ГЛАВА 7

 

1.

 

— О господи! Боже милосердный!

Пей, похоже, больше ничего сказать не может. Джек его понимает. Он знает, что надолго вернуться в свой мир не способен: это было бы самоубийством — а после смерти Софи он всерьёз об этом думал, — но время от времени утрата обрушивается на него по-новому. На этот раз — названием романа Томаса Вулфа: «Домой возврата нет». Пей не обнаружил ни листка, ни неведомой двери, зато камень нашёл точно. Вернее, несметное множество камней.

Один из них он протягивает Джеку. На взгляд Джека, обычный булыжник, только с одного края ярко сверкает — солнечный свет превращается там в целую галактику цветов.

— Это то, о чём я думаю?

Джек слезает с букки, упирает ладони в поясницу и потягивается. Гладит обеих лошадей, потом подходит к Пею, который, похоже, поражён его неторопливостью. Конечно, Джек — и мальчиком, и взрослым — повидал в Территориях куда больше чудес, чем Пей, но приходится признать: такое ему встречается впервые.

Он берёт камень и поднимает к свету.

— Похоже на кварц.

— Нет. Точно нет. Однажды я гастролировал с одним парнем, Хайрамом Голдстайном. Он специализировался на еврейском юморе. Знаешь шутку про итальянца, ирландца и еврея, которые заходят в бар?

Пей тараторит. Джеку это нравится. Нравится видеть его взволнованным и полным энтузиазма, а не просто тревожащимся о Мэри.

— Нет. Рассказывай.

— Итальянец говорит: «Я устал и хочу пить, мне нужно вино». Ирландец говорит: «Я устал и хочу пить, мне нужен виски». Еврей говорит: «Я устал и хочу пить — должно быть, у меня диабет». На Борщовом поясе публика умирала, на Среднем Западе — не очень, деревенщина чёртова, но неважно. Закончили мы в нью-йоркском Holiday Inn, выступали перед рок-группой, которая носила на головах картонные бананы, но это уже другая история.

— Я бы с удовольствием её услышал, — говорит Джек.

Пей трясёт у него перед лицом камнем, пронизанным блёстками.

— Забудь про это, смотри сюда! Хай повёл меня к своему фетер — это значит «дядя». Огромный магазин в Алмазном квартале, на Сорок седьмой улице; мужик купался в деньгах. Вот у них бизнес, скажу я тебе. Он отвёл нас наверх и показал мастерскую. Большое помещение, молодые девушки сидят за длинными столами в лёгких топах — видимо, чтобы алмазы не прятали под одеждой. Что-то рассматривали под увеличением, полировали, оценивали — и ещё бог знает что. Я спросил, откуда берутся алмазы, и дядя прочёл нам целую лекцию — всё от начала до конца, от Африки до Нью-Йорка. Хайрам скучал, слышал это сто раз, а мне было интересно. И дядя показал нам целую кучу камней, точь-в-точь как этот. Точь-в-точь, Джек.

— Всё равно может быть кварц. В граните его полно.

Это одна из немногих вещей, которые Джек помнит из курса «Геология-1» в колледже — занятия в восемь утра, где бодрствовать ему помогало главным образом то, что сидевшая рядом девушка — старая добрая Венди Брикелл, в клетчатых сарафанах и всё ещё с брекетами — ласкала его рукой под партой. Большой любви там не было; она тоже просто пыталась не уснуть.

— Не гранит! Это кимберлит. Видишь ямочки на камне? Так и понимают, что настоящий. — Пей смеётся высоким дрожащим смехом. — Кварц — моя розовая задница!

Следующую милю или около того — а может, и дольше: этот участок Ривенской дороги совершенно прямой — повсюду вспыхивают огоньки, точки света такие же яркие, как отполированные зеркала гелио, а то и ярче.

— Может, это подделки, — говорит Джек. — Вроде фианитов?

Пей поднимает кусок камня размером с кулак — настоящий гранит. Берёт одну из сверкающих щепок света и проводит ею по камню. На граните остаётся царапина. На осколке величиной в четыре-пять карат — ни следа.

— Алмаз. Точно. Мы богаты, Джек! Мы сказочно богаты!

Джек с озадаченным весельем смотрит, как Пей падает на колени и ползёт по дороге, выбеливая брюки пылью, выковыривая камни с алмазами и набивая ими карманы. Зрелище и забавное, и удручающее. Джек возвращается к задку повозки, берёт пару яблок и наполняет жестяной таз водой из бочонка. Половину отдаёт Рангу, половину Голден Бою. Оба жадно пьют.

— Ты что делаешь? — возмущённо кричит Пей. Он уполз уже ярдов на двадцать. Карманы распухли, руки полны камней, пронизанных огненными искрами. — Помоги! Принеси один из мешков! Яблоки высыпи!

Джек не обращает внимания и даёт каждой лошади по яблоку. Его охватывает неимоверная усталость. Для миссии, до конца которой ещё так далеко, это дурной знак… если у неё вообще есть смысл, потому что Джек его не видит. А Большой Кахуна видит? Джек сомневается. Тот уже наполовину безумен. Червь растёт.

— Пей. Вернись.

Пей хохочет пронзительным кудахтаньем человека, в котором, возможно, тоже растёт собственный червь.

— Я богат, Джек-О! Если это действительно алмазы, в каждом кармане этих дурацких колючих шерстяных штанов у меня по миллиону долларов!

— Вернись.

Пей поднимается и возвращается. Несколько усыпанных алмазами камней выпадают у него из рук; он тут же подбирает их, а заодно прихватывает ещё парочку. Лицо грязное, глаза дикие. Джек вспоминает Фреда С. Доббса, одержимого золотом старателя из «Сокровищ Сьерра-Мадре».

— Откуда они взялись? Почему они здесь?

Джек хватает Пея за запястья и разводит ему руки. Камни сыплются на дорогу сверкающим — и, Джек признаёт, соблазнительным — каскадом. На мгновение он уверен, что Пей сейчас на него замахнётся.

— Не знаю, почему они здесь. Так же как не знаю, почему никто в баронии не изобрёл мороженое или заново не изобрёл электричество, которое работало бы постоянно. Кто поставил гелио? Кто такие Древние? Существует ли Тёмная Башня? Ты знаешь ответы хоть на один из этих вопросов?

Пей качает головой. Нижняя губа выпячена. Пот прочертил чистые дорожки по обеим пухлым щекам. Пей похож на переросшего ребёнка, который всё утро валялся в пыли по причинам, понятным только ему. На обиженного ребёнка, рассерженного тем, что сухой голос реальности прервал его игру.

— Или вот Иов. Бог спросил его: «Ты был здесь, когда я сотворил мир?»

— Звучит как одна из еврейских шуток Хайрама. И… ну и что?

— Если бы пришлось гадать, я бы сказал, что их положили сюда, чтобы отвлечь путника.

— Отвлечь от чего? И зачем?

Джек качает головой.

— Понятия не имею.

— Но если эти камни действительно с алмазами, это ничего не меняет: мы богаты!

— Может быть, в нашем мире. Не в этом.

Лицо Пея обвисает, словно внутри кто-то на пару оборотов ослабил все болты. Очевидно, об этой стороне вопроса он не подумал.

— Женщины здесь, в Территориях, носят украшения, — наконец говорит Пей. — Эта девица Янгблада, Дарри, вся сверкает каждый раз, когда у него приём или вечеринка с выпивкой.

— Бриллиантами?

— Не помню, чтобы именно ими, но…

— А хоть на одной женщине ты их видел?

Пей молчит. Нижняя губа выпячивается так далеко, что Джек острыми ножницами мог бы её отрезать — чик, и нет.

— Ценность драгоценностей определяется их относительной редкостью. А здесь, как видишь…

Джек обводит рукой сверкающую дорогу и не заканчивает. Незачем.

— В нашем мире… — начинает Пей и замолкает.

Для него — как и для остальных членов ка-тета семьдесят шестого — дороги назад нет. Если только, думает Джек, они не найдут другую работающую дверь. А та может привести куда угодно и в любое когда. Может быть, в Америку; может быть, в другую версию Америки; может быть, вообще в иной мир. Он вспоминает: если поставить два зеркала друг напротив друга и заглянуть в одно, возникает коридор отражений, уходящий будто бы в бесконечность. Вспоминает мысль, пришедшую ему под звёздами Небраски: есть и другие миры, кроме этих.

Но проблема не только в этом.

— Допустим, ты смог бы вернуться в своё где и когда и захватить с собой несколько алмазов. Остались бы они алмазами? Или превратились бы в кучку бесполезных камней?

— «Кока-кола» переходит без изменений, — говорит Пей, но теперь голос его звучит слабее. Джеку не нравится, что к Пею возвращается уныние, однако им нужно выполнить работу для Янгблада… а самому Джеку — проверить, что с Дейлом, пока не прошло слишком много времени. — Только бутылки меняются, не то, что внутри. И книги, которые ты ему приносишь, тоже.

Джек не объясняет, что книги после перехода в основном оказываются на Речи, хотя не все. Словно их кое-как переводит компьютерная программа. Вместо этого он показывает Пею коробочку с ржавым рыболовным крючком.

— На другой стороне это был телефон.

— Не верю я в эти карманные телефоны. Научная фантастика.

— Они существуют независимо от того, веришь ты или нет. А когда я был на американской стороне, то купил дорожную сумку для колы Янгблада. Здесь она стала мешком. Некоторые вещи переходят без изменений, но многое действительно меняется.

Ещё одна странность: когда-то одежда Джека менялась, а теперь — нет. Почему? Вопрос без ответа.

Пей стоит рядом с повозкой, опустив голову. Потом поднимает её, пожимает плечами и улыбается.

— Видимо, мне не суждено быть богатым. Только красивым.

С облегчением Джек хлопает его по плечу.

— Этим и довольствуйся. Теперь немного правь ты.

Они снова садятся в повозку. Пей встряхивает вожжами. Голден Бой и Ранг мерно идут вперёд.

— Не могу поверить. Мы катим по несметному богатству. По сравнению с этой забытой грунтовкой у чёрта на куличках алмазные копи Кимберли — жалкие пятицентовые автоматы.

Но ещё через пару миль сверкающих искр становится меньше, а ещё через несколько они исчезают совсем. Впереди под копытами лошадей поблёскивают только кусочки слюды. Или кварца. Алмазный квартал остаётся позади, и Джек снова просит Пея рассказать о Великом эксперименте Джорджа Элджина с перископом. Впереди много миль, а история поможет скоротать время.

 

2.

 

— Значит, хочешь все подробности? — В голосе Пея слышится веселье. — Ладно, постараюсь, но меня там не было. Был Райалл Коннорс, хотя обычно он говорит мало. Ты его знаешь.

— Сильный и молчаливый, — говорит Джек.

Он снова думает о вестернах, в которых мать снималась прежде, чем переключиться на радиоактивных монстров и щупальчатых тварей, выпущенных из подводных гробниц.

— Ага, но про это он рассказывал много. Думаю, ему нужно было выговориться. Чтобы всё пережитое не задушило его изнутри.

— Хорошо.

— Джордж был там — само собой, эксперимент-то его, — и Ларри Магрудер тоже.

— Прядильщик.

— Он самый. Райалл Коннорс разговаривает так, будто с него берут по пять центов за слово, а Прядильщик не закрывает рот.

— Верно, — говорит Джек, хотя думает, что Ларри по прозвищу Прядильщик наверняка понравился бы Софи. Проблема Софи — если это вообще можно назвать проблемой — состояла в том, что она видела в каждом лучшее, пока человек сам не давал ей повода изменить мнение.

Тем временем Пей замолкает. Джек уже собирается спросить, не задремал ли тот снова, когда Пей выпрямляется и говорит:

— У тебя бывает чувство, что этот мир отзывается эхом нашего? Как крик в горной долине? Наверное, звучит глупо, да?

— Вообще-то нет, — отвечает Джек.

— Джордж смог провести эксперимент потому, что Янгблад уехал на целую твелву.

В Срединном мире нет недель и месяцев, но твелва — слово, которым в Дези называют короткий промежуток времени, обычно от трёх до двенадцати дней. Если дольше — разумеется, вскидывают руки и говорят дела… что в таком случае означает: «кто знает?»

— Губернатор был в Меджисе с Хестином. На встрече с чем-то вроде Ассоциации скотоводов. Все там переполошились из-за наплыва овцеводов в Новый Ханаан — далеко от Дези, далеко от Меджиса и вообще не дело Янгблада, скажешь ты, — но боялись, что овцеводы двинутся на восток, к Спуску и Чистому морю. Скотоводы утверждали, будто овцы выгрызают траву до самых корней и оставляют огромные участки земли лысыми, как голова старого Айдена. Это напомнило мне так называемые войны за пастбища на американском Диком Западе. Скотоводы кричали, что овцы съедают всю траву, овцеводы обвиняли ковбоев в том, что те захватили воду и не пускают овец к лучшим пастбищам. Стрельбы было много.

Джек изумлённо смотрит на Пея.

— Что? Ты думал, я идиот, Джек?

— Нет. Просто не знал, что ты знаток американской истории.

— Люблю истории про Запад — подай на меня в суд.

— Я тоже любил. Читал «Дестри снова в седле»?

— Такая книга правда существует?

— Да. Макс Брэнд.

— Но шериф в Перниле…

— Он констебль. Но да. Та же фамилия.

— Эхо, верно? Из одного мира в другой.

— Коридор зеркал.

И думает: Ка.

— И это тоже. Так вот, эти ребята — овцеводы и скотоводы — уже готовились к собственной войне за пастбища. Сейчас всё немного успокоилось, договорились о каком-то компромиссе, но если не найдут долгосрочного мирного решения, будет беда. Понимаешь? Кеннит, как здесь говорят?

— Понимаю, — отвечает Джек. — Но если огнестрельного оружия мало, до чего всё может дойти?

— У Янгблада, думаю, есть кое-какой запас. И ещё что-то. То, что делает большой ба-бах. Неизвестно, сколько этого работает, но рано или поздно кровь польётся. И много, если никто не выступит посредником. А посредничество вряд ли входит в набор талантов Большого Кахуны, согласен?

— Не особенно.

— Главное, Янгблада не было, и ты знаешь старую поговорку: кот из дома — мыши в пляс. Джордж сказал Райаллу, что, по его мнению, Янгблад и Хестин лгут насчёт двери.

— В чём именно?

— Будто она ведёт только в Центральный парк 1976 года и только когда ею пользуется Хестин. Джордж называл это «мифом о волшебном зеркале». Он считал, что вернуться могут они все, и придумал способ доказать это. Знаешь, как Джордж говорит — словно профессор колледжа?

— Да.

— Он сказал: «Мы могли бы снова подхватить нить своей жизни и продолжить прясть». Рай ответил: «Ладно, показывай, что придумал». К тому времени с ними уже был Прядильщик. Рай пригрозил кастрировать его, если тот хоть кому-нибудь проболтается о том, что увидит или что они выяснят.

— Наверное, он не знал, что значит кастрация, — говорит Джек. Ларри Магрудер — далеко не самый острый инструмент в ящике.

— О, Райалл ему растолковал, — говорит Пей. — Сурово, по-дядюшкиному. Взял за плечи и посмотрел своими серыми, налитыми кровью глазами.

Джеку время от времени доводилось испытывать на себе этот серый, странно оценивающий взгляд, и теперь он кивает. На языке старых вестернов, которые Джек когда-то читал, Рай запугал Прядильщика. Наверное, сделать это было несложно.

Теперь Пей сидит прямее; алмазы временно забыты, хотя карманы всё ещё ими набиты и оттопыриваются. Он вошёл в режим рассказчика — а разве большинство стендап-комиков в сущности не рассказчики?

— Итак, они поднимаются в «Роузвуд». Там у него есть одна работница, понимаешь, о ком я…

— Баззи.

— Да, Баззи-Метёлка. Она встречает их у двери. Тощая — кажется, сильный ветер унесёт, — но дом у неё сияет от одного конца до другого. Столько комнат — одному богу известно, как она справляется всего с парой приходящих горничных, но справляется. Как думаешь, сколько комнат в «Роузвуд-Холле»?

— Много.

Пей уже второй раз уходит от темы, но Джек не возражает: день длинный, а ровный цокот лошадей усыпляет.

— Думаю, несколько десятков, не считая сортиров. Так вот, Рай говорит Баззи, что они идут в сад собрать для кухни лимонов и апельсинов. Почему для этого нужны трое мужчин, не объясняет, а Баззи не спрашивает. Прядильщик, конечно, не Эйнштейн, но рядом с Баззи выглядит победителем телевикторины. — Пей обдумывает сказанное и добавляет: — Ладно, нет. Но ты понимаешь.

— Понимаю.

— Метёлка говорит: «Хорошо, только держитесь подальше от двери». То есть от Двери Миров. А Рай отвечает: «Разумеется. А теперь жужжи отсюда, Баззи». Для Райалла Коннорса это почти вершина юмора. В общем, ворота в сад заперты, но Джордж знает, что ключ спрятан в маленьком замшевом мешочке между корнями огромного баньяна у ворот. Достаёт его, и они входят. Ты же знаешь, как там красиво?

Ещё бы Джеку не знать. Обнесённый стеной сад занимает, наверное, акров двадцать: вверх по склону одного холма, затем вниз с другого, в долину. С севера на юг вьётся ручей. Сад благоухает, кажется, сотней разных ароматов — все приятные, — и наполнен гулом пчёл: там стоят ульи, за которыми иногда ухаживает Айден, иногда Баззи. Если когда-то в саду водились другие, менее приятные насекомые, их давно истребили. Вдоль главной дорожки журчат каменные фонтаны. Фруктовые деревья, самшиты, тисы; душистые гортензии, манжетка, огромные пионы… а на вершине первого пологого подъёма стоит дверь.

Джек помнит, как Янгблад впервые показал её ему.

— Магия, — сказал он. — Ведёт в твой мир, в один особый год, который называется…

Следующие слова он произнёс по-английски, а не на Речи, очень осторожно, словно боялся, что они укусят его, если он ошибётся в произношении.

— …год Бай-Сен-Тенни-Йел. До-и кен Бай-Сен-Тенни-Йел, Джек?

— Очень хорошо кен, — ответил Джек.

Он не просто кеннил — он помнил. По крайней мере, помнил потрясающий фейерверк, завершившийся гигантским американским флагом из огня.

Дверь стояла сама по себе внутри петли из кроваво-красных роз. В первые дни их жизни в Дези Янгблад предложил Джеку и Софи обойти её сзади «и глипнуть». Они так и сделали. Софи была поражена, но Джек заранее знал, что увидит: ничего. На полпути вокруг дверь просто исчезала. С той стороны, где должна была находиться её задняя поверхность, они с Софи увидели БК, стоящего у края пустого круга из роз. Софи засмеялась и захлопала в ладоши. Вспоминать её радость до сих пор больно.

Пей говорит:

— Он открывал вам дверь? Не отвечай, он открывает её для всех. Очень осторожно. Верно?

— Верно.

— Дверь ведь не заперта, как садовые ворота?

— Нет.

— Потому что нельзя запереть дверь в никуда.

— Он так и сказал.

— Конечно. Он всем это говорит, когда показывает дверь. А рассказывал, что время от времени бросает туда тех, кто доставляет ему неприятности?

— Чтобы смазать механизм.

Пей смеётся и указывает на Джека.

— Точно! Всегда одна и та же речёвка. И ещё — что пользоваться дверью может только Айден и попасть он может только в июль 1976 года.

— Хватит воздух сотрясать, Пей. Ближе к делу.

Пей наклоняется вбок на передке повозки и без всякого приспособления выпускает длинный ветер.

— Так ближе?

Джек машет рукой перед лицом.

— Господи, какая мерзость.

— Сардины.

Далеко впереди, вдоль блестящих рельсов поезда, на котором они с Ричардом когда-то ехали на золотой Запад, Джек различает несколько строений. Он почти уверен, что знает, что это, и чувствует то особое волнение, которое испытываешь, возвращаясь в места своего детства.

— Ладно, вернёмся к истории. У Джорджа было устройство из отрезков керамической водопроводной трубы. Мэри помогла его сделать, но он не сказал ей зачем, потому что она…

Пей изображает, как опрокидывает бутылку, и Джек кивает. Когда Мэри пьёт, она становится разговорчивой.

Пей улыбается. Джеку эта улыбка кажется нежной и ласковой, совсем не похожей на его обычную нахальную ухмылку.

— Руки у неё золотые, этого не отнимешь. Джордж говорил, что она помогла, но, думаю, он описал устройство, может, нарисовал, а уже она собрала. Похоже на детский перископ, только больше. — Пей рисует в воздухе зигзаг. — Футов шесть длиной, не меньше.

— Так вот, Рай открыл дверь. Очень осторожно. С этой дверью лучше не играть. Она распахнулась, и… ты знаешь, что он увидел. Что увидели они все. Рад, что меня в тот день там не было. От этой двери меня до припадка пробирает.

Джек снова берёт вожжи. Он прекрасно понимает, о чём говорит Пей. Он умеет перескакивать между мирами и делает это большую часть жизни, но Дверь Миров — совсем другое, и ничего хорошего в ней нет. Казалось бы, если открыть отдельно стоящую дверь, за ней должно быть то, что находится с другой стороны, — то есть продолжение сада БК. Но нет. Весь проём, от края до края и сверху донизу, заполняет буря чёрно-белой ряби, напоминающая Джеку телевизор, не настроенный ни на одну станцию. В детстве странная пустота между каналами всегда завораживала его и одновременно пугала на каком-то глубоком, первобытном уровне, словно через бесконечную завесу электричества могло явиться нечто. Нечто ужасное, само состоящее из электричества.

— Рай открывает дверь — осторожно, как полицейский в телесериале, — и там этот вихрь чёрно-белой ряби. От верха до низа, от края до края. Ларри пятится и начинает крутиться, как всегда, когда сильно расстраивается. И ещё стонет где-то глубоко в горле. Рай говорит Джорджу: «Ну давай, умник». Сам пытается говорить жёстко, но Джордж сказал, что Рай тоже боялся. С этой дверью не шутят, верно?

Рельсы и покосившиеся деревянные строения всё ближе, и теперь Джек уже не думает, что, возможно, помнит их: он знает, что помнит. Они подъезжают к ржавой, изъеденной песком табличке, на которой на Речи написано: К ДЕПО.

— Продолжай.

— У Джорджа сдали нервы. Он перепугался. Попытался отдать перископ Раю и сказал: «Ты сделай». Но Рай отказался. Сказал: «Твоя идея — ты и делай, а то я, пожалуй, возьму и толкну туда тебя». А бедный Ларри Магрудер всё это время крутится, словно горит, и стонет всё громче, так что Рай добавляет: «Или его толкну, чтобы замолчал». Тогда Джордж говорит: «Подержишь меня за ремень?» На это Рай согласился. Джордж наклонился и просунул перископ в рябь. Потом рассказывал, что был готов тут же бросить его, если ударит током, но ничего не случилось. И это точно был не Центральный парк. На другой стороне Джордж увидел тьму — но, по его словам, она была живой. Он не предполагал — он знал. Живая и голодная. И одновременно завораживающая. Хотелось смотреть дальше. А потом… — Пей обрывается. — Эй! Ты куда?

Джек цокает языком, и лошади сворачивают вправо, на заросшие травой остатки боковой дороги к низкому восьмиугольному зданию впереди.

— Сейчас увидишь. Я знаю это место. Заканчивай историю.

— Джордж сказал, что из живой тьмы выплыла пара огромных красных глаз и заполнила всё поле зрения. Ничего не напоминает, Джек-О?

— Конечно напоминает.

Напоминает Софи, потому что именно она рассказала ему эту историю. История входила в цикл сказаний, не менее сложный и разветвлённый, чем «Смерть Артура» Мэлори, — и в некоторых отношениях на неё похожий. Софи рассказывала истории о Роланде Дискейне и его поисках Тёмной Башни во время их путешествия в Дези — и много вечеров потом.

История, о которой говорит Пей, относилась к поздней части цикла, когда к Тёмной Башне приближались уже лишь Роланд — легендарный стрелок — и спасённый им юноша. В рассказах Софи этого человека называли только Художником. Они достигли Башни и узрели — Софи всегда говорила именно узрели, никогда просто увидели — Алого Короля, который скакал, приплясывал и швырял магические ба-болты, не подпуская их ближе.

— Художник нарисовал Короля в его редуте на Башне, а потом стёр, — говорила Софи.

Они лежали в постели, обнажённые после любви.

— Всего, кроме глаз. Они не пожелали исчезнуть. Остались — и остаются до сих пор: красные, бесплотные, плавающие в пространстве тодэш.

Джек тогда спросил:

— А как плавающие глаза с вершины Тёмной Башни попали в пространство тодэш? Может, добрались туда на волшебном ков…

Но Софи закрыла ему рот поцелуем.

Теперь Пей говорит:

— Джордж сказал, что нечеловеческие — слишком слабое слово для тех глаз. По его словам, они были настолько далеки от человеческих, насколько глаза вообще могут быть. А потом перископ вырвали у него из рук и утянули в рябь, а Рай захлопнул дверь. Спрашивает Джорджа, что случилось, тот рассказывает про живую тьму и красные глаза. Рай смотрит на Ларри, но от Ларри никакого толку — только крутится, обхватив себя руками, и стонет. Тогда Рай тычет пальцем в Джорджа и говорит: «Никогда больше так не делай». А Джордж отвечает: «Никогда».

— Джордж всё придумал, — говорит Джек. — Услышал от кого-нибудь историю о Художнике и плавающих глазах и сочинил.

— Или действительно думал, что видел их.

— Может быть.

— Или действительно видел.

Джек вздыхает.

— Наверное, когда дело касается этой двери, возможно всё.

— Если позволишь вернуть твоё внимание к нашей нынешней ситуации, — говорит Пей, — куда это, чёрт возьми, мы едем?

Джек натягивает вожжи.

— Это Депо того маленького поезда, о котором я тебе рассказывал. Того, на котором мы с моим другом Ричардом мальчишками проехали через Выжженные земли.

Пей прикрывает глаза ладонью и щурится.

— Выглядит заброшенным.

— Уверен, так и есть. — Джек обводит рукой каменистую местность. — Не поверишь, когда-то здесь было пшеничное поле. Во всяком случае, поле какой-то зерновой культуры. Оно тянулось на мили во все стороны.

— Что с ним случилось?

— Не знаю. Здесь была остановка дилижансов — возможно, на маршруте в Дебарию или даже в Меджис. Думаю, здесь меняли лошадей. Место старое, а поезд был новый. Морган Слоут — деловой партнёр моего отца — привёз его сюда из нашего мира. Поезд держали в том сарае за Депо. Видишь, как рельсы входят с одной стороны — с востока — и выходят с другой?

— По-моему, рельсы и Ривенская дорога дальше идут в разные стороны.

Пей прав, видит Джек. Ривенская дорога клонится на юго-запад. Рельсы уходят строго на запад, к тому месту, которое они с Ричардом знали как чёрную гостиницу в калифорнийском городе Пойнт-Венути.

— Так зачем мы сюда полезли, Джек?

Потому что когда-то я знал это место. Знал, когда был юн и зелен и пел в своих цепях, словно море.

— Потому что уже поздно и я не хочу ещё одну ночь провести под открытым небом. Не так близко к Ривену.

— Тут я с тобой, — говорит Пей. — Не скажу, что верю в вомпи, но лучше всегда перестраховаться, чем хоть раз пожалеть.

Отправить