Церкви часто, ежедневно или почти ежедневно, он все-таки так часто глотает здешнего свежего чистого воздуха, что может кое-как дотерпеть в миру до следующего посещения Храма; но те, кто бывает раз в месяц или реже, у тех и вовсе не хватает силы сохранить церковную свою настроенность в миру. Молитва келейная, домашняя, – она и есть не что иное, как перенесенный вами отсюда туда как бы маленький Храм, если вы хотите продолжать церковную жизнь и там в миру, уйдя отсюда, – вы, непременно, должны и там у себя создавать молитвой свой храм Божий. Страшная наша духовная слабость – заключается в отсутствии церковного духа в нашей повседневной жизни. Но он никогда у нас не явится, пока мы не восстановим во всей полноте пост и келейную молитву.
Все эти размышления я имею побуждение высказать в преддверие Великого Поста.
Как мы ни легкомысленно живем, но мы все же живем лучше в Великий Пост, как мы ни мало постимся, но все-таки лучше всего постимся в Великий Пост, и как мы ни плохо молимся, все-таки лучше всего молимся в Великий Пост, и было бы так прекрасно, если бы это улучшение наше в Великом Посту в нашей жизни и в смысле исполнения Поста, и в смысле создания нашей молитвы не прекратилось бы с окончанием Поста и наступлением Пасхи, а продолжалось бы и вошло в нашу жизнь.
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
В Великом Посту все время перед нашим умственным взором стоит Голгофа, все время в церковных Богослужениях, в церковных песнопениях и молитвах, в наших коленопреклонениях, во всем настроении Великого Поста содержится это чувство Голгофы.
Для человека нужно что-то напоминающее ему о высшем, чтобы он не потонул в повседневной мирской жизни. Нужно нечто помогающее, что бы его подымало и давало ему силы все время чувствовать «главное» в жизни, а «главное» только то, что соединяет человека с Господом, что дарует ему спасение, что ведет его к жизни вечной. В нашей повседневной жизни самый большой грех – наше крайнее легкомыслие, наше небрежение к этому главному.
Как часто человек задумывается о смысле жизни лишь тогда, когда Господь пошлет ему какое-нибудь тяжкое испытание, и он, как бы силою обстоятельств приведенный к необходимости осмыслить свою жизнь, начинает хоть сколько-нибудь думать о главном.
Но мы, считающие себя верными, также нуждаемся постоянно в помощи, чтобы помнить о вечности, иметь мысль о спасении, страшиться напрасно, бесполезно для дела спасения проводить время.
Ведь если бы человек всегда перед собой держал этот вопрос о вечной жизни и если бы он видел, как мало дней дано ему для того, чтобы себя приготовить к вечной жизни, – каким бы ему показалось безумием, что он это малое разбрасывает и разбрасывает совершенно без всякой пользы для дела своего спасения.
Великий Пост – великий наш помощник. Святая Церковь здесь благодатными силами своими нас подымает из праха мирского, возводя нас на Голгофу, тем самым наш дух освобождается от приковывающих нас к земному праху цепей.
Был когда-то много раз повторявшийся спор о славянском языке, т. е. спор о том, надо ли переводить Богослужение на русский язык? Как всегда кажущееся истиной для нашего мирского рассудка при более глубоком уразумении вопроса оказывается совсем не истиной, – так и здесь. Вопрос, кажущийся столь простым и ясным для многих, думающих, что славянский язык – это есть какая-то старина и пережиток и что просто не хватает смелости признать очевидную истину, что лучше молиться на всем понятном языке, – этот вопрос совсем не так прост. И такое его решение совсем не истина, а глубочайшее заблуждение. Богослужение должно совершаться именно на славянском языке, на древнем языке. Причина такого утверждения ясна для тех, кто решает вопрос не на основании мирских размышлений, а на основании духовного опыта. Этот духовный опыт показал людям, что язык разговорный, на котором ведутся наши мирские разговоры, перенесенный в Богослужение, влечет за собой мирские воспоминания, и наша мысль, и без того блуждающая невесть где во время молитвы и занимающаяся своими мирскими делами, от этого мирского языка при Богослужении еще более уносится в сферу чисто мирских забот.
Этот духовный опыт показал далее, что славянский язык является совершеннейшей формой для выражения молитвенных состояний.
В вопросах веры не так важен рассудок, как вся совокупность душевных сил, уразумевающих эти истины, так и в молитве важны вовсе не дословный перевод и знание каждого слова, а полнота и совершенство формы, вмещающей все содержимое.
Так вот, когда был этот спор, говорили, что простой русский человек ничего не понимает из того, что слышит в Церкви на славянском языке. Один русский писатель, возражая на это, сказал: «Каждый простой русский человек знает молитву Ефрема Сирина, а это значит – знать все».
И воистину, в молитве Ефрема Сирина, столь настойчиво повторяемой в наших Богослужениях великопостных, если мы всмотримся и вдумаемся в каждое ее слово, раскрывается самое существенное, что надлежит знать нам. И вот, когда ныне мы обращаемся к вопросу, что нам напоминает Святая Церковь в дни Великого Поста потребного для жизни и спасения, – мы невольно мыслью обращаемся именно к этой молитве.
«Господи и Владыко живота моего!» – т. е. Господи и Владыко моей жизни! – вот уже это одно слово: Владыка жизни моей – оно сразу нас ставит в должное отношение к жизни, в то отношение к жизни, которое совершенно непонятно, совершенно безумно для людей безбожных, которые воображают, что они есть те строители, которым надлежит устраивать и свою жизнь, и жизнь других. Здесь провозглашается совершенно иной принцип, который человек исповедует и утверждает владыкой жизни своей не для себя, как лже-царя, а Господа, как Владыку своего. Далее у этого Владыки Господа человек начинает испрашивать, чтобы Господь и Владыка жизни не дал ему: духа праздности, уныния, любоначалия и празднословия.
«Дух праздности» – это дух той внутренней лености нашей, которая объясняется нашей душевной пустотой, это обленение – общее состояние безбожников, ибо они вовсе не живут жизнью духовной, они всегда находятся в состоянии внутренней пустоты, которое, если не заполнять его мирской мерзостью и суетой, заставляет испытывать страшную скуку и тоску. Ибо если у безбожника отнять светские и мирские развлечения, если отнять то, что кажется чрезвычайно важным, а на самом деле совершенно ни для кого не нужным делом, которое он в большинстве случаев делает, вертясь, как белка в колесе с утра до вечера, если все это отнять у него, – то ничего, кроме пустого места, в душе не останется. Но и верующие, уже чувствующие, уже знающие, уже видящие некие проблески начинающейся внутренней жизни, – и они страдают этим обленением духовным, когда после малейшего напряжения, малейшего труда в деле молитвы, в деле изучения Слова Божия, в деле изучения Святых Отцов, словом, всего того, что составляет духовную жизнь – ему хочется поскорее отдохнуть в привычной мирской суете.
И когда иной раз на духу спрашиваешь человека, кающегося в том, что он не может долго молиться: «Неужели вам не надоела мирская жизнь, неужели вы не чувствуете потребности от нее отдохнуть?» – как этот вопрос застает человека врасплох!
Так вот эта леность, вот эта праздность!
А за нею, как ее родной брат, следует и уныние. Ибо как же не унывать человеческому духу, если он уже коснулся, уже требует небесной пищи и вместо этого получает лишь пищу мирскую, не пригодную для питания души?
И человек, испытывающий какое-то движение души к высшему, чувствующий, что он уже не может удовлетвориться мирской жизнью, где люди пьют, едят и все устраиваются, все устраиваются и неизвестно, когда начнут жить, когда человек все это уже уразумел и уже не может так одурачивать себя, чтобы ему эта ни для чего не нужная жизнь казалась зачем-то нужной, и в то же время у него от лености нет сил приобрести то новое питание для этой проснувшейся в нем духовной жизни, – он и начинает тогда впадать в уныние: ослабевают, опускаются руки.
«Любоначалие» или властолюбие. Не только цари властвуют над другими, но и самые маленькие люди иногда чувствуют себя царями, одержимыми этой отравляющей их страстью владычествовать над другими.
«Празднословие» — разве мы не утопаем в нем? – разве есть у нас чувство, что за каждое праздное слово мы дадим ответ Богу? Разве мы думаем когда-нибудь, какое таинственное, какое великое дело есть наша речь, наше слово, и разве мы употребляем его именно для того, для чего оно дано человеку, – разве не разбрасываем мы его без всякой нужды, без всякой цели с тем легкомыслием, с которым мы проводим всю свою жизнь?
А сквернословие, кощунство, осквернение, опоганивание уст?
«Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему».
«Целомудрие» – это есть то, что мы просим у Господа как драгоценнейший дар, ибо может быть ни в чем не повинен так человек, как в грехе блуда.
Святые угодники, великие подвижники все силы, данные им, посвящали молитвенному деланию.
А мы расточаем их, расточаем с малых лет, с юных лет, а потому иной раз, прожив половину, а то и больше жизни своей, начинаем чувствовать, какое страшное опустошение произвело в нас это прошлое наше нарушение целомудрия. Желая оправдать себя, человек всячески послабляет столь трудно и без того побораемую в нем страсть, давая утвердиться такому злу, которое вырвать потом бывает не под силу человеку.
«Смиренномудрие» – смирение, так презираемое в миру. Дьявол восстал на Бога, вообразил себя равным Ему, он был низвержен с небес, он не стал смиренным, – он остался исполненным гордости и в своей гордыне дерзнул приступить с искушениями к Самому Господу Иисусу Христу. Этот гордый дьявол царствует в миру: мир весь во власти гордыни, в миру все исполнено самоутверждения, мир поклоняется силе, мир пресмыкается перед силой, мир боится силы, – сила в миру ценится как нечто, имеющее высочайшее значение. Эта сила, ценимая в миру, – мерзость перед Господом, и такая мерзость, которая в ничто превращает все труды подвижников! Достаточно при самых ревностных подвижнических трудах, чтобы этот дух гордыни овладел человеческим сердцем, как все делается бесполезным, все превращается в ничто – вся жизнь, все труды, все подвиги окажутся не имеющими никакой цены перед Господом. Смирение, предаваемое осмеянию в миру, оно является одной из величайших добродетелей перед Господом.
«Терпения» просит молящийся. Вот в чем мы все так нуждаемся! Прежде всего, мы не имеем терпения, проходя наш жизненный путь. Мы до такой степени нетерпеливы, что если, считая себя богомольными, не получим то, что просим в своих молитвах, ропщем и в полнейшем ослеплении начинаем считать себя как бы обиженными и обманутыми Господом. Мы нетерпеливы в наших болезнях, нетерпеливы в наших скорбях, нетерпеливы в нужде, нетерпеливы во всем, что составляет нашу земную жизнь.
Но не в этом только главное наше несчастье – мы нетерпеливы еще и в духовной жизни.
Приснопамятный иеросхимонах старец Анатолий всегда говорил: «Никогда не торопись».
Мы всегда торопимся в духовной жизни. Нужно так приступать к работе, как будто бы ты делаешь это дело навсегда, – вот буду до скончания своих дней исполнять молитвенное правило, реши так – спокойно продолжай, не считай дней, сколько ты этим занимаешься, не подсчитывай, не пора ли видеть плоды трудов, не смущайся, что ты как будто бы их не видишь, не думай, что ты никуда не двигаешься или не так трудишься, – надо вооружиться великим терпением, упованием на Господа в деле духовной жизни, – только тогда это приведет к благим благодатным результатам.
И просит далее молящийся – «духа любве».
Трудно говорить о любви к людям в такие времена, как наше время, когда при посадке в трамвай человек человеку готов наступить на горло, когда в каждой квартире ад, когда у людей безумная злоба друг на друга и не только среди безбожников – довольно нам все сваливать на них, но и среди верующих, когда первый попавшийся пустяк воспламеняет наш гнев, каждое ничтожное обстоятельство может вызвать совершенно дьявольское состояние духа. Но именно теперь и надо молиться о духе любви.
«Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь».
Эта молитва о том, чтобы Господь дал нам силу видеть наши грехи, – это не напрасная молитва.
Наименование грехов мелких имеет относительный смысл: не убивал человека, не обманул его, не украл у него – словом, не совершил «большого преступления», а грешил грехами мелкими, повседневными, как у всех.
Но мы, верующие, должны иные мерки применять к своим поступкам. Мы должны видеть свою жизнь при свете высших Евангельских требований. Вот об этом-то и молится человек, прося, чтобы Господь дал ему силу узреть его прегрешения.
И в заключение: «Не осуждати брата моего».
И воистину в заключение! Ибо этот грех до такой степени всеобщ, до такой степени неуловим, до такой степени неискореним, так наполняет душу, что, кажется, нет никаких сил избавиться от него, – мы просто захлебываемся в этом постоянном осуждении и злословии друг друга.
«Не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь».
Этим словом заканчивается молитва. Вручая себя воле Божией, просматривая всю свою жизнь и прося, чтобы Господь помог отрешиться от всех видов зла и стяжать истинный дух добра, человек произносит восхваление Господу.
Так вот что нам хочет вложить в сердце наше Святая Церковь, когда нам предлагает молитву Ефрема Сирина.
Если бы наша жизнь хотя сколько-нибудь соответствовала словам этой молитвы, и они остались у нас в сердце, как бы тогда вся она изменилась!
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Десятого марта управляющим Московской епархией епископом Алексием запрещена общая исповедь.
Это событие великого церковного значения.
Как упорно, как настойчиво велась борьба за общую исповедь! Какие ведомые и неведомые препятствия встречали на своем пути защитники православной, частной исповеди, знает один Господь.
В это воскресенье, после литургии, нами будет отслужен благодарственный Господу Богу молебен о прекращении церковного бедствия. Но мне хотелось бы еще раз разъяснить вам, от какого бедствия избавляет нас воспрещение общей исповеди, чтобы радость была полной, чтобы можно было бы каждому из вас, молясь и благодаря Господа за это избавление, всем сердцем участвовать в этом благодарении. В акте, воспрещающем общую исповедь, говорится:
«Мы вступили в спасительный Великий Пост. В эти дни верующие особенно стремятся в храм для молитвы и для очищения грехов в Таинстве покаяния».
И далее предлагается пастырям быть терпеливыми в слушании грехов, чуткими к пониманию страданий исповедующихся, не забывать, что за каждую душу, которая приходит к духовнику, он даст ответ перед Богом. А потому предлагается не формально относиться к великому делу исповеди, а вложить в него свою душу. Колеблющихся укрепить, сомневающихся убеждать, слабых поддержать, отчаивающихся ободрить, падших поднять, озлобленных обласкать, – предлагается против каждой болезни найти духовное врачевание. И далее, указывая, что в последнее время стала практиковаться так называемая общая исповедь, епископ Алексий просит отойти от этой формы покаяния, т. к. в обычной обстановке пастырской деятельности общая исповедь недопустима, что пастырь должен взять на себя труд побеседовать с каждым духовным сыном в отдельности. «В наступающую четыредесятницу никто да не дерзнет через общую исповедь принимать покаяние своих духовных детей».
Что же самое страшное в общей исповеди, и отчего мы избавляемся с ее запрещением?
Здесь мы вновь возвратимся к вопросу, о котором часто беседуем и будем беседовать, – разумею обмирщение церковного общества, церковной жизни.
Не говоря уже о том, что общая исповедь повреждала самое существо Таинства, что она нарушила церковные правила – словом, являлась вопиющим беззаконием, она наносила смертельный удар духовничеству, т. е. главному средству оцерковления человеческой жизни. И в самом деле. Наряду со всеобщим распространением так называемой общей исповеди было тяготение, как бы в противовес этому, к установлению совершенно иных отношений между пастырем и духовными детьми, иных, чем это установилось обычно в приходских церквах, как бы монастырский, старческий дух проникал в эти отношения.
Пастыри стремились рассмотреть исповедь не только как разрешение грехов, но как духовное внутреннее руководство теми душами, которые приходят на исповедь.
Чувствовалась необходимость этого в тех условиях, в которых ныне приходится в миру спасаться людям. Чувствовалось, что нельзя на год оставить человека, чтобы он через год пришел исповедовать грехи, ибо за год без всякой поддержки, без всякого присмотра человеческая душа слишком отдается во власть мирской стихии, подвергается слишком большим опасностям, и посему только постоянное, бдительное руководство духовного отца может помочь в этих условиях жизни мирской не растерять, не рассеять, не погубить своей души.
Все понимающие, что в теперешней церковной жизни должно быть положено именно такое водительство духовное, не могут без ужаса относиться к общей исповеди, как смертельно угрожающей духовничеству. Всякая неправда тем страшней, чем она больше имеет видимости добра.
Общая исповедь имела эту видимость. Как, в самом деле, было не соблазняться общей исповедью, не считать ее чем-то положительным, видя, как плачет епископ, совершающий общую исповедь, и как плачет вся церковь, исповедующая его!
Какое умилительное зрелище! Какое покаяние!
Можно ли это сравнить с частной исповедью, когда не только поплакать, а и перечислить грехи свои часто не успевает исповедующийся? Какое видимое превосходство над частной исповедью.
Много и другого можно указать положительного в общей исповеди, соблазняющего и тех, кто ее вел, и тех, кто на нее приходил.
Ну, а духовничество-то, ну, а душа-то человеческая?
Допустим даже искренне поплакала о грехах, хотя этот всеобщий и постоянный плач всегда подозрителен, ибо очень трудно плакать человеку наедине о своих грехах и гораздо легче поплакать, когда плачет вся церковь. Но допустим, допустим.
Где же у этой души духовный отец, где же у него тот, кто руководит его душою, кто не только заставил его поплакать, но кто разобрался в его душе, кто мог взять его за руку и повести за собой? Ведь для того, чтобы установились должные отношения пастыря и духовного сына или духовной дочери, они непременно должны соприкоснуться духовно лицом к лицу, где же это возможно, как не на исповеди?
Общая исповедь, как нарушение основы духовничества, была явлением угрожающим. Последнее и самое сильное средство в деле нашего церковного воспитания пропадало, исчезало и совершенно сходило на нет. Ведь недаром же доходило дело до того, что сторонников частной исповеди начали называть «еретиками» и говорили, что они идут против «всей Церкви», значит – общая исповедь представлялась, по некоему наваждению, как принятой всей Церковью.
Обмирщение – это есть то, чего мы должны бояться, как духа Антихриста. Если мы представим себе самочувствие христианина в тот момент страшный, который нам раскрыт в Слове Божием, в момент, предшествующий последним временам, то нам станет ясным, сколько требуется благодатных сил от Господа, чтобы устроять, чтобы сохранить и веру, и церковность свою в тех условиях, в которых тогда будет протекать жизнь верующих людей.
Это будет эпоха, когда будет торжествовать безбожие, когда будет страшное нравственное растление, когда мирская стихия решительно захлестнет собой мир. И вот остаются верующие, остается Церковь, всеми презираемая, всеми в миру осмеиваемая, всеми попираемая во прах, – какое самочувствие должно быть тогда у этих немногих людей, которые будут объединяться в Святой Христовой Церкви?
Какая будет у них вера, какая будет у них сила духа, какая у них будет любовь, какое будет у них тогда оцерковление жизни!
Гонимая Церковь, презираемая миром, будет блистать высшей, духовной красотой.
Нам неведомы времена и сроки, неведомы и нашим детям, может быть, не доживут до них и наши правнуки, может быть, многим поколениям суждено ожидать последние времена. Но мы знаем, и это нам дано знать, что приближается это страшное время.
И в этом движении к последним временам все, что является обмирщающим нашу жизнь, все есть некое дыхание антихриста.
Посему и всякое торжество православия, всякое уничтожение в нашей церковной жизни обмирщающего начала должно нами восприниматься как великое торжество правды Христовой.
Вот в этом-то смысле значение запрещения общей исповеди – это истинное торжество православия.
Как же нам не возблагодарить Господа, Который от нас отвел эту страшную церковную беду!
Аминь.
Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Вчера мы слышали Великий Канон, весь проникнутый чувством раскаяния, весь проникнутый чувством ничтожества земной суеты, чувством стыда за ту плотскую страстную и грязную жизнь, которой отдается человек на земле.
В четверг святая Церковь будет праздновать Благовещение – благую весть о спасении мира, о рождении Господа Иисуса Христа. В четверг вечером будет совершаться заупокойная всенощная в память Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Тихона. В пятницу за всенощной мы услышим Похвалу Богородицы. Вот эта пятая неделя Великого Поста невольно обращает нашу мысль к постоянному и основному вопросу о жизни и смерти.
Отношение к смерти чаще всего страдает двумя крайностями. Или размышление о смерти человека приводит в состояние болезненного уныния, он начинает везде и во всем чувствовать дыхание смерти, он не может смотреть на людей, все ему представляется покойниками, он не может и на себя смотреть, и ему самому кажется, что он уже видит себя лежащим в гробу. Это дух антихриста. Другие. Боясь беспокойства, стремятся просто забыть о смерти.
Человек отмахивается от этих размышлений, пока есть возможность, пока не встал вопрос о какой-либо тяжкой болезни. Если и мелькает иногда мысль о смерти, такой человек старается поскорее от нее избавиться, как от мрачной мысли, от которой чем скорее избавиться, тем лучше. А если она все же навязчиво возвращается помимо его воли, он считает себя почти больным и обращается к доктору, жалуясь, что он стал неврастеником.
Назад: Протоиерей Валентин СвенцицкийПротоиерей Валентин Свенцицкий Монастырь в миру. Беседы о духовной жизни
Дальше: Проповеди в храме святого Николая Большой Крест 1927 Г
