ГЛАВА 9

 

1.

 

Он не спал ни минуты, и ему кажется, что больше он не заснёт никогда. Стоит закрыть глаза — и он увидит тот единственный глаз, глядящий из разрушенного лица Пея. Джек был полицейским и не раз видел, во что можно превратить человеческое тело, — слишком много раз. Но он успел проникнуться симпатией к довольно застенчивому человеку, скрывавшемуся за короткими остротами и фокусом со стрелой сквозь голову. У этого человека было сердце.

Вопросы останутся на потом. Первый: как, во имя Иисуса — или Джейсона, если угодно, — Киннестон и Спекхоффер попали сюда? А Джек знает, что это были они. Второй: чем они взорвали Депо и конюшню? Каким-нибудь срединномирским подобием переносных ракетных установок? Джек не сомневается, что среди остатков техники Древних встречаются и такие вещи. Страшно подумать, что подобное оружие оказалось у психа вроде Киннестона. Джек даже задаётся вопросом: если география Америки и Срединного мира приблизительно совпадает, почему теперь он перескакивает в Небраску, хотя в детстве американским отражением Эллис-Брейкс был Спрингфилд, штат Иллинойс. Впрочем, ответ на этот вопрос он, кажется, знает.

Но сейчас всё это неважно. Как говорила мать, сейчас ему надо молоть другой овёс. Во-первых, он посреди глуши и должен исходить из того, что повозка и припасы сгорели вместе с конюшней. Но важнее другое: нужно что-то сделать с Пеем. В светлеющем небе уже кружат крупные птицы — местные стервятники-плунджи. Однако сперва, если Джек вообще намерен выжить, необходимо сделать ещё кое-что.

Я не выживу, если эти дети вернутся.

Ему не нравится эта мысль, но он знает, что так и есть. У Киннестона и Спекхоффер как минимум одно мощное оружие, а может, и несколько. У Джека нет ничего, потому что они забрали его пистолет. Украли его пистолет. И тут вместе с горем по Пею — а как там Мэри в Перниле? — в нём впервые шевелится ярость. Джек рад ей.

Мёртвая лошадь — Ранг. Из живота торчит обугленный кусок дерева, вокруг застывает лужа крови. Похоже на доску из взорванной конюшни. Джек думает, что Пей, возможно, услышал приближающийся двигатель, а огни видел наверняка. Зачем он выпустил лошадей, Джек не понимает, но выпустил. А потом взорвалась конюшня.

Джек идёт обратно по своим следам к пологому подъёму, на котором оказался после возвращения из Тейлор-Сити. Голден Бой там, пьёт из родника. Джек цокает языком, не зная, чего ждать, но большой паломино подходит — возможно, надеясь получить яблоко.

— Посмотрим, здоровяк, — говорит Джек и проводит рукой от шеи к боку.

Находит несколько царапин и вытаскивает из груди Голден Боя довольно крупную щепку, но больше повреждений нет. Похоже, всю удачу лошадь забрала себе. Джек вдоволь пьёт из ручья, потом моет руки. Выбора нет. Они покрыты сажей и почерневшими хлопьями кожи Пейтона Орвилла.

Лошадь идёт следом к телу Пея. Несколько плундж уже приземлились и клюют обнажённую кожу. Джек бросается на них, размахивая руками, и птицы взмывают прочь. Он поднимает тело, надеясь, что Голден Бой сможет его нести, но паломино шарахается назад, ржёт, дико косит глазами. Поэтому Джек сам несёт Пея к единственному уцелевшему зданию — длинному сараю с бесполезным поездом и разлагающимися батареями. Приходится несколько раз останавливаться и отдыхать, но Джек не оставит Пея птицам… или зверям, если они здесь есть, а он почти уверен, что есть.

В одном из проржавевших отсеков сарая Джек находит несколько инструментов. Отвёртку кладёт в карман. Оружие жалкое, но лучше, чем ничего. Есть ржавая лопата. Несколько мгновений Джек опирается на неё, положив лоб на предплечье и закрыв глаза. Теперь он устал — о да. И хочет спать — ещё как. Может быть, секунду-другую он будет видеть единственный глаз Пейтона Орвилла, секунду-другую думать: Я был уверен, что с ним всё будет в порядке, — а потом провалится на восемь часов в благословенное небытие. Может, даже на десять. Проснётся отдохнувшим, с ясной головой. Он пришёл за лопатой, чтобы похоронить Пея, но зачем? Какая разница — съедят его птицы или черви с жуками?

— Уважение, — говорит Джек.

Голден Бой, заглядывающий с дальнего конца длинного сарая, настораживает уши на его голос.

Джек повторяет:

— Уважение.

 

2.

 

По крайней мере земля за сараем маленького поезда мягкая, и Джеку удаётся выкопать приличную могилу. В одном из отсеков есть несколько кусков брезента, задубевших от времени. Верхнюю половину тела Пея он заворачивает в один, нижнюю — обожжённые почерневшие ноги — в другой. Затем засыпает тело рыхлой землёй; в этих самодельных погребальных пеленах оно странным образом напоминает тако. Джек произносит то немногое, что помнит из двадцать второго псалма. Заканчивает словами:

— Да пребудешь ты в доме славы во веки веков.

Так правильно? Или он скрестил псалом с песней Брюса Спрингстина? Джек слишком устал, чтобы тревожиться об этом, но не сможет уснуть, пока не посмотрит, уцелело ли хоть что-нибудь в конюшне.

Он отходит от сарая и свежей могилы; Голден Бой идёт следом. Через несколько шагов Джек оборачивается и показывает на могилу.

— Если увидишь святого Петра, Пей, расскажи ему, зачем курица пошла на спиритический сеанс. Чтобы узнать, что там, на Другой Стороне. Или спроси, что за красотка была с ним вчера. Он ответит: «Это не красотка, это моя жена».

 

3.

 

На дне шкафа с припасами, где нашлись куски брезента, Джек обнаруживает несколько изъеденных молью мешков. Несёт их к разбитым остаткам конюшни и чувствует запах, напоминающий пекарню Del Plata из его детства. Точнее, так пахло бы в Del Plata — где, по словам матери, пекли лучшие эмпанады в мире, — если бы она сгорела дотла в разгар выпечки. Это зерно, разумеется. Большая часть обуглена и бесполезна, прожарена насквозь, но несколько мешков взрывом отбросило в сторону. Они разорваны, однако Джек набирает овёс двойными горстями и ссыпает в один из мешков из железнодорожного сарая. Что-то тёплое упирается ему в шею. Голден Бой заглядывает через плечо. Джек раз двенадцать зачерпывает овёс обеими руками, затем поднимает мешок к морде лошади, словно кормовую торбу. Дно тут же распадается, и зерно высыпается на землю.

— Проклятье! — кричит Джек. — Проклятье, проклятье, проклятье!

Голден Бой нервно отступает. Остаётся либо смеяться, либо плакать, и Джек смеётся. Паломино возвращается и смотрит вопросительно.

— Давай. Ешь.

Голден Бой начинает собирать зерно губами, пока ветер не успел его разнести. Джек стряхивает немного сажи из гривы паломино и возвращается к руинам конюшни искать, что ещё можно спасти. Чем бы ни стреляли Киннестон и Спекхоффер, они угодили точно в Депо: оно уничтожено полностью, развалины всё ещё дымятся.

С конюшней чуть лучше, но ненамного. Джек находит несколько консервных банок — что внутри, загадка, этикетки сгорели — и полдюжины запечённых яблок. Ещё — спутанный ком старой кожи, оказавшийся уздечкой. Он распутывает её, вешает на шею и складывает немногие пригодные продукты в другой мешок, которому моль нанесла меньше вреда. К удивлению, дно держится. Джек, высоко поднимая ноги, выбирается из обломков и даёт Голден Бою одно из всё ещё тёплых яблок. Лошадь берёт его с трогательной осторожностью, и на мгновение Джек прижимается лбом к её шее. Затем идёт к боковой дороге, по которой они приехали к Депо, и видит свежие следы — похоже, от грузовика или крупного квадроцикла.

Он приседает. Когда начинает вставать, Голден Бой тыкает его в поясницу и сбивает на колени. Джек оборачивается, а лошадь на мгновение показывает зубы. Можно поклясться, что улыбается.

— Понял, что ты сделал, — говорит Джек и поднимается.

Да, — думает он, разглядывая следы. Это была какая-то машина в духе «Безумного Макса». Пей увидел огни на крыше и вышел. Лошади тоже вышли. Может, он хотел уехать верхом, а может, просто забыл закрыть двери конюшни. Неважно. Сначала они взорвали Депо, потом конюшню.

И не только. Ещё забрали пистолет Джека. Киннестон мог пристрелить Пея, прекратить его мучения, но предпочёл оставить страдать, чтобы не тратить пулю.

Гладя Голден Боя по шее, Джек говорит:

— Если догоню этих двоих, парня убью. Сначала выслушаю историю девушки, а если не поверю — убью и её.

Он хочет понять, куда поехали убийцы Пея. Спускается к дороге Пернил-Ривен, Голден Бой по-прежнему идёт следом, и опускается на одно колено. Не нужно быть индейским следопытом, чтобы увидеть: следы квадроцикла ведут обратно, к Пернилу. Кто бы ни сидел за рулём — вероятно, Киннестон, — он выжал газ до упора, по извечной подростковой привычке разбрасывая из-под колёс землю. Много лошадей под капотом, и обязательно надо было дать им пробежаться, правда, Рой?

Джек уже собирается вернуться к сараю, когда замечает блеск в жёстких сорняках у обочины. Поднимает приземистую стеклянную бутылку, похожую на Pom, но в этой была не «Кока-кола». Поднеся её к носу, чувствует запах пива. Купили или украли на американской стороне — если только в Ривене нет магазина 7-Eleven. Чуть дальше лежит клочок целлофана. Некоторые вещи при переходе не меняются, и это, похоже, одна из них. На брошенной обёртке по-английски написано Ritz. Джек нюхает и сразу понимает, что там было: крекеров с арахисовой пастой из придорожных магазинов он съел немало. Вспоминает, как Пей говорил: на Ritz всё вкуснее, даже если сверху навалить какую-нибудь гадость.

Эти двое каким-то образом перешли сюда и расстреляли Депо. Зачем? Увидели Пея? Решили, что он полицейский?

Джек не верит в это ни секунды. Скорее они просто бесились, взрывая всё, что попадалось на глаза. А потом… что? Крики обожжённого Пея привлекли внимание? Они увидели Голден Боя, ускакавшего от пылающей конюшни? Как бы то ни было, на своей машине они въехали по боковой дороге, увидели Пея, обожжённого и умирающего, забрали пистолет Джека и весело покатили дальше.

Надеюсь, ради Бога, констебль Дестри к ним готов: на своей машине они доберутся туда быстро.

Джек ничего не может с этим сделать. Как и с Пеем. Велика вероятность, что Дейл тоже мёртв — эти молодые дикари пленных не берут, — но пока нет тела, есть надежда. Джек возвращается к железнодорожному сараю. Рассыпает зерно для Голден Боя и набирает ещё воды из насоса конюшни, который всё ещё работает. Думает привязать лошадь, потом вспоминает, как Голден Бой сам ходил за ним с места на место, и не делает этого. Расстилает несколько мешков, ложится на тонкий матрас и накрывает лицо шляпой. Видит один пристальный глаз Пея Орвилла.

— Я думал, с тобой всё будет хорошо. Правда думал.

Джек засыпает.

 

4.

 

Когда он просыпается, уже середина дня. Он говорит себе, что продолжать путь слишком поздно, но знает: это чепуха. До темноты можно проехать немало миль, а после заката будет светить луна. Однако без пистолета что угодно (вомпи) может напасть на него или Голден Боя. И даже не это настоящая причина, по которой Джек решает провести ночь в сарае. На самом деле он боится, что где-нибудь по дороге к (разрушенному) Ривену, когда опустится темнота, найдёт в сорняках у обочины тело старого друга из округа Кули — просто ещё один кусок мусора, выброшенный подростками-убийцами, вроде обёртки Ritz. Сразу после Пея это было бы слишком тяжело — двойное горе. Но Джек достаточно долго служил полицейским, чтобы усвоить горькую житейскую истину: что бы ни произошло с Дейлом, оно уже произошло.

Он разводит небольшой огонь и отвёрткой пробивает пару банок. В одной дольки грейпфрута, в другой фасоль. Искать среди руин Депо котелок ему совершенно не хочется, поэтому, когда огонь прогорает до углей, Джек ставит банку с фасолью прямо туда. Пока главное блюдо греется, он съедает грейпфрут как закуску.

Голден Бой подходит и нюхает фасоль.

— Может, тебе это вредно, не знаю, — говорит Джек. Но Голден Бой теперь всё, что у него есть, — Зейн Грей назвал бы лошадь напарником Джека, — поэтому он даёт паломино горсть фасоли. Тот шумно её заглатывает.

— Больше не дам. Не хочу, чтобы тебя потом пучило. Иди поешь овса, который я рассыпал.

Словно понимая — а кто скажет, что нет, — Голден Бой выходит из сарая. Стоя в открытом торце, Джек наблюдает, как тот ест в густеющем вечернем свете. Закончив, лошадь возвращается и смотрит: Что теперь?

— А я снова посплю, — говорит Джек. — Последние дни были нервными. Постой на страже, хорошо?

Голден Бой идёт к концу сарая, словно именно это и собирается делать. Затем поднимает хвост и оставляет кучу.

— Понял, что ты сделал, партнёр, — говорит Джек и накрывает лицо шляпой.

В конце концов он засыпает.

 

5.

 

Во сне к нему приходит Пейтон — один глаз смотрит из обжаренного лица.

Ты сказал, со мной всё будет хорошо, — говорит он Джеку. Ты обещал.

Джек пытается объяснить, что в Срединном мире обещания ничего не значат, но изо рта вырывается только невнятный стон. Пей улыбается; почерневшие губы растягиваются, обнажая зубы, которые стали длинными и острыми.

Неважно, теперь я вомпи, — говорит он. Я выпью твою кровь, Джек, заражу её — и ты тоже станешь вомпи.

Джек просыпается в самой глухой яме предрассветья, дрожа от холода.

Голден Бой спит, засунув голову в один из пустых вагончиков маленького поезда.

Джек раздувает костёр обломками взорванного Депо и ждёт рассвета.

В какой-то момент Софи приходит и садится позади, чуть за пределами его поля зрения. Говорит, что всё будет хорошо.

Говорит, что Дейл, возможно, ещё жив, но Джек слышит по её голосу: сама она в это не верит.

И всё же её присутствие успокаивает. Прогоняет мысли о вомпи, которые крадутся к безоружному бывшему копписмену.

Белые лица, длинные зубы, красные глаза.

Наконец он снова засыпает.

 

6.

 

Следующий день жаркий, тени нигде нет. Голден Бой медленно бредёт по Ривенской дороге. Джек сидит на нём без седла, держится за светлую гриву паломино, обожжённый солнцем и одуревший от жары. По мере приближения к последнему городу перед Выжженными землями им время от времени попадаются заброшенные фермерские постройки. Некоторые разнесены взрывами, а остов старого силосного хранилища всё ещё дымится, словно гигантская сигара.

Киннестон и Спекхоффер, — думает Джек.

Он снова возвращается к вопросу, как этот пустынный пейзаж — всё ещё Эллис-Брейкс, полагает он, — мог соответствовать Спрингфилду, штат Иллинойс, на американской стороне, когда Джек был ребёнком, и округу Элм, штат Небраска, сейчас. Дело не в том, что география Срединного мира меняется — хотя, согласно историям, когда-то менялась. Дело в нём.

Они с Софи пришли в Дези много лет назад — не меньше пятнадцати, — и хотя Дези стоит на побережье Срединного мира, на американской стороне никакого побережья там нет. Если предположить, что география соответствует — а скорее всего, нет, — Дези оказался бы где-нибудь в Айове, почти равноудалённо от обоих океанов. Вот тебе и соответствие карт. Джек прежде почти об этом не думал: добывал то, что требовалось, чтобы БК оставался доволен, рядом была жена, и этого хватало.

После смерти Софи он начал ездить на трамвае в Пернил, всегда выходя, не доезжая до самого города, потому что не хотел никого видеть. Там у него было своё место — давно заброшенный фермерский дом, отправная точка для перескока в Хемингфорд-Хоум, Небраска.

— Я, — говорит он Голден Бою, пока тот мерно идёт вперёд, а Джек почти дремлет. — Всё это время дело было во мне. Я могу попасть куда захочу, если сумею увидеть.

Во Френч-Лэндинге — до Софи, до каннибала по прозвищу Рыбак — Джек и Дейл Гилбертсон стали хорошими друзьями, сблизившись, разумеется, благодаря полицейской работе. Дейл просил Джека рассказывать о работе детектива в большом городе; Джек в ответ расспрашивал Дейла, как служится полицейским на берегах Миссисипи. Дейл поделился планом рано уйти в отставку и перебраться в родной городок своего дяди в Небраске.

Больше никакой полицейской работы, — говорил Дейл, блаженно не подозревая, что его Ка пойдёт за ним как тень — как, собственно, Ка и положено. Никаких больше драк в «Тэпруме», никакой крови и внутренностей после субботних аварий на шоссе 35.

Он показывал Джеку фотографии дома дяди на Уиллоуби-стрит. Фотографии городка, словно сошедшего с экрана романтической комедии шестидесятых: на улицах — одни счастливые белые люди. Фотографии газетного киоска с книжным магазином, который Дейл надеялся купить. И один снимок, странно завороживший Джека: разрушенный амбар возле I-80, на единственной уцелевшей стене — реклама жевательного табака Mail Pouch. Именно на этом амбаре Джек сосредоточивался, когда хотел навестить старого друга и заодно выполнить поручение Янгблада.

Значит, перескок привязан к географии только тогда, когда я сам этого хочу, — думает он, покачиваясь на широкой спине Голден Боя. Иллинойс, Небраска — всё равно. Ты ведь всегда это знал, да?..

Голден Бой останавливается, и Джек едва не падает, в последний миг хватаясь за гриву. Лошадь недовольно фыркает — ей дёрнули волосы, — мотает головой, затем замирает. Они на небольшом возвышении. Древние провода, по которым когда-то, возможно, шло электричество — а может, насколько Джеку известно, идёт и сейчас, — провисая дугами, тянутся к пыльному городку внизу. Ближайший гелио разбит.

Добро пожаловать в Ривен, — думает он.

По мере приближения к городу грунтовая дорога сменяется растрескавшимся асфальтом. Покосившиеся, но ещё читаемые вывески гласят: ЕДА НАПИТКИ НОЧЛЕГ. Навстречу идут четыре фигуры в тёмно-синих одеждах. Капюшоны подняты. Джек предполагает, что они идут пешком, но движутся чуть быстрее, чем можно было бы ожидать при таком неторопливом шаге. Словно на самом деле плывут над землёй… а может, так и есть. Джек уже видел фигуры в таких одеждах. Дюжина пришла на похороны Софи и молча смотрела, как Джек стоял над её завёрнутым в белое телом, погружённый в медитацию, на кладбище Долгого Ветра.

— Манни, — говорит он, гладя Голден Боя по шее. — Лучше, чем вомпи. По крайней мере, надеюсь.

 

7.

 

Когда фигуры подходят ближе, их скорость наконец приходит в соответствие с шагами. Было бы заманчиво решить, что они всё время просто шли пешком, но Джек в это не верит.

Он спешивается. Голден Бой отходит к обочине и начинает обнюхивать редкие пучки травы, сорняки и дикие цветы. Когда Манни подходят, Джек прижимает кулак ко лбу и слегка кланяется.

— Приветствую вас, Манни Ривена. Долгих дней и приятных ночей.

Двое мужчин молоды, гладко выбриты — значит, не женаты. Третий бородат и уже немолод. Четвёртая — женщина, не просто старая, а древняя. Она подходит к Джеку и откидывает капюшон.

— Приветствую тебя, Джек из Америки, и пусть у тебя будет вдвое больше.

Джек удивлён, что они знают его имя, но не слишком: Манни — дальновидцы, мистики, способные — по слухам — путешествовать в другие миры, не теряясь в тёмном хаосе пространства тодэш. Джек верит не всем историям о Манни, но и не считает их выдумкой.

— Вы знаете, кто я, сэй, а я вас не знаю.

— Я Анда. — Она дрожащей рукой указывает на бородатого мужчину. — Это мой сын Джериман. Мои внуки, Пол и Андан. Мы клан Дипа из Ривена, пусть послужит тебе хорошо.

— И хорошо послужит, — говорит Джек. — Рад знакомству.

Он уже протягивает руку, потом вспоминает, что Манни не пожимают рук, и опускает её.

Анда снимает тёмные очки и протягивает их Джеку.

— Возьми. Для твоей головы.

До этого мгновения Джек почти не замечал головной боли от нестерпимого солнечного сияния над каменной пустошью.

— Спасибо, но нет. Они ваши.

Она продолжает держать очки, поэтому Джек берёт их и надевает. На мгновение члены клана Дипа становятся чётче, словно обретают большую плотность. От этих людей не исходит зла, — думает Джек. Только мир. Спокойствие.

Голден Бой подходит к молодым мужчинам. Те что-то шепчут ему, и лошадь опускается на колени, будто цирковая.

— Ты славный, — говорит Пол Голден Бою.

— Ты добрый, — добавляет его брат, лаская уши паломино.

Старая женщина протягивает руку Джериману, и тот откуда-то из складок своего балахона достаёт ещё одну пару тёмных очков. Джек знает: там множество карманов, а в них множество предметов, некоторые — священные.

— Ты пришёл ради друга, — говорит Анда, надевая новые очки.

Джек не спрашивает, откуда она знает. С тёмными очками на глазах он просто понимает: ей известно. И головная боль исчезла.

— Он здесь?

— Ты пришёл увидеть Глотку. То, что человек, которому ты служишь, называет Великим Ущельем. — Она добавляет, будто это не особенно важно: — Он взращивает червя, этот человек.

— Меня больше интересует Дейл. Мой друг. Он здесь? Он жив?

— Печаль, — говорит Пол.

Его брат Андан — наверняка названный в честь бабушки — повторяет то же слово.

Голден Бой снова поднимается и стоит между молодыми мужчинами, довольный тем, что его гладят.

— Что значит «печаль»?

— Пойдём с нами, — говорит Джериман. — Преломим хлеб и побудем вместе. Мы ждали тебя и должны многое рассказать.

 

8.

 

На окраине Ривена стоит давно закрытый углеперерабатывающий завод, над которым торчит лес дымовых труб, а перед ним — множество древних разваливающихся повозок. В кузове одной — высохшие трупы двух, а может, трёх донков. Изъеденный ржавчиной конвейер, ведущий в здание, покрыт пыльными кусками угля. Какие бы шахты ни снабжали завод когда-то, теперь они заброшены. В дальнем конце главной улицы несколько строений выгорели до основания, одно всё ещё дымится. В воздухе пахнет гарью.

Киннестон и Спекхоффер были здесь, — думает Джек.

В остальном город похож на многие другие трамвайные остановки, которые Джек видел во время поездок в Дези, Меджис и Дебарию: истощённый, разбитый, выдохшийся. Ривен — вернее, то, что от него осталось, — теперь анклав Манни. На главной улице Джек видит с десяток людей в синих одеждах, занятых разными делами; двое ведут повозки, запряжённые донками. Он вспоминает, как кто-то — не Софи — рассказывал ему, что Манни редко ездят верхом. Потому что хюмы сами звери, а зверю ехать на звере — значит совершать грех гордыни, который всегда и вечно предшествует падению.

Из уважения Джек ведёт Голден Боя в поводу. Особенно внимательно смотрит на ноги четырёх Манни, но теперь никакого парения нет — они просто идут. По крайней мере пока, — думает он.

Здесь есть лавки с высокими дощатыми фасадами, но открыты, похоже, только две. Одна, на углу Мейн и Три — хотя ни одного дерева поблизости не видно, — конюшня. Пол и Андан без слов уводят туда Голден Боя, и тот идёт без протеста, даже не оглядывается.

— Кажется, эта лошадь уже никогда не будет моей, — говорит Джек.

Он пытается пошутить, но Джериман смотрит серьёзно.

— Когда вернёшься из путешествия, о нём хорошо позаботятся. А вот Центра, где нам предстоит держать палавер.

Центра когда-то была каким-то муниципальным зданием — возможно, даже ратушей. Перегородки между кабинетами снесены, осталось одно большое помещение. Вдоль стен сидят мужчины и женщины, занимающиеся рукоделием. Другие, похоже, делают мебель, и у Джека возникает мгновенная забавная мысль с американской стороны: IKEA.

В центре комнаты — что-то вроде молитвенного круга; люди тянут единый низкий распев, который напоминает Джеку одинокий ветер в прерии. Поэтические мысли ему не свойственны, и он винит тёмные очки старухи. Они что-то делают с его головой. Что бы это ни было, Джек не возражает.

Анда высоко поднимает руки. Рукава опадают назад, открывая тощие дрожащие руки. Она не произносит ни слова, но участники швейного круга берут корзины, мебельщики — инструменты. Молитвенный круг — если это действительно молитва — одним словом завершает медитацию. Все выходят, склонив головы и подняв капюшоны.

Джериман приносит Джеку стул.

— Садись.

Но когда он сам и его мать, древняя как ископаемое, садятся на пол, Джек поступает так же. Анда одобрительно кивает.

Входят две молодые женщины; более светло-синие одежды до колен показывают, что они девы. Одна несёт поднос с керамическим жбаном и тремя чашками, другая — поднос с попкинами. Запах свежего хлеба заставляет желудок Джека заурчать. Джериман слышит и весело улыбается, показывая ровный ряд белых зубов.

Женщины опускаются на колени, склонив головы. Анда наливает из жбана и передаёт чашки.

Только три, — думает Джек. Они знали, что молодые парни не будут участвовать в палавере. Она знала — потому что она даш-дин, глава этого клана.

Напиток сладкий и куда питательнее консервированного мяса, похожего на Spam, которое он ел на обед. Попкины ещё лучше: внутри что-то вроде острого ветчинного паштета. Он берёт второй, потом — попросив прощения — третий. Анда и Джериман пьют, но не едят.

— Что вы знаете о моём друге? Его зовут…

— Нам ведомо его имя, — спокойно говорит старая женщина. — Как было ведомо твоё, Джек из Америки, и имя Пеймана, друга, которого ты похоронил у старой станции.

Она снимает очки, открывая глаза, которые когда-то, возможно, были голубыми, а теперь стали выцветшими серыми. Или это плёнка катаракты? Джек не может понять.

— А пока наполни живот. Сегодня останешься у нас, а завтра пойдёшь дальше.

И тут она — на этот раз уже не удивляя, а потрясая Джека — дрожащим высоким голосом нараспев произносит:

— Джек-Путешественник, старина Джек-Путешественник, далеко тебе идти, ещё дальше возвращаться.

Старый Джек-Путешественник допивает чашку и чувствует себя бодрее и живее, чем когда-либо за долгое время. Возможно, за многие годы. Во всяком случае, со смерти Софи. Он снимает подаренные старухой тёмные очки — уже знает, что они теперь его, — но резкая, почти божественная ясность никуда не исчезает. Джек берёт четвёртый попкин и без удивления видит: на подносе их ровно столько же, сколько было, когда молодые женщины вошли.

— Ты насытился? — спрашивает Джериман.

— Да. И благодарю вас.

Анда и Джериман вместе говорят:

— Да будешь ты сыт, да будет тебе хорошо, да будешь ты силён, да будет долог твой путь.

Джек знает эту формулу и знает, чем её закончить. Не словом аминь.

— Ка, — говорит он и делает знак радуги.

Они повторяют. Джек наклоняется вперёд.

— Мой друг мёртв? Скажите, прошу.

Мать и сын переглядываются. Джериман говорит:

— Нет.

Его мать говорит:

— Да.

Они снова смотрят друг на друга, потом на Джека и вместе произносят третье:

— И то и другое.

Джек не хочет понимать, но, кажется, всё равно понимает.

— Не надо, — говорит он.

Больше слов не находится, поэтому повторяет:

— Не надо.

Джериман говорит:

— У кланов есть поговорка, Джек: дружба, которой любовь положила начало, любовью должна и завершиться.

Анда накрывает ладонь Джека своей, и по его телу от макушки до пят пробегает нечто вроде удара — мгновенного, но глубокого.

— Истинная любовь, рождённая истинной дружбой, всегда заканчивается болью. Так было, так есть, так будет всегда. Боль, которую ты претерпишь, освободит его, но решать, действовать ли, тебе — дела кан-ко-дела.

Так было вечно.

— Он…

— Да, — говорит Джериман. — Вимпи.

Они говорят, что его старый друг Дейл стал вампиром.

Отправить