ГЛАВА 6

 

1.

 

— МЕРЗАВЕЦ! СВОДНИК! СУТЕНЁР! ВЫПУСТИ МЕНЯ ОТСЮДА СЕЙЧАС ЖЕ! СЛЫШИШЬ, ПОДОНОК?!

Пей смотрит на камеру. Свет всей его жизни стоит за решёткой, вцепившись обеими руками в прутья. Глаза у неё красные и полны слёз — скорее от ярости, чем от горя, полагает Джек; впрочем, большого ума для такого вывода не требуется, если послушать поток ругани и прочих мерзостей, который Мэри изливает на Пейтона. Волосы у неё всё ещё слиплись от рвоты, и перед вельветового комбинезона тоже заляпан.

Аарон Дестри сидит за маленьким столом и пишет на небольшой грифельной доске — срединномирском подобии айпада, — но, когда Пей словно лунатик начинает двигаться к камере, Дестри говорит:

— Я бы этого не делал.

Пей оборачивается, и констебль протягивает правую руку. Чуть выше запястья краснеет полукруг следов от зубов.

— Она кусается.

В углу камеры Джек видит перевёрнутую тарелку — к счастью, металлическую и потому целую. Она лежит в луже застывающей подливки рядом с куриной ножкой. Ни интуиция, ни дедукция в духе Холмса не нужны, чтобы понять: констебль предложил Мэри пернилский тюремный завтрак. Она схватила тарелку, крепко цапнула Дестри и швырнула еду прочь.

Джек привык видеть Мэри вечно снующей с места на место, кроткой и покладистой — кроме тех редких случаев, когда её охватывают приступы предвидения, — и наделённой лукавым чувством юмора, совсем не похожим на балаганные шутки Пея. Перед ним другая Мэри. Мэри, лишённая небольших, но регулярных доз спиртного, на которых держалась изо дня в день.

— ДОСТАНЬ КЛЮЧ, БЕСПОЛЕЗНОЕ НИЧТОЖЕСТВО! ВЫПУСТИ МЕНЯ ОТСЮДА!

— Не тревожьтесь, — говорит Дестри… хотя обращается в основном к Пею. — К тому времени, как вернётесь со своего небольшого pasear, она будет как огурчик. Белла приходила — хотела привести её в порядок, — а я сказал зайти сегодня после обеда. — Он кивает на обезумевшую женщину, трясущую решётку. — К тому времени она немного утихнет.

— Мэри… — начинает Пей.

— ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ!

— Тебе станет лучше, когда ты…

— ПРОВАЛИВАЙ!

— Я…

— ФРЕДДИ, ЖАЛКИЙ ТЫ ТРУС! ВОТ ТЫ КТО! ЕСЛИ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я ЕЩЁ ХОТЬ РАЗ ЛЕГЛА С ТОБОЙ, ВЫПУСТИ МЕНЯ!

Пей торопливо направляется к входной двери.

— ВОТ ТАК! ТРУС! БЕГИ! БЕГИ ОТСЮДА! ТОЛЬКО ЭТО ТЫ И УМЕЕШЬ!

Пей уходит, втянув голову в плечи, словно попал под внезапный ливень с градом.

Мэри говорит уже тише:

— Выпусти меня, Джек. Я буду хорошей.

Она с лихорадочной сосредоточенностью смотрит на мешок, который Джек принёс с собой. Наверняка услышала звон бутылок внутри.

— Через некоторое время тебе станет лучше, — говорит Джек. — И спиртного в этом мешке всё равно нет.

— Иди к чёрту вместе с клячей, на которой прискакал, Джек, — говорит Мэри.

Она садится на койку, опускает голову и начинает плакать.

— Голова раскалывается, живот болит, пришлось гадить в ведро вон там. Почему бы вам просто меня не убить? Я вижу, ты с пистолетом.

— Не первая закоренелая пьяница, которую я держал в этой камере, — говорит Дестри, — и не последняя. У неё, надеюсь, не бешенство?

— Не думаю. Пены изо рта нет.

— А что у тебя в мешке?

— Кое-что, что я хочу… что мне нужно оставить у вас в безопасности.

— Запру во второй камере. Это точно не спиртное?

— Точно.

— Хорошо. — Он бросает взгляд на Мэри. — Видел букку снаружи?

— Да. Спасибо.

— В повозке сзади запас еды на три дня. И бочонок воды. По дороге встречаются ручьи, но я бы им ни на дайт не доверял.

— Спасибо-сэй.

Дестри откладывает грифельную доску.

— Давно ты в Дези, Джек?

— Лет пятнадцать. Может, больше. Точно не знаю. Я пришёл туда с женой.

Констебль кивает.

— А в этом мире ты давно? По речи слышно — немало.

Джек едва не отвечает «дела», но на самом деле прошло не так уж много времени — просто кажется, будто целая вечность. Он говорит:

— Довольно давно.

— Твоя жена была Королевой Теней?

Джек кивает.

— Правду говоришь?

— Правду. Это длинная история. Как-нибудь расскажу, если ещё доведётся вернуться в эти края…

Мэри с жуткой быстротой подскакивает к решётке, напоминая Джеку маленькую девочку из «Изгоняющего дьявола».

— Ты не вернёшься! Если уйдёшь без меня, умрёшь! Умрёшь в Ривене, умрёшь в Выжженных землях, умрёшь в Глотке! Я видела! — Она показывает ладони с татуировками в виде глаз. Они смотрят на Джека и констебля с выражением — Джек готов поклясться — окончательного изумления. — ВОЗЬМИ МЕНЯ ИЛИ УМРИ!

Впервые Дестри выглядит встревоженным.

— У неё есть дар пророчества?

— Есть, — отвечает Джек, — но сейчас она просто врёт всё подряд. Правда, Мэри?

Мэри отступает к койке. Волосы свисают на лицо.

— Узнаешь, — бормочет она. — Сам узнаешь.

— Берегите мешок, — говорит Джек Дестри. — Напиток внутри для губернатора Янгблада. Надеюсь, хоть ненадолго его задобрит.

— Иди, — тихо говорит Дестри. — Пусть всё у вас получится, у тебя и твоего друга.

— Долгих дней и приятных ночей, — отвечает Джек и выходит прежде, чем Дестри успевает пожелать ему вдвое больше.

 

2.

 

Лошади отдохнули и полны сил. Пернил очень скоро остаётся позади. На окраине они проезжают мимо трамвайной станции, и Джек замечает, что вагон из Дези уже ушёл. На остановке стоит другой — чище и новее. Люди выходят, несколько человек — с виду сельские рабочие — садятся. В переднем окне табличка: МЕДЖИС.

Джек держит вожжи, но лошади — Голден Бой и Ранг — сами идут ровной согласованной рысью. За трамвайной станцией дорога сужается. Время от времени на невысоких подъёмах встречаются столбы, в верхушки которых вставлены кусочки зеркала; отражённый солнечный свет настолько ярок, что на них трудно смотреть. Гелио. Разновидность телеграфа. Пей сидит справа от Джека и молчит: нет обычного потока забавной (ну… временами) чепухи. Он больше не втягивает голову в плечи — теперь плечи просто поникли. Поначалу тишина успокаивает, потом начинает тревожить.

Когда Джек наконец нарушает молчание, Пернил уже далеко позади, а вокруг лишь пыльная пустота, из которой кое-где торчат столовые горы, похожие на сломанные зубы.

— Она не имела в виду то, что говорила. У неё просто ломка.

— Каждое слово имела, — устало отвечает Пей голосом, совсем не похожим на его обычную бойкую скороговорку. — Слышал выражение in vino veritas?

— Конечно.

— Вот отними vino у человека, который вымачивался в нём большую часть взрослой жизни, и получишь настоящее veritas.

— Уверен, это не так.

— Именно так. Я дважды проиграл в брачной лотерее, а мой комический репертуар вышел из моды вместе с чечёткой и Милтоном Берлом. Она знает, кто я такой. Это не жалость к себе, просто говорю как есть. Если рассчитываешь, что я сейчас взбодрюсь и начну совершать героические подвиги в нашей маленькой экспедиции, забудь. Мы не Старски и Хатч, и это не Голливуд. Я обычный придворный шут, и даже Янгблад, который уж точно не ценитель юмора, собирается выставить меня за дверь.

— Вот это уже похоже на жалость к себе.

Пей не хочет смеяться, но всё-таки смеётся… слегка обиженно.

— Чем они вообще живут там, в этой крохотной дыре? На какой торговле держится кровообращение старого муниципального организма?

Джек размышляет, наблюдая, как стая крупных зелёных птиц летит на восток, оставляя внизу быстро меняющийся узор теней.

— Знаешь, понятия не имею.

— Я тоже. Слышал анекдот про банкиров, застрявших на необитаемом острове?

— Нет, рассказывай.

— Они все разбогатели, одалживая друг другу одежду под десять процентов.

— И что это значит?

— Понятия не имею, Джек. Я никогда не был капиталистом.

Джек долго обдумывает услышанное. Потом говорит:

— Понял, что ты сделал.

На этот раз в смехе Пея нет обиды.

— Как думаешь, она врала? Когда сказала, что мы здесь умрём? Я слышал её через дверь.

— Очень надеюсь, — говорит Джек. — Достань оттуда попкин. Я пропустил завтрак.

Пей даёт один ему и берёт другой себе. Они молча жуют какое-то загадочное мясо. Над головой пролетают новые стаи таффи-птиц. Ривенская дорога становится ещё уже, а посередине поднимаются сорняки. Они минуют последнюю ферму и оказываются посреди великого нигде.

Кстати, — думает Джек, — неплохое название для одного из дешёвых романов, которые любит Янгблад.

 

3.

 

Под конец дня, когда солнце уже клонится к западу, они подъезжают к угрюмому ручейку, окружённому деревьями, которые Джек — ботаник из него никакой — принимает за местную разновидность тополей. Он говорит Пею, что стоит разбить лагерь здесь: сумерки будут очень короткими, в этих местах ночь обрушивается разом.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Пей.

Джек качает головой.

— Просто поверь.

Пейтон оглядывает небольшую рощу.

— Наверное, не хуже любого другого места.

Джек осаживает лошадей и привязывает их к двум деревьям. Дестри положил им мешок старых яблок — мягких, покрытых пятнами. Джек даёт пару Голден Бою и ещё пару Рангу. Лошади съедают яблоки и принимаются щипать траву.

Пей собирает сухой валежник для костра. Возвращается с охапкой и переводит взгляд с мутного ручья на лошадей.

— Как думаешь, им безопасно есть эту траву? Она рядом с ручьём, а наш маршал Эрп велел держаться от воды подальше.

— Они всё равно будут её есть, — говорит Джек. — Остаётся надеяться, что к утру не сдохнут.

— Истинно христианский подход, — говорит Пей и с грохотом роняет охапку дров.

 

4.

 

Насчёт коротких сумерек Джек оказался прав. Только что был белый день, а через пятнадцать минут уже почти совсем темно; от солнца осталась лишь оранжевая полоска на горизонте. Полоска становится фиолетовой… затем густо-индиговой… и исчезает. Их костёр — крошечная искра в чёрном мире. Где-то вдали что-то воет, хохочет и невнятно лопочет нечеловеческим голосом.

— Держи пушку под рукой, Джонни Ринго, — говорит Пей.

— Собираюсь. Не волнуйся.

Но Джек вспоминает, что так и не раздобыл запасных магазинов для «Глока». Этой подробностью он делиться с Пеем не намерен.

Среди припасов от Дестри есть маленькие плоские банки с надписью РЫБА. Джек открывает их ключом, который скручивает тонкую металлическую крышку, и видит сардины — или нечто очень похожее. Он разогревает их в маленькой сковородке, которую Дестри тоже положил, не потому, что рыбу нужно готовить, а потому, что ночь обещает быть холодной. Едят с крекерами из мешочка.

— На Ritz всё становится вкуснее, если сверху что-нибудь навалить, — говорит Пей. — Помнишь такое?

— Нет.

— В своё время знаменитая была присказка, и ведь правда. Даже противная мелкая рыбёшка вкуснее на крекере.

— Насколько она противная, если ты уже две банки съел?

— Мужчине надо поддерживать силы.

Для лошадей в букке лежит корм в двух торбах, но Джек решает сохранить его на следующий день… конечно, если лошади не заболеют или не умрут после ядовитой травы. Пока они выглядят нормально. В повозке есть серо-коричневые одеяла, очень похожие на то, которое Джек оставил под сеном в Небраске. Каждый берёт по одному и набрасывает на плечи, словно индейцы. Они смотрят, как костёр гаснет.

— Уайетт Эрп случайно не положил кофе? На утро?

— Я не проводил инвентаризацию. Показалось невежливо.

— У него ведь был кофе, да? У Уайетта?

— Его зовут Дестри.

— Неважно. Он заварил его до смерти, но мне всё равно понравилось. Кофе — редкость. Иногда у Янгблада бывает, чаще нет. Ты знаешь, откуда он берётся в этом мире?

Джек качает головой. Он мало знает о Срединном мире, он же Территории, если не считать того, что здесь существует нечто, что иначе как магией он назвать не может, и повсюду остаются разрушающиеся следы какого-то технологически высокоразвитого народа — либо местного, либо пришедшего из другого мира, — который затем исчез. Пуф — и нет. Происхождение кофейных зёрен — наименьшая из загадок.

— А ты как сюда попал, Пей?

— Ты знаешь. Этот здоровенный лысый мерзавец меня похитил. Как Мэри и остальных.

— Подробности, пожалуйста.

— Зачем? Почему тебе вообще интересно? Ты можешь вернуться в любой момент.

В голосе Пея слышится горечь.

— Ладно, забудь. Просто ночь длинная, а спать пока не хочется.

Существо во тьме снова кричит — звук похож на нечеловеческий, мучительный смех.

Пей вздыхает.

— Слышал про Dangerfield’s? Комедийный клуб в Нью-Йорке?

— Да. Кажется, читал в газете, что он закрылся.

— Да? Невелика потеря, место было ужасное. В общем, однажды летом семьдесят шестого я там выступал. Третьим в программе. Карлин был первым — это справедливо, — но Пол Линд вторым? Да брось ты.

Джек слышит, как Пей начинает входить в особый ритм — тот, которым иногда пользуется при Янгбладе и которым когда-то говорил со сцены.

— Я потел как свинья, потому что был июль, а кондиционер в этой дыре сломался. Но зал я раскачал как следует. Делал номер про Tall Ships. Хочешь услышать?

— Нет.

— Оскорбляет ли меня твой отказ? Ни капли. Всё равно не засмеёшься: комедия плохо стареет. Она либо злободневна, либо гремит, как старое железо. Понимаешь?

— Да.

— Так вот, я их раскачал, даже старые шутки сработали: чайки летают над морем, потому что над бухтой были бы уже бухайки. Даже это сработало — возможно, именно потому, что шутка была такой плохой. Или: почему слоны серые?

— Чтобы их можно было отличить от черники, — говорит Джек.

— Точно, точно, слышал, кто не слышал, детская шутка. Но когда люди уже смеются, смешно всё. Начинается настоящее кормление акул. Они сходят с ума — все, кроме одного парня. Сидит посреди зала один, чёрный костюм, галстук-шнурок, лысый как бильярдный шар.

— Айден.

— Именно. Айден Хестин. И чем дольше он не смеётся, тем сильнее меня это задевает, потому что все остальные надрываются. Понимаешь?

— Он тебя выбил из колеи.

— Именно. Будто кто-то нагадил в чашу с пуншем, а в зелёном салате завёлся червяк.

— Ложка дёгтя, — предлагает Джек.

— И это тоже. Я тогда жил в одной развалюхе на Двадцать третьей улице, в отеле «Челси»…

— Где умерла девушка Сида Вишеса, — говорит Джек.

— Что? Кто?

— Неважно, это после твоего времени.

— Что?

— Позже случилось. Продолжай.

— Я мог уехать в Чикаго, там было место в Second City, но остался в Нью-Йорке, потому что после того убойного выступления в Dangerfield’s думал попасть на The Tonight Show, но Джонни Карсон был ещё тот тип…

— Уже нет, — говорит Джек. — Он давно умер.

— Хорошо. Хотелось бы вернуться хотя бы затем, чтобы плюнуть ему на могилу.

Он замолкает. Одна из лошадей тихо фыркает. Короткий порыв ветра раздувает искры костра, и тот на несколько секунд вспыхивает ярче, затем снова успокаивается.

— Я не всерьёз. Джонни помог множеству молодых комиков. Просто не мне.

— В общем, после своего триумфа в Dangerfield’s я выпил немного в честь успеха — стаканов восемь или девять — и на следующий день поднялся около полудня. Вышел на улицу, а лысый уже ждёт. Тот же тёмный костюм, тот же галстук-шнурок. Говорит: «Здравствуйте, мистер Орвилл», и я думаю, сейчас попросит автограф или что-нибудь в этом роде. А он вместо этого тычет в меня пистолетом и берёт за руку. Ты когда-нибудь чувствовал, как он хватает?

— Нет.

— Считай, повезло. Как стальные клещи. Пистолет упирается мне в бок, и он говорит: «Идите. Если закричите кому-нибудь или вообще что-нибудь скажете, я нажму на спуск и разнесу ваше сердце в клочья. Вы не единственный шутник в этом городе». Я спрашиваю: «Куда идти?» Он говорит: «В Центральный парк». Я: «Вы серьёзно? Это три мили!» А он: «Одна целая девять десятых. Теперь идите или умрите. Кое-кто хочет вас увидеть. Кое-кто, кто хочет смеяться. Вы заставляете людей смеяться».

Пей поворачивается к Джеку. Он улыбается. Самой печальной улыбкой, какую Джек Сойер видел в жизни.

— Как же я теперь жалею, что не провалился в Dangerfield’s. Провались я тогда, не сидел бы сейчас у костра посреди какого-то странного мира и не ехал бы туда, где водятся проклятые вомпи.

— Я пошёл в Центральный парк, и к тому времени, как мы дошли, похмелье по крайней мере прошло. Джек, ничто так не лечит похмелье, как ствол пистолета, упирающийся в рёбра в нескольких дюймах от сердца. Лучше любого порошка от головной боли Goody’s. Мы пришли в Центральный парк. Яркий летний день. Дети играют, уличные артисты выступают, зелёная трава, какой-то маленький фонтан брызгает водой. За это воспоминание я и держусь, приятель. Дези неплох, но это всё-таки не Центральный парк.

— Ничто не Центральный парк.

— Мы обходим то маленькое здание, где кукольные представления…

— Театр марионеток.

— Точно. Маленькое шале, словно из истории про Хайди. Заходим сзади, и я вижу мерцание — как дрожащий горячий воздух над мусоросжигателем, понимаешь?

Джек слушает заворожённо. Этой части он никогда не слышал, и она совсем не похожа на то, что происходит, когда перескакивает он сам.

— Айден со всей силы толкает меня, и… остальное ты знаешь. Дези. Фокусы для большого босса. Включая фальшивую стрелу сквозь мою глупую голову. Вот и вся история, Джек. И, как говорят в этих краях, пусть послужит тебе во благо.

 

5.

 

Когда Джек просыпается, лошадей нет. Он резко садится. Небо только начинает светлеть. Слева, возле золы от костра, Пей — всего лишь бугор под одеялом; храпит во весь голос.

Джек слышит фырканье, поворачивается и видит Голден Боя и Ранга, стоящих бок о бок на берегу ручья и жадно пьющих воду. Они высвободились из плохо затянутых узлов, и винить Джеку некого, кроме себя: привязывал-то он. Единственное оправдание — вчера он устал настолько, что едва держал глаза открытыми. Джек отводит лошадей обратно к повозке и запрягает; руки будто сами справляются с пряжками и ремнями, словно в другой жизни он уже делал это много раз.

Он гладит бархатистую морду Голден Боя.

— Траву ты пережил. Надеюсь, и воду переживёшь.

Сам Джек всё-таки пьёт из бочонка, решив, что лошади могут справиться с вредными микробами, которые уложат его и Пейтона на день-другой. Он вспоминает, как однажды в Белизе почистил зубы водой из-под крана и потом пожалел. Пожалел крепко-крепко, правду говорю.

Кофе нет, зато среди припасов находится мешочек с чаем. Джек снова разводит огонь, ставит жестяной котелок завариваться и даёт каждой лошади по яблоку. Когда оборачивается, Пей уже сидит, а его редеющие седые волосы торчат во все стороны.

— Что на завтрак, Джек-О?

Джек заглядывает в другой мешочек.

— Похоже, мамалыга. И к ней маленькая бутылочка сиропа.

— Я надеялся на бекон с яйцами.

— Надейся в одну руку, а в другую нагадь…

— …и посмотри, какая заполнится быстрее. Ага.

Джек снимает котелок с огня, оборачивает его ручку полой рубашки и наливает каждому по чашке. Затем берёт из повозки маленькую сковородку — Дестри отлично нас снарядил, думает он, — кладёт туда кусок чего-то похожего на сало и обжаривает мамалыгу.

Пей возвращается, справив утреннюю нужду.

— А пахнет на самом деле неплохо.

— Твоя похвала наполняет меня благодарностью, сэй Орвилл.

Пей несколько секунд смотрит на него, потом говорит:

— Понял, что ты сделал.

 

6.

 

С лошадьми всё в порядке — первый час они даже резвятся, затем входят в рабочий ритм. Не слишком быстро и не слишком медленно. Столовых гор больше нет, лишь несколько пологих холмов, покрытых жёсткой травой. Гелиостолбы здесь высотой с телефонные столбы. Смотреть почти не на что, и этим место очень похоже на Небраску с американской стороны. Только Небраска зелёная, усеяна фермами. Земля вокруг них по большей части сухая. Иногда встречаются небольшие рощицы, но немногие человеческие жилища, мимо которых они проезжают, развалены и покинуты. Судя по виду — очень давно.

Джек думает: Вомпи сожрали тех, кто здесь жил — и тут же ругает себя за детский страх перед букой. Скорее уж людей доконала скука. Он вспоминает кантри-песню, которая ему нравилась, — «Pretty Little Lights of Town». Разве это не вероятнее, чем вомпи?

Становится теплее. На небе ни облачка. Судя по солнцу, около полудня Джек замечает яркие отблески. Раньше они уже проезжали мимо отдельных сверкающих точек — тех самых гелио, о которых говорил Дестри, — но теперь это длинные параллельные полосы света на отполированном металле. Они тянутся бок о бок, и Джек вдруг понимает: он здесь уже был.

Это «карнация», — думает он. — Или память. А может быть, одно и то же.

— Эллис-Брейкс.

Пей дремал, натянув на глаза соломенную шляпу — тоже подарок констебля Дестри. Теперь он выпрямляется.

— Что ты сказал?

— Эта часть Территорий называется Эллис-Брейкс. Я был здесь со своим другом Ричардом, когда мы были детьми. По тем рельсам ходил поезд. Маленький игрушечный поезд, вроде машинки для гольфа.

— Куда он ходил?

— Когда я был ребёнком — в здешний аналог Калифорнии. Сомневаюсь, что теперь он туда ходит.

— Почему?

— Потому что всё меняется.

Джек обводит рукой каменистую, скучную местность. Жёсткая трава, несколько выброшенных жестяных банок, проржавевших от старости, и миллиард миль голубого неба, на котором нет ни единого облака. Больше ничего.

— Разве ты не чувствуешь?

— Что именно?

Но Пей понимает, к чему он ведёт. Джек уверен. Поэтому ждёт.

— Наверное, чувствую, — наконец говорит Пей. — Как будто Срединный мир… или Территории, если хочешь называть их так…

Он замолкает.

— Продолжай. Договори.

— Такое чувство, будто реальность здесь толщиной всего в дюйм. Глазурь на огромном тёмном торте.

Он смеётся, смущённый собственной банальной метафорой: Пей любит считать себя человеком стильным и современным. Но Джека эта мысль поражает.

— Всего в дюйм толщиной. Именно.

Некоторое время они едут молча. Потом Пей говорит:

— Мэри, наверное, уже так клянёт того шерифа, что у него уши горят.

— Он констебль, не шериф, но, скорее всего, ты прав. Расскажи мне про Джорджа и эксперимент с перископом.

— Я уже рассказывал.

— Ты только в общих чертах рассказал. Хочу подробности. Времени у нас полно.

Пей сидит молча, опустив голову и низко надвинув шляпу. Джек уже решает, что он снова уснул, когда Пей сначала фыркает, потом смеётся в голос. Проблем у него хватает, и Мэри вертит им как хочет — по крайней мере когда трезва, — но чувства юмора Пейтону не занимать. Этого у него не отнимешь.

— Джордж Элджин, чтоб его, — говорит Пей и снова смеётся. — Ты знаешь, зачем Айден притащил его сюда? Что он должен был делать?

— Он бухгалтер, верно?

— И не только. Янгблад хотел убедиться, что разные его предприятия приносят прибыль и никто — особенно объединение угольных компаний — его не обманывает. Не снимает сливки. В Дези кое-где обходятся бартером, ты знаешь, но «Дип-Диг Комбинейшн» рассчитывается в основном талонами. Иначе нельзя. У Янгблада уже был бухгалтер, и ещё один бухгалтер, чтобы следить за первым, но ему понадобился человек, который будет следить за обоими. Не говоря уже о фермерах и скотоводах, которые платят ему за защиту. По сути ему нужен был надсмотрщик, который приведёт в порядок всю бухгалтерию. Предложит способы сократить расходы и увеличить прибыль. А теперь «Двойной риск»: как у нас дома называют такого человека, Джек?

— Специалист по эффективности?

Пей указывает на него пальцем.

— Сто процентов правильненько! Янгблад сам такого выражения не знал, потому что он… — Хотя вокруг ни души, Пей всё равно понижает голос. — …немного недалёкий. Всё, что у него есть, вместе с почётным титулом губернатора, он унаследовал от отца и деда. И действительно сумел приумножить наследство. Почему? Потому что в Дези самая плодородная земля в этой части Срединного мира. Может, вообще единственная плодородная земля, если судить по тому, что вокруг. Я тогда прожил в Дези месяцев десять, успел немного освоиться, поэтому, когда он спросил меня, именно я сказал, что ему нужен специалист по эффективности. Он сказал Айдену, и Айден прошёл через дверь. Нью-Йорк, 1976-й, верно?

— Центральный парк.

— Центральный парк, точно. Старый высокий, лысый и страшный проходит туда. Находит ближайшую телефонную будку. Ты говорил, теперь их почти не осталось?

— Исчезли, как Enron.

— Что такое Enron? Знаю, после моего времени.

— Верно. Айден находит ближайшую телефонную будку — и что дальше?

— Найти будку, где есть телефонная книга и не пахнет мочой бродяг, оказалось труднее. Но он справился — потому что у него характер типа А и потому что, если вернётся без человека, которого хочет Янгблад, начальник устроит ему такую взбучку, что мало не покажется.

Джек в этом не уверен. Иногда ему приходит мысль — почти кощунственная, но странно убедительная, — что Айден Хестин и есть хвост, который виляет собакой.

— Не слишком много подробностей, Джек?

— Нет. Истории помогают скоротать время, а до темноты ещё далеко.

— Итак, Айден находит телефонную будку с прикованной телефонной книгой — настоящее чудо — и пускает пальцы гулять по страницам. Ты достаточно стар, чтобы помнить такую рекламу?

— Конечно.

— Он открывает раздел «Специалисты по эффективности» и находит две страницы. Можно подумать, возникнет проблема — выбор огромный, времени мало, — но только не у нашего героя. Он сразу едет на Девяносто пятую улицу и там убеждает Джорджа Элджина прогуляться с ним до Центрального парка. Полагаю, убеждает стволом. Айден выбирает Джорджа Элджина потому, что из всех специалистов только он именует себя именно так. На табличке перед его офисом — по сути, обычным чуланом — написано: СПЕЦИАЛИСТ ПО ЭФФЕКТИВНОСТИ. Каково твоё мнение о человеке, которому приходится прямо это объявлять? Думай хорошенько: это «Двойной риск», здесь счёт может серьёзно измениться.

— Скажу, что человек, вынужденный делать такое заявление, слишком высокого мнения о себе.

Пей снова указывает пальцем.

— Бинго-бонго! Я бы не сказал, что Джордж ужасен, но, если вколоть ему сыворотку правды, он, вероятно, признал бы, что едва держится выше черты, отделяющей посредственность от полной никчёмности. Сначала он всё-таки справлялся, потому что обнаружил интересный факт. Большинство людей слишком боялись Большого Кахуну, чтобы всерьёз воровать. Джордж перекрыл пару небольших утечек, а один нечестный бригадир на ранчо «Биг-Скай» однажды исчез — может, свалился в колодец, может, его съела пума, — но в целом всё шло нормально. Вот только когда дело дошло до улучшения работы… оптимизации…

— Тут было хуже?

— Намного. И Янгблад этим недоволен, поэтому Джордж теперь живёт в Нижнем городе, а не в «Роузвуде». Он всё ещё поднимается раз или два в неделю — я вообще не уверен, что здесь есть недели, но ты понимаешь — и проверяет книги, однако несколько раз Янгблад натравливал на него Благословения.

— Правда?

Благословения — огромные собаки с огромными зубами. Их зовут Немо и Нимо, и с Джеком они всегда были достаточно дружелюбны.

— Правда. Бедного Джорджа они изрядно искусали. Янгбладу ужасно смешно смотреть, как Джордж теперь шарахается от них.

Джек не думал, что его неприязнь к Большому Кахуне способна усилиться, но теперь понимает, что ошибался. Джордж ни разу не рассказывал ему о неприятностях с Немо и Нимо, а когда Джек видел его пару недель назад, то решил, что повязка на руке — последствие какой-нибудь случайности, скорее всего падения: ловким Джорджа не назовёшь.

Почему ты не спросил? — спрашивает Софи, и Джек честно отвечает ей: потому что не хотел знать. Не хотел ещё сильнее втягиваться в жизнь неудачников, которых Айден Хестин по приказу БК притащил из 1976 года. Одного соседства с ними и так было достаточно.

— Так расскажи про Великий эксперимент с перископом.

Пей не отвечает. Он снял шляпу, смял её и теперь прижимает к груди, словно звучит государственный гимн. Только никакой музыки нет, а выражение у него настолько ошеломлённое, что Джек думает: не сердечный ли приступ.

— Пей? Ты в порядке?

Пей указывает — на этот раз не на Джека, а прямо вперёд, на дорогу в Ривен.

— Ты видишь то же, что и я? Этого не может быть. Или может?

Прежде чем Джек успевает ответить, Пей выпрыгивает из повозки, трусцой обегает лошадей и падает на колени.

— Это оно! Господи! Господи!

Отправить