ГЛАВА 37

 

1.

 

НЬЮ-ЙОРК, АПРЕЛЬ 1976 ГОДА

Мэри Кли выныривает из безумного сна, сидя на унитазе со спущенными до щиколоток брюками. Тёмно-синий лён — нижняя половина элегантного костюма, который она купила в Henri Bendel. Настоящее расточительство, но впервые на телевидение попадаешь только раз. И иногда этот первый раз оказывается последним.

Она что, заснула перед своим великим выходом? Или потеряла сознание? Никаких бабочек в животе — с чего бы ей падать в обморок? И кто ей Джек? Вспомнить не получается. Даже фамилию. Может, Сотелл?

Она сидит в туалетной кабинке в четверть восьмого утра, и, если остаются сомнения, где именно находится, плакат на двери всё объясняет. Реклама мыльной оперы Ryan’s Hope. Мэри в здании ABC на Западной Шестьдесят шестой. Под плакатом налеплена наклейка Carter/Mondale. Над ней какой-то остряк написал: «Мечтай дальше, дурочка!»

В дверь вежливо стучат, затем женский голос спрашивает:

— Мэри? Всё в порядке?

— Прекрасно!

Она спускает воду и натягивает брюки, стараясь не смять шёлковую блузку, когда заправляет её.

Продюсер — или кто она там — входит.

— Ты меня немного напугала. Я уж подумала, сбежала от нас. Такое случается.

— И упустить великий шанс стать звездой?

Продюсера зовут Таня или Тэлли. Что-то в этом роде. Она ждёт, пока Мэри вымоет руки, затем ведёт её в ярко освещённую гримёрную — сплошные зеркала в обрамлении лампочек. В одном из кресел сидит Майкл Дуглас — какой красавец! — с салфеткой поверх пиджака и галстука. Он бросает на неё взгляд и говорит:

— Ни пуха ни пера, юная леди.

Мэри смотрит на себя в зеркало и видит — Боже (и Ган) — она и правда юная леди. Разве только что ей не было пятьдесят восемь и разве она не вела грузовик по пустынной мёртвой земле?

— Нелепость, — говорит она.

Дуглас приподнимает бровь.

— Я про «ни пуха ни пера» на утреннем шоу. Это всё-таки не «Макбет».

— Ну всё, теперь вы нас всех прокляли, — говорит Дуглас.

Он смотрит на неё и улыбается так, что по телу проходит то самое приятное покалывание «там, внизу», как говорила её мать.

Сон уже тускнеет, теряет краски — как обычно бывает со снами.

Гримёрша говорит:

— Ты красавица, куколка. Только немного пудры. Закрой глаза.

Мэри закрывает их и видит яркие янтарные глаза, поднятые к её лицу.

Ричард, — думает она.

Потом: Я заснула на толчке, как старуха.

— Пора за кулисы, — говорит Тэлли или Таня. — В прямом эфире пауз не бывает, сама знаешь.

Майкл Дуглас снова одаривает её улыбкой.

— Ослепите их, леди Макбет.

— Нет, леди — Элис, — отвечает Мэри.

Его лоб недоумённо морщится. Мэри прекрасно его понимает. Единственная знакомая ей Элис — сварливая старуха из квартиры этажом выше.

Потом Мэри уже за кулисами и ждёт выхода перед одному Гану ведомо сколькими миллионами людей. Конечно, не перед такой аудиторией, как у Today: по сравнению с утренней программой NBC, GMA играет во второй лиге. Но зрителей всё равно много.

Она лезет в карман жакета Henri Bendel и сжимает талисман на удачу. У всякой ясновидящей должен быть талисман на удачу. У неё — девятимиллиметровая пуля, в самый раз для Glock… хотя Мэри не владеет никаким оружием и никогда не станет. Она не понимает, откуда знает, что пуля девятимиллиметровая и подходит к Glock. Смутно помнит и то, откуда она вообще взялась. Может, нашла на улице. Или в канаве? Носит её… да кто знает сколько.

Странно не помнить такие вещи. Ещё более странно знать то, что она знает об этой пуле, и чувствовать её связь с (дурманом обмороком дремотой сном) который только что случился в дамской комнате. Казалось, сон длился очень долго, но время во сне всегда ведёт себя странно. А сейчас размышлять некогда: Дэвид Хартман уже говорит миллионам зрителей:

— Наша следующая гостья — молодая ясновидящая, которая недавно помогла полиции найти не одно место захоронения пропавшего ребёнка, а два: одно в Калифорнии и одно в Нью-Джерси. Её фотография в журнале People особенно полюбилась нашим вооружённым силам.

На мониторе появляется Мэри — стройная, в цельном купальнике, одна бретель соблазнительно спущена с плеча. Фотограф её уговорил. Немного неловко, но приходится признать: выглядит она здорово.

Не как недавно протрезвевшая алкоголичка из того сна, — думает Мэри.

Глупость. Она почти не пьёт. Боится, потому что её мать была горькой пьяницей.

Дэвид Хартман встаёт.

— Для меня удовольствие приветствовать самую красивую ясновидящую в нашем деле — мисс Мэри Кли.

Она выходит на площадку с улыбкой и протягивает руку. Они садятся для интервью, а Мэри думает: Я всего лишь разогрев. Главная звезда — Майкл Дуглас.

— Мэри, очень рады вас видеть. Я должен спросить: что вы подумали, когда мать Джона Джерарда попросила помочь найти её пропавшего сына?

— Разумеется, я согласилась.

— Вы касались его одежды? Такое часто показывают в кино.

— Мне ничего не нужно касаться, когда мои глаза открыты.

Хартман хмурится, будто не понимает. Будто это не обсуждали на предварительном интервью.

Одна рука Мэри всё ещё в кармане жакета. Она почти достаёт счастливую пулю, но тогда придётся слишком многое объяснять. Поэтому выпускает её обратно в подкладку и показывает Хартману глаза, вытатуированные на ладонях.

— Вот о каких глазах я говорю.

Камера № 2 подъезжает ближе для крупного плана. Мэри почти представляет, как некоторые домохозяйки, сегодня решившие разок переключиться с Today на GMA, ахают от изумления, а другие — циничные — фыркают на такую очевидную показуху.

— И эти глаза подсказали вам, где было закопано тело Гвен Эверхардт? Они увидели его через всю страну, во Фресно, Калифорния?

В голосе мягкий сарказм. Один из операторов ухмыляется.

— Да, Дэвид. Они увидели, что бедную Гвен закопали в гравийном карьере — не во Фресно, а в соседней Калве, возле Голден-Стейт-хайвей.

— Готовы устроить небольшую проверку вашим волшебным глазам, Мэри?

— Если настаиваете. Но они видят не всё и не всегда.

— Уверен, что не всё, — говорит он.

Один из ассистентов возле погодной декорации даже смеётся.

— Но попробуем. Моя коллега Нэнси Дюссо — привет, Нэнси!

Он машет. Нэнси Дюссо в ответ шевелит пальцами.

— Она дала мне кое-что. Это лежит в кармане пиджака. Что именно? — Он переходит на зловещий голос. — Видят ли глаза… это?

Мэри вытягивает руки. Делать это ей не нужно, но перед своим появлением она достаточно смотрела GMA, чтобы понимать, что хорошо выглядит в кадре. Позволяет стеклянному глазу камеры № 2 как следует рассмотреть татуировки на ладонях. Сжимает кулаки. Снова раскрывает.

Она думает: Мы ели И-Ти из «Сладостей Кейдена». Я и Пей.

Потом: Кто такой Пей?

— Что вы видите, Мэри? — спрашивает Дэвид.

Голос мягкий, но в нём уже прячется насмешка. Он готов её разоблачить.

— Часики тикают.

— Дэвид, думаю, Нэнси дала вам фотографию вашего следующего гостя — неприлично красивого Майкла Дугласа.

Дэвид Хартман выглядит не просто удивлённым. Потрясённым. Потом улыбается и вытаскивает фотографию Майкла Дугласа размером с открытку.

— Как вам, чёрт возьми, это удалось?

— Глаза никогда не лгут.

Мэри демонстрирует лучшую телевизионную улыбку — все жемчужно-белые зубы наружу, — но внезапно её пронзает, буквально ранит глубокая тоска по дому, которого она никогда не знала.

Хочу обратно! Хочу вернуть свой сон!

И ещё:

Я скучаю по Ричарду!

Следует ещё несколько вопросов, потом Хартман говорит:

— А теперь посмотрим, сумеет ли Джон Коулман предсказать погоду.

На этом их эфир заканчивается.

Нэнси Дюссо подходит, вся в улыбках.

— Это был логический вывод? Ты увидела его в гримёрной?

— Увидела, — говорит Мэри.

— Ну вот и разгадка.

Мэри говорит:

— Нэнси, ты будешь играть фотографа в комедийном сериале. Но это ещё через несколько лет.

— Правда? И как он будет называться?

Она спрашивает с недоверчивой улыбкой, означающей: ладно, подыграю.

— Too Close for Comfort, — отвечает Мэри. — Пока, ребята. Мне пора.

И думает: Я хочу обратно. Боже и Ган, как же я хочу обратно.

 

2.

 

НЬЮ-ГЭМПШИР, ДЕКАБРЬ 1981 ГОДА

Прямо здесь и прямо сейчас — как любил говорить один старый друг — мы находимся в текучем настоящем, поэтому смотрите и смотрите внимательно.

На пляже стоит не мужчина с балкона, а мальчик. Руки в карманах джинсов. Он смотрит не на Чистое море, а на спокойный Атлантический океан. Для своего возраста высокий. Его переполняют спутанные, болезненные чувства, с которыми он живёт с тех пор, как (Дези) мать закрыла их дом на Родео-драйв в Лос-Анджелесе и сбежала в (клун-дела) этот тихий курорт на крошечном морском побережье Нью-Гэмпшира. Мальчика зовут Джек Сойер. Сегодня 15 сентября 1981 года, ему (57) двенадцать лет.

Ему приснилась (Эль-Гранде-Плазум) сияющая розовая штука, одновременно исцеляющая и опасная, но сон уже тает, теряет цвет — так же, как розовая штука утратила цвет, возвращаясь к первоначальной форме, — и Джек думает: Боже мой и мой Ган, я хочу обратно.

 

3.

 

На него накатывает головокружение, и на мгновение Джеку кажется, будто он раздвоился (как братья Дестри как Плазумы) и уже не понимает, где находится и даже кто он. В этом нет ничего совершенно нового: его жизнь и без того кажется такой же зыбкой и неподвластной ему, как вздымающаяся вода впереди. Но сейчас ощущение другое — словно он коснулся другого себя, живущего в другом мире. И это не настолько глупо, как может показаться.

Его мать, Лили Кавано, актриса, которую многочисленные поклонники прозвали Королевой фильмов категории B, мотает его по миру, дёргая (сдваивая) с места на место, но что движет самой матерью? Почему они превратились в беглецов, скрывающихся от Моргана Слоута, делового партнёра её покойного мужа? И откуда ощущение, что его, Джека, сбросили сюда из какой-то другой жизни в другом мире?

Это диссоциация, — говорит голос его приятеля Ричарда, которого Джек иногда про себя зовёт Рациональным Ричардом. Неприятно, но не ненормально. Гормоны хлынули в мозг и готовят тебя стать подростком. Бывают побочные эффекты — беспричинный гнев, печаль. И ещё чувство инаковости. Будто тебя вынимают из собственного тела или ты становишься кем-то другим.

Есть и другой, более практический вопрос: почему через плечо у него висит маленький кожаный мешочек на шнурке (его гунна), если Джек очень сильно чувствует, что там должно быть что-то другое?

Он снимает мешочек с плеча и на мгновение видит вместо него наплечную кобуру. Моргает, прогоняя видение, развязывает горловину и заглядывает внутрь.

Там маленькая белая коробочка, перевязанная бечёвкой крест-накрест — сверху вниз и поперёк. Джек вспоминает женщину (Мэри), которая накрывает рукой руку мужчины и говорит: Нет. Пока не надо. Но женщины здесь нет, да и взрослым (копписменом) мужчиной он станет ещё очень нескоро, значит, это не мог быть он.

Джек развязывает одну бечёвку, затем вторую. Открывает коробочку. На внутреннем клапане аккуратными заглавными буквами написаны шесть английских слов:

I SEE WHAT YOU DID THERE. (ВИЖУ, ЧТО ТЫ ТУТ СДЕЛАЛ)

— Пей, — произносит он, сам не понимая почему. Пей? Pay — платить? Pay the piper — расплачиваться? Payroll — платёжная ведомость? Hell to pay — беды не оберёшься?

Понимания нет. Просто диссоциация, гормоны, странные отголоски непрожитой жизни, полуоформленные образы мира, полного магии и загадочных артефактов. Всё ненастоящее и растает, как тают сны. Но тогда что делать с содержимым коробочки?

Это стеклянное пресс-папье. У матери есть похожее — с силуэтом Нью-Йорка внутри. В этом же заключён город на спускающихся к морю террасах из розового камня. По нарисованному морю плывут лодки с разноцветными парусами. Когда Джек встряхивает пресс-папье, кажется, что вода движется.

Он поднимает его к свету, и серый день придаёт вещи волшебное сияние. Почти можно поверить, будто он видит (букка) повозку, которая движется по наклонной (Главной дороге) улице, соединяющей уровни города. Но это всего лишь новая фантазия, или диссоциация, или очередной мощный выброс гормонов.

Джек смотрит налево вдоль пустого пляжа. Там находится «Аркадия-Фанворлд» — парк развлечений, который с Дня поминовения до Дня труда гремит музыкой, криками и механизмами. Теперь он пуст и неподвижен, словно сердце между двумя ударами. Где-то внутри, возясь с очередным аттракционом, находится новый друг Джека, Спиди Паркер, но сейчас думать о Спиди некогда. Со Спиди всё в порядке.

С матерью — нет.

Надо проверить её. Убедиться, что она (не лежит мёртвая с окурком Herbert Tareyton между двумя деревенеющими пальцами) на ногах и чем-то занимается.

Джек уже собирается вернуть загадочное пресс-папье в маленький мешочек на шнурке (наверное нашёл на пляже и просто не помню) но переворачивает его. На донышке теми же заглавными буквами написано: KA.

Он убирает пресс-папье в мешочек, мешочек — в карман и с гибкой, бессознательной быстротой мальчика бежит проверить мать.

Колесо вращается, и все мы говорим: спасибо.

Отправить