ГЛАВА 35

Мэри сидит за рулевым рычагом «Лазаро». Губы растянуты в гримасе, которая почему-то похожа на улыбку. Ричард устроился у неё на коленях. Правая штанина пропитана кровью. Когда Джек тянется убрать билли-бамблера, Ричард рычит и щёлкает внушительными зубами всего в дюйме от его рук.

— Нет-нет, — выдыхает Мэри. — Спокойно, Ричард.

Бамблер позволяет Джеку пересадить себя на пассажирское сиденье и там съёживается, не сводя глаз с Мэри. Из её бедра почти на фут торчит древко болта. Вокруг ярко-красными пузырьками выступает кровь. Болт либо перерезал артерию, либо задел её.

— Надо его вытащить.

И наложить жгут. По крайней мере у болта, отскочившего от борта «Франчески», был твёрдый узкий наконечник для быстрой, чистой смерти.

— Рай? — выдыхает она. — Рай!

— Его нет.

— Убежал? — В голосе мольба. — Ты хочешь сказать, он убежал?

— Умер. Прости. Не двигайся.

Пистолет у Джека есть, ножа нет. Кажется, один лежит в бардачке «Колдуна», но времени нет, да и для того, чтобы разорвать её брюки, истончённые бесчисленными стирками, нож не нужен. Вздутые края раны вокруг болта стали багровыми от разлившейся под кожей крови.

— Сейчас будет больно.

Мэри сдавленно смеётся.

— Сильнее, чем уже болит, всё равно не будет.

Стрелу должен извлекать врач, а не бывший полицейский, но Джек обязан вытащить болт и наложить жгут, иначе Мэри истечёт кровью. Он ощупывает ногу с другой стороны, надеясь, что наконечник прошёл насквозь и его можно обломить, а древко вытянуть обратно, хотя знает: слишком просто.

Словно подтверждая это, Мэри говорит:

— Он ударился в кость. Тук. Я почувствовала, будто внутри меня захлопнулась дверь.

Полагаясь на инстинкт или интуицию — возможно, это разные названия одного и того же, — Джек левой рукой разводит края раны как можно шире, превращая разрез в кровавый рот.

Мэри вслепую находит Ричарда и хватается за него. Кровь с раненой спины бамблера течёт ей по пальцам, но тот не вырывается и не протестует. Правой рукой Джек берётся за древко и слегка раскачивает. Из раны снова идёт свежая кровь. Сиденье под Мэри уже насквозь мокрое. Она откидывает голову; сухожилия на шее резко проступают в сером свете угасающего дня.

— Поехали, — говорит Джек и одним быстрым, плавным движением вытаскивает болт.

Наконечник из кованой стали плотно насажен на древко. К нему прилипли кусочки плоти. Джек понимает: будь это широкий охотничий наконечник или даже узкий клиновидный, он разорвал бы Мэри ногу. Но и так из расширившейся раны хлещет кровь. Джек выдёргивает ремень из шлёвок и затягивает его вокруг бедра как можно выше.

— Только не вздумай распускать руки у меня между ног, Джек Сойер, — выговаривает Мэри.

— Соблазн велик.

Она коротко, сдавленно смеётся.

Наконец Джек успевает оглядеться, уверенный, что где-нибудь стоит целый мойт рыжих, готовых обстрелять его болтами или из древних револьверов. Но унылая местность пуста. Напор Глотки будто усилился — словно смерть Рая каким-то образом подкормила её. Наверное, чепуха. Хотя кто теперь знает?

Жгут замедляет кровь до тонкой струйки, но стоит Джеку ослабить ремень, как кровь снова начинает хлестать. Он вновь затягивает. В ране наверняка остались клочки джинсов. Конечно, остались. И даже если бы плазум Элис не закончился, никакое количество травяного средства не остановило бы заражение. Болт он вытащил, кровотечение пока держит под контролем, но подозревает, что его отчаянная полевая хирургия кое в чём лишь ухудшила положение.

Инфекция, скорее всего, не успеет стать главной проблемой: Джек не думает, что они с Мэри — или Ричард, раз уж тот так предан Мэри, — проживут ещё долго. Это самоубийственная миссия. Всегда была. Но Мэри нужна ему за рулём, если только она вообще сможет вести. Оба Эль-Гранде должны попасть в Глотку. В этом Джек уверен, и неважно, что на объекте «Эрроухед» ему на мгновение померещился только один ящик.

— Джек?

— Что?

— Когда я сказала, что сильнее уже не заболит? Я соврала.

— Я понял. Вести сможешь?

— Да. Завтра. Ты должен похоронить Рая, а когда закончишь, уже стемнеет.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Он и сам не знает, о чём говорит: о том, чтобы ждать до завтра, или о похоронах Рая. Может быть, и о том и о другом.

— Нет. Думаешь. — Она показывает ему глаза на ладонях. — Мы хороним своих мёртвых.

Джек снова ослабляет жгут. Если кровь опять хлынет, он будет настаивать, чтобы они ехали дальше, пока Мэри ещё способна. И тут ему приходится усмехнуться самому себе. Он что, может заставить её вести? Нет-нет.

Но теперь, слава Богу и Гану, кровь течёт уже не так сильно. Сколько она потеряла? Пинту? Две? Он понятия не имеет. И по цвету лица не понять: Мэри бледная, но причиной может быть шок. Или угасающий свет.

— Теперь оно не тянет, а толкает, — говорит она.

— Да.

— Напоминает доктора Дулиттла. Помнишь двухголового зверя тяни-толкая?

— Помню.

— А если толкать станет так сильно, что грузовики не смогут двигаться вперёд?

— Не знаю. Насколько больно, Мэри?

— По шкале от одного до десяти — где-то пятьдесят три. Ты всё говоришь об эхо, так что должен понимать: это снова ка-тет Роланда.

Джек качает головой, и Мэри смеётся над ним.

— Упрямый ты динх. И скромный, как положено всем героям из сказок. Но не глупый. Ричард — это Ыш, верный билли-бамблер легендарного тета. Детишки любят истории о смекалке и храбрости Ыша, но взрослые не рассказывают им, как он умер — напоровшись на дерево. Пей был Эдди Дином, вечным шутником. Он даже немного баловался героином в молодости. Ты знал?

— Нет.

— А я теперь Сюзанна. Раньше — Детта. Только белая, а не чёрная, и не калека. По крайней мере пока тот рыжий не прострелил мне ногу. А ты…

— Мне раньше говорили, что я Джейсон, погибший сын королевы Лауры. Но я не Джейсон и не второе пришествие Роланда Дискейна.

— Мне слишком больно спорить, сэй. Теперь сделай необходимое. Почти Рая, ладно?

К тому времени, когда Джек заканчивает хоронить Рая в песчаном треугольнике между дорогой к Глотке и служебной дорогой, ведущей к их конечной цели, уже рано темнеет. Нравится ему или нет — а не нравится, — придётся провести ещё одну ночь в этой забытой Богом пустоши.

Ветра нет, но земля и камни, которые прежде тянуло к Глотке, теперь летят в обратную сторону. Те, что попадают в грузовики, гулко бьют по кузовам, словно по стальным барабанам.

Вот тебе и тяни-толкай, — думает Джек.

Есть ли где-нибудь ещё рыжие, которые могут на них наткнуться, или им достаточно того, что напор сделает своё дело? Джек не знает. Знает другое: из восьмерых, отправившихся в это страшное путешествие, осталось трое, и только двое — он и Ричард — не ранены. Если Мэри умрёт ночью, Ричард тоже будет ранен. Только иначе.

Над могилой Джек говорит:

— Пусть на поляне тебя встретит добрая компания, Райалл Коннорс из Нью-Йорка. Пусть дальше тебе будет настолько хорошо, насколько возможно. Долгих дней и приятных ночей, сэй.

Джек забирается на крышу «Франчески» и на мгновение задумывается, не снять ли пятидесятикалиберный пулемёт с крепления. Наверное, он бы сумел открутить его. Но что потом? С боекомплектом тот весит почти сто фунтов. Рэмбо, конечно, справился бы, но Джека отдачей опрокинет, даже если он каким-то чудом сумеет одновременно нажать две спусковые рукояти. SAW легче, есть ещё AR-15, но SAW слишком громоздок, а AR может заклинить в самый неподходящий момент. Нужно что-то мощнее Glock, в котором почти не осталось патронов.

Он решает взять ракетную установку DRAGONFIRE, но, подняв её, обнаруживает под ней квадратное устройство с пистолетной рукоятью и медными боковинами. Джек такого ещё не видел, но предполагает, что Рай прихватил вещь из оружейной Объекта № 19. Это ARC ThrowFlame; судя по клейму на основании, изготовлен он в Кливленде, штат Огайо.

Джек нюхает бак под коротким стволом и чувствует тот же запах дизельного топлива, на котором ездят их грузовики, когда не используют солнечную энергию. Есть предохранитель. Он переводит его в положение UNLOCK и пробует нажать на спуск. Из дула вырывается длинный язык пламени.

Джек решает взять ThrowFlame вместо ракетной установки. Не интуиция — логика. У DRAGONFIRE слишком велика вероятность осечки.

ThrowFlame отлично помещается в мешок, который на американской стороне, в Небраске, был сумкой Yeti — той самой, куда Джек набивал кока-колу. А кока-кола превратилась в Cooa-Cooa Ori Tay. Другое название, тот же вкус. Двойники.

Джек закидывает мешок на плечо. Огнемёт внутри бьётся о бок. Его внезапное появление — настолько удобное! — это Ка или простое совпадение? Живой звук или Memorex? И имеет ли это значение на таком позднем этапе игры?

Мы уже играем дополнительное время, — думает Джек.

Вернувшись к Мэри, он видит, что она показывает в небо. В темноту поднимается столб света, и на низких облаках, словно фотография, отпечатался ослепительный образ Глотки. Он зигзагом тянется от западного горизонта до восточного и будто колеблется вместе с движением облаков.

— Вон то, ради чего мы пришли, — говорит Мэри.

— Да.

— Ради чего мы прошли через реку нечистот.

— Да.

— Ради чего умерли пятеро из нас.

— Да.

— Далеко?

— Две мили. Может, меньше.

Щёки Мэри горят, лоб усеян бисеринками пота. Джек берёт её за руку. Она тёплая. Нет, горячая.

— Насколько сильный у меня жар, Джек?

— Свежа как огурчик.

Мэри улыбается.

— Знаешь, что сказал бы Пей? Что это не просто брехня, а брехня чистейшей воды.

Она заслуживает правды — или хотя бы той её части, которую Джек способен дать.

— Ничего хорошего. Если инфекция уже началась и настолько быстро…

Он показывает в сторону Выжженных земель, где местность слабо светится. Мэри не просит объяснять, только кивает. Джек думает: проверь он сейчас значок радиационного костюма, тот уже был бы красным. Яд запекается в их костях, лёгких и мягких тканях.

— Ненавижу этот напор, — раздражённо говорит Мэри. — Будто сила тяжести наоборот.

— Хорошее сравнение.

На самом деле идеальное. Глотка отталкивает их назад, от себя. А здесь напор ещё слабый. Впереди Джек видит место, где раньше стояла Башня Дьявола — ещё одно эхо. Они уже надоедают, но Джек и Мэри пробудут в этой комнате эха недолго.

— Ты знаешь, что делать? — спрашивает Мэри.

Он молчит. Идея пришла к нему, пока он хоронил Райалла. Возможно, единственная идея.

— Знаешь, да? У тебя интуиция, у меня дополнительные глаза.

— Мне страшно это пробовать. Но тебе придётся вести грузовик. Больше некому.

Оба понимают: другого варианта нет. И оба не знают, что случится.

— Эти серые штуки тоже близнецы, — говорит Мэри. — Помнишь, когда мы вытащили их из той ямы глубоко под чёртовым проектом «Эрроухед»? Я подумала, что они выглядят безобидно. Как дипломаты.

— А мне на минуту показалось, что штука одна.

— Вот как?

— Иллюзия.

Но что, если нет? Что, если у них нет Двойников… как у него самого?

И тут Джек осознаёт нечто, что, вероятно, кажется интересным только потому, что поздно, темно и ему до смерти страшно. Не интуиция — вывод. С Объекта № 19 они называли растущий груз Эль-Гранде-Плазум, но Джек вырос в Калифорнии и немного знает испанский. Название всё это время было грамматически неверным: el — единственное число. Для множественного нужно los.

Он спрашивает Мэри:

— ¿Cómo te sientes?

— Как себя чувствуешь?

Она отвечает без запинки:

— No tan buena. — И после паузы: — Me siento fatal.

— Не очень. Чувствую себя паршиво.

— Настолько хорошо, да?

— Уже лучше.

Джек показывает двумя пальцами: одним на «Колдуна», другим на «Лазаро».

— ¿Crees que son dos?

— Думаешь, их два?

— No sé.

— Не знаю.

— ¿Hablas español?

— Говорю ли я по-испански? Ты с ума сошёл?

— Вероятно.

— Et si on parlait français, ma belle?

— А если поговорим по-французски, красавица?

— Ты о чём? С ума сошёл?

— Вероятно.

Это сделала её рука, погружённая в Эль-Гранде-Плазум. Сама Мэри не понимает, откуда вдруг знает испанский и французский: у неё жар, она измучена болью. Что ещё способна сделать эта штука? Скоро узнают.

Мэри улыбается. Улыбка почти гримаса, но Джек видит разницу.

— Мы с тобой немало миль прошли, Джек Сойер. Верно?

— Верно.

Они смотрят друг на друга в зловещем свете Глотки; её зеркальный образ — её Двойник — отражается в облаках над ними.

Наконец Мэри говорит:

— Но это финиш.

— Я бы не сказал наверняка…

— Поздно, Джек.

— Ладно. Скорее всего, да.

— Я и правда видела. По крайней мере пока выпивка не превратила меня в шарлатанку. Ты мне веришь?

— Верю.

Он видел её дар в действии. И достался он ей от природы — никакого Талисмана не понадобилось.

— Тогда я хочу кое-что сказать, и хочу… нет, мне нужно, чтобы ты слушал внимательно. Мы говорим: Ка — колесо. Все говорим. На американской стороне это почти как «хорошего дня» или «как дела». И это правда, но одновременно неправда, потому что колесо умеет только вращаться. Оно не может измениться, Джек. Меняться могут только люди.

— Наверное, так.

Для Джека это кажется очевидностью, но он слишком вежлив, чтобы сказать, особенно теперь, когда Мэри тяжело ранена и горит от инфекции. По её взгляду ясно: для неё это очень важно.

— Просто запомни.

— Хорошо.

— Если сможешь.

— Не понял.

— Неважно. А теперь сделаем то, что нужно.

Объяснять не требуется. Оба знают, о чём речь. Джек сидел на корточках. Теперь поднимается.

— Будет больно.

— Думаешь, я глупая? Знаю.

Он вдруг понимает: когда-то действительно считал её глупой. Во многом он ошибался.

— Готовься, ma belle.

Джек поднимает её на руки. Мэри издаёт звук — слишком слабый для крика. В отражённом из-за холмов свете лицо кажется бледной маской.

— Отшлёпай меня и зови Салли, Джек.

Ричард издаёт почти человеческий крик тревоги и спрыгивает из кабины. Бежит следом к задней части грузовика. Руки Джека заняты Мэри, поэтому брезент откидывает она.

Эль-Гранде-Плазум больше чем когда-либо похож на огромную серую буханку непропечённого теста. Джек видит, как масса медленно пульсирует.

— Ты уверена, Мэри?

— Другого выхода нет, если хочешь, чтобы я проехала на «Лазаро» хотя бы две мили. К рассвету я потеряю сознание, а к полудню, скорее всего, умру.

По первой оценке Джека, огромная серая масса неизвестно чего убьёт её задолго до того, как она успеет снова сесть за рулевой рычаг «Лазаро». Мэри утонет, и последнее, что он увидит, — её изумлённые глаза перед тем, как она скроется, словно женщина, которую затянули зыбучие пески.

Второй по вероятности вариант — не произойдёт вообще ничего.

Он кладёт её на серую массу.

Эль-Гранде-Плазум розовеет.

Теперь он гораздо ярче, чем когда Джек просто клал на него ладони. Ярко-розовый. Розовый, как кожа куклы Барби. Сначала свет очерчивает тело Мэри, затем расползается и заливает весь грузовой отсек сильным, но каким-то нежным сиянием. Под поверхностью туда-сюда проносятся ослепительные жёлтые и оранжевые кометы, а в голове Джека поднимается приливная волна — ощущение, будто туда насильно впихивают слишком много. Последний страж Талисмана вышибал дверь в чёрном отеле, чтобы добраться до него. Это похоже на тот удар.

Джек пересекал столовую, пока Талисман кричал: КО МНЕ! ДЖЕЙСОН, КО МНЕ! В руке он держал медиатор, который Спиди Паркер дал ему на счастье — или как сигул. Конечно, не больше… так он тогда думал.

КО МНЕ! ИДИ КО МНЕ!

Последний страж — ифрит в доспехах давно погибшего рыцаря — выломился из бара «Цапля», говоря: Мальчик, твоё время вышло. Он двигался на Джека, как робот-убийца, и каждый шаг подкованных железом ног сотрясал пол.

Слишком много всего, слишком много воспоминаний, которые были потеряны и теперь возвращаются. Джек видит каждую точку ржавчины на кольчуге мёртвого рыцаря, перчатки с шипами, поднимающиеся к шлему, чтобы снять его и показать съёжившемуся мальчику, вооружённому одним лишь медиатором…

— Ничего, — шепчет Джек. — Там не было головы. У рыцаря не было головы!

— Джек? О чём ты…

Голос Мэри на время тонет в рёве этого огромного двигателя памяти. Спиди Паркер велел ему использовать медиатор против рыцаря — или Талисман? И важно ли это? Джек ударил медиатором в не-лицо, прятавшееся за шлемом, и в тот же миг увидел на поверхности медиатора лицо Лауры Делессиан, королевы Срединного мира.

И лицо своей матери.

Когда медиатор коснулся стража, его лицо проявилось: морщинистое, древнее. Красные глаза погасли, а доспехи рассыпались.

— Я убил стража, — шепчет Джек. — Последнего стража.

Мэри не отвечает. Глаза закрыты.

Он видит — теперь видит — каждую щепку на ступенях, по которым поднимался туда, где (ДЖЕЙСОН! КО МНЕ!) ждал Талисман. Слышит не один голос, а тысячу, может быть миллион. Они поют. Поют.

Сразился с рыцарями и поднялся (в бальный зал) по лестнице. Потому что Талисман был именно там.

Джек захлебнётся этим потоком, если не сумеет направить его в русло. Возможно, Гранде-Плазум вовсе не пытается уничтожить его разум этим избытком воспоминаний — Джек не думает, что тот хочет причинить вред, возможно, вообще почти не замечает его, — но уничтожить может. Так ребёнок, взявший заряженный пистолет, способен выстрелить себе в голову, заглядывая в ствол, чтобы увидеть, откуда вылетает пуля.

— Мэри, осторожно! Защищайся, если можешь!

— Я… я… Господи!

Она распахивает глаза.

— Боже мой и Ган! Это… это…

— Со мной всё в порядке, — говорит Джек. — А с тобой?

— Да… кажется… это Ган? Джек, это он?

— Не думаю.

— Тогда Талисман? Твой Талисман?

Джек смотрит мимо веера её распластавшихся волос в внезапно прозрачную розовую глубину, где мечутся точки света.

— Не думаю.

И почему-то думает: Не яблоко, а семя. Не пистолет, а спусковой крючок.

— Неудивительно, что Древние закопали эти штуки так глубоко. Они невероятно могущественны. Ты можешь с ним общаться?

— Нет, — отвечает Мэри. — Совсем нет. Но… Джек… боль исчезла.

Она, кажется, ещё не понимает, что её нога уже погрузилась в Гранде-Плазум так же, как раньше рука. Тогда Джек не видел её ладони. Теперь ногу видно, потому что то, что было серым и непрозрачным, стало похоже на прозрачный розовый сироп. Жёлтые и оранжевые искры собираются вокруг раны от болта, мерцая и переливаясь. Сотни. Затем тысячи. Если смотреть слишком долго, они загипнотизируют.

Джек отводит взгляд и видит Ричарда, поднявшегося на задние лапы и смотрящего на любимую Мэри. Глаза бамблера тоже стали розовыми — в них отражаются жёлтые и оранжевые кометы.

Он тоже это чувствует, — думает Джек. Сколько выдержит этот маленький бамблерский мозг, прежде чем лопнет?

Ричард любит Мэри и почти наверняка умер бы за неё — и ещё может умереть, — но инстинкт самосохранения у него не исчез. Он издаёт протяжный жалобный крик, падает на все четыре лапы и мчится в темноту, за пределы зоны воздействия существа.

Джек оглядывается и видит, как ярко-розовый свет пробивается сквозь задний брезент, закрывающий грузовой отсек «Колдуна».

Он полностью проснулся. Вот для чего его создали. Исцелять… и звать.

Джек идёт к «Колдуну». Смотрит на пульсирующую ярко-розовую массу. Потом обеими руками хватается за задний борт грузовика, наклоняется, не закрывая глаз, и всматривается в светящееся наслоение.

И правда — есть и другие миры, кроме этих.

Он глубоко вдыхает, затем наклоняется ниже и подаётся вперёд.

Эль-Гранде-Плазум принимает его.

21 декабря 1981 года мальчик по имени Джек Сойер стоит возле места, где вода встречается с сушей, бережно держа в ладонях нечто ценное, и смотрит на неподвижный ночной Атлантический океан.

— Яр, вернулся из странствий.

Он приходит к опустевшей гостинице. Мать видит его из окна и пытается позвать, но голос слишком слаб и надломлен, чтобы он услышал. Шар в его руках вспыхивает ярко, ярче, ярче всего. Джек бросается бежать, пересекает пустой вестибюль с оплавленным и почерневшим телефонным коммутатором, взлетает по лестнице сперва через две ступени, потом через три, а Талисман выдаёт ещё одну розовую вспышку — свет Эль-Гранде.

— Яр. Так и было.

Он врывается в их номер и поднимает мать на руки. Она добралась до окна, но ноги отказали. Как у Мэри, её бедро и плечо горячие, словно дверца печи. На костях больше нет мягкой плоти — рак стёр её. Пока Джек несёт мать к кровати, обручальное кольцо соскальзывает с усохшего пальца и блестит в темноте. Но когда он укладывает её, она касается его. Гладит.

— Яр. Так и было.

Я поднял Талисман, и… и потом… потом…

Джек выдёргивает голову из Гранде-Плазума. Раздаётся отчётливый хлопок, который при менее отчаянных обстоятельствах был бы смешным. Он пятится, пошатываясь под постоянным напором Глотки. Резко вскидывает голову, чтобы откинуть мокрые волосы с глаз, но волосы сухие.

Он возвращается к Мэри. Вернее, напор толкает его к ней.

— Джек? Ты здесь?

За исключением правой ноги Мэри всё ещё лежит на поверхности сияющей розовой массы. Она поднимает руку, прикрывая глаза.

— Как же ярко.

— Я здесь.

Разорванная штанина распускается на нитки, которые жёлтые и оранжевые искры света подхватывают и уносят вверх. Искры собираются вокруг запёкшейся кровью дыры от болта.

— Что с тобой случилось? — спрашивает Мэри. — Будто припадок был или что-то такое.

— Наверное, был. Я вспомнил.

Слово кажется настолько безобидным для того, что он пережил, окунув голову в Гранде-Плазум, что Джек смеётся.

— Я знаю, что нам надо сделать.

Он смотрит на её ногу.

— Оно тебя лечит, Мэри?

— Ещё как. И боль исчезла. Но теперь началась гонка, потому что Плазумы будят рыжих. Они пришли со всего Срединного мира спать в клун-дела. А теперь просыпаются.

— Сколько у нас времени? Знаешь?

— Немного. Может, до рассвета. Помоги.

Она поднимает руки. Джек обхватывает её своими и тянет. Нога выходит медленно; Гранде-Плазум поднимается вокруг неё кольцом, словно венчиком. Кожа белая и безупречная. Чуть выше лодыжек у Мэри были татуировки — полоски из перекрывающих друг друга бабочек. На левой ноге они по-прежнему есть. На правой исчезли, не оставив даже тени.

Ступня освобождается с тем же хлопком. Джек ждёт, что Гранде-Плазум снова станет серым, но этого не происходит. И тот, что лежит в «Колдуне», тоже не тускнеет. Оба сияют, как маяки. Спящие окончательно проснулись.

Джек ставит Мэри на ноги.

— Нормально?

Она улыбается.

— Идеально. Смотри.

Мэри трусцой пробегает футов двадцать и возвращается бегом. Из сгущающейся темноты выходит Ричард, обнюхивает её голую ногу, потом смотрит вверх. Совершенно ясно, чего он хочет. Мэри поднимает его на руки. Бамблер вытягивает шею и нюхает её лицо.

— Не бойся. Это всё ещё я.

Джек касается её лба, подтверждая то, что и без того знает. Жара нет.

— Нам надо что-то сделать сегодня ночью, Джек? С ними или для них? Мне кажется, да.

— Да.

Это он тоже знает благодаря купанию мозга.

— Тебе нужно подать «Лазаро» назад. Я разверну «Колдуна» задом, чтобы они почти соприкоснулись. Кеннит?

— Да.

— Сможешь?

— Смогу.

Она с Ричардом садится в свой грузовик. Джек — в свой. Он разворачивает «Колдуна»; искривлённая ось скрипит, но выдерживает. Грузовик кренится влево и глохнет. Неважно. Мэри сдаёт назад, пока корма «Лазаро» не оказывается всего в нескольких дюймах от «Колдуна». Выходит и присоединяется к Джеку.

— Что теперь?

— Смотреть и ждать.

Тонкие пласты пыли, которые до сих пор летели на юго-запад, исчезли. Напор Глотки прекратился.

Гранде-Плазумы сияют всё ярче. Розовый становится ослепительно белым. Масса в кузове «Лазаро» начинает вздуваться. Из неё вытягивается ложноножка, пересекает несколько дюймов между грузовиками и приваривается к массе в «Колдуне». Похоже на пуповину. Существо в «Колдуне» раздувается, пока второе уменьшается, и свет становится ещё ярче. Потом уменьшается уже оно само. Теряет цвет. Сереет.

На глазах у Джека и Мэри масса становится всё меньше. Там, где раньше было только желеобразное бесформенное тело, появляются грани.

В конце концов перед ними снова дипломат. Или нечто, похожее на дипломат.

Мэри смотрит на Джека с изумлением.

— Он больше того, что мы нашли в хранилище «Эрроухеда».

— Потому что теперь в нём обе половины, — отвечает Джек. — То, что я увидел в первый день, было правдой. У него никогда не было Двойника. Он всегда был одиночкой, как я. Его разделили надвое, потому что поняли, насколько он силён.

— Кто разделил? Древние?

Джек пожимает плечами.

— Не знаю.

— Драгоценный груз, — говорит она. — Я чувствую.

— Я тоже.

— Если он настолько силён, может, надо ехать прямо сейчас.

Джек качает головой.

— В темноте нас могут ждать рыжие. Лучше дождаться утра. И мне есть ещё что рассказать, если хочешь слушать.

— Хочу.

Дров для костра нет, поэтому они жгут запасные шины и разорванный брезент с кузова «Колдуна». Горящая резина воняет чудовищно, и они садятся с подветренной стороны. Ричард снова устроился на коленях у Мэри.

Трое уцелевших. По крайней мере ещё на одну ночь.

Джек рассказывает, как его мать по прозвищу Королева фильмов категории B с добродушием и юмором выдерживала съёмки в бессчётном количестве дешёвых картин. Рассказывает, как его друг Ричард в раннем детстве — едва выйдя из младенчества — случайно проскользнул в Долины и так испугался, что потом отказывался верить в существование другого мира даже тогда, когда это отрицание уже убивало его. Отец Ричарда разлучил мальчиков, отправив сына в школу Тэйер на другом конце страны.

— Точно не знаю, — говорит Джек Мэри при свете угасающего огня, — но думаю, Морган сделал это, чтобы я не объяснил своему приятелю: никаких галлюцинаций и кошмаров у него нет, Долины — то, что я теперь называю Срединным миром, — реальны. С Моргана стало бы. Он был мерзавцем чистейшей выдержки.

Джек внезапно смеётся. Бамблер поднимает голову.

— Что? — спрашивает Мэри.

— «Приятель». Я иногда называл Ричарда так, когда хотел вывести из себя. Приятель, приятель, приятель! Как же он это ненавидел.

Впервые после Софи Джек рассказывает всё это кому-то ещё. Тогда они лежали в постели после любви, Софи уютно устроилась у него под рукой.

Теперь Мэри он рассказывает и ту часть, которой не рассказывал Софи, потому что сам её не помнил. Разве что во сне.

— Мы добрались до пустого отеля «Эджинкорт». Наполовину он был в Долинах, наполовину в Калифорнии. Миры словно сливались, как здесь сливаются магия и развитая технология. К тому времени мы уже шли пешком. На пляже встретили Спиди. Физически он был совсем плох, но головой оставался крепок. Всё ещё твёрдо хотел поступить правильно. Он дал мне надувную лошадь. Я посадил Ричарда на ту надувную Серебряную Леди, мы проплыли под террасой и попали в «Эджинкорт». Не знаю как, но Ричард выдержал. Я оставил его в столовой. Он был очень болен, то приходил в себя, то снова отключался. На лице появились язвы, под рубашкой — бугры. Я их чувствовал. Накрыл его скатертью.

— Он… не знаю… превращался в Медленного Мутанта?

Джек качает головой.

— Не знаю. Может быть. Во что-то похожее, во всяком случае. Мне пришлось сражаться с существом в рыцарских доспехах. Были и другие. Одних я обошёл, по меньшей мере одного убил. Медиатором.

— Волшебным медиатором? — Мэри звучит озадаченно, но не недоверчиво.

— Да. Потом поднялся в бальный зал. На дверях прямо так и было написано: «БАЛЬНЫЙ ЗАЛ ТЕРРИТОРИЙ».

— Там ты и нашёл Талисман.

— Да. Он парил высоко над полом. Вращался и заливал светом зал и меня.

— Как диско-шар?

Джек улыбается.

— Вроде того. Я вытянул руки, чтобы почувствовать его силу. Позвал — и он пришёл.

— Как он выглядел? Теперь помнишь?

— Да. Но всё, что я скажу, даже близко не передаст, каким он был. Попробую, но…

Джек качает головой.

— Около трёх футов в окружности. Ослепительный. Не от мира сего. Напоминал космические корабли из «Близких контактов третьей степени» — фильма, который вышел уже после твоего времени.

— Как «Колдун».

— Да. Как «Колдун». Он был хрупким и неразрушимым. Сильным, но его можно было разбить. Его не изготовили Древние ни в одном мире. Он и был миром, Мэри. Всеми мирами. Лучше сказать не могу.

— Миры, — тихо произносит Ричард с её колен.

— Я понёс его обратно. Ричард шёл со мной. Нас охраняли хорошие Волки. Талисман пел мне, Мэри. Он пел.

— Да. Уверена, что пел.

— Я нёс его через всю страну к матери. Она была в гостинице и садах «Альгамбра» в Нью-Гэмпшире. Я успел в последний момент. Нашёл её на полу нашего номера; она почти не дышала. Я осторожно положил Талисман и поднял её. Она была такой лёгкой. И волосы, помню, будто были полны песка. Словно она ходила по пляжу. Может, и ходила — в бреду, пока ещё хватало сил. Не знаю.

Огонь вспыхивает, освещая его исхудавшее лицо, и Мэри видит в нём мальчика, которым он был когда-то, давным-давно.

— Я поднял её. Положил на кровать. Она коснулась моего лица. Погладила. Хотя умирала. Думаю, держалась ради меня. Знаю, наверное, в это трудно поверить.

По его щекам текут слёзы. Он вытирает их.

— Нет, не трудно. Она была твоей матерью, а ты ребёнком. Что сделал Талисман? — Мэри поправляется: — Что сделал ты?

Это воспоминание тоже вернулось.

— Когда я поднял его, он засиял сильнее. Как радуга. До этого казался стеклянным, но, должно быть, мои руки согрели его, потому что он стал податливее. Как Гранде-Плазум, когда я впервые к нему прикоснулся. Он раскрылся, и наружу хлынул радужный свет.

Джек перестаёт вытирать слёзы. История почти закончена. Последняя история. Горькая и сладкая.

— За окнами гостиницы запели птицы, хотя была ночь. Лицо матери озарилось. Свет прошёл по всему телу. Пахло жасмином. Гибискусом. Розами. Свежескошенным сладким сеном. Мне казалось, что я рождаюсь.

— Её глаза открылись. Рот открылся. Весь этот радужный свет… все эти сладкие запахи… вошли в неё. И она исцелилась. Как твоя рана. Как я, когда возвращаюсь в Срединный мир. Только сильнее. Гораздо сильнее. Дышащий скелет, который я нашёл на полу, снова стал моей матерью.

— А что случилось с Талисманом?

— Сдулся. Когда я снова посмотрел, его уже не было.

— Ты… что? Израсходовал его?

Джек думает: Не яблоко, а семя.

Он старается улыбнуться.

— Такие вещи не расходуются. Вот и вся история. Есть ещё, но я устал и голоден.

— Почему ты её рассказал? Просто хотел успеть выговориться, прежде чем мы умрём?

Джек показывает на серый дипломат.

— Рассказал, потому что это генератор силы. И своего рода микрофон.

Мэри не спрашивает, что он имеет в виду. Просто пересаживает Ричарда и встаёт. На месте раны от болта не осталось даже шрама.

— Я тоже голодна. Посмотрим, что удастся раздобыть.

Их последняя трапеза — консервированная солонина с картофелем. Её нужно всего лишь разогреть, а не готовить, но Мэри всё равно умудряется поджечь еду. Извиняется и говорит, что Рай справился бы лучше. Джек отмахивается и ест с хорошим аппетитом.

В гунне у него припрятана банка печенья, и лучшего времени поделиться не будет. Джек вскрывает вакуумную банку и делит печенье. Каракули на этикетке совершенно не читаются, но вкус напоминает ему Lorna Doone, которыми его кормили на полдник в детском саду.

Мэри улыбается, хотя он ничего не сказал.

— Так далеко помнишь?

— Теперь — да. Всё. А ты?

— Кажется… я помню свет, когда появилась из матери. Насколько это страшно?

— Очень.

— Эта штука Гранде может быть микрофоном, но она гораздо больше, да?

— Да.

— И, став единым целым, ещё сильнее?

— Да. Как если столкнуть вместе уран и плутоний, чтобы получить атомную бомбу. Кстати, думаю, отец Ричарда возился в Выжженных землях с чем-то подобным.

— Господи.

— Оно проникает в тебя? Меняет?

Мэри покачивает ладонью из стороны в сторону.

— Poco-poco. Понемногу. Большая часть просто проходит мимо. Течёт мимо, как вода по трубе над головой. А у тебя?

— Так же.

Джек протягивает последние два печенья.

— Хочешь?

Она забирает.

— Не ET из Caiden’s Candies, но ничего. И я ужасно голодна.

— «Сладости Кейдена» кажутся давней жизнью, правда?

Мэри кивает.

— Другим миром. Помнишь, как спас меня с водонапорной башни?

— Помню.

— Скоро начнётся снова? — Теперь она говорит о притяжении, сменившемся напором.

— Скоро.

— Ты знаешь?

— Да. И ты тоже. Хотелось бы увидеть ещё один рассвет.

— Увидим.

Она протягивает к нему руки.

— Хочешь?

Джек обнаруживает, что хочет. В последнюю ночь и после последней еды они празднуют её исцеление и его возвращённую историю.

Джек просыпается с первым светом на востоке, понимая, что в Дези уже вовсю рассвело. Немногие уцелевшие рыбацкие лодки, наверное, выходят в море, а рыбаки и рыбачки добродушно перекликаются: хой-хой. Ему хочется ещё раз увидеть эти лодки с разноцветными парусами, но он знает, что не увидит. И с удивлением, а не сожалением спрашивает себя: почему люди, хотя любой миг может оказаться последним, почти не замечают ни обыденного, ни странного, ни прекрасного?

Мэри ещё рядом. Спит, укутанная одеялами до самых волос. Ричард бодрствует и смотрит на Джека янтарными глазами.

Напор снова начался. Пока слабый — как далёкий ветерок, предвещающий бурю. Или ураган.

— Иди ко мне, Ричард, — говорит Джек.

Он говорит по-английски. После столь долгого времени в Речи слова кажутся неуклюжими и медленными; каждое приходится обдумывать. Но билли-бамблер понимает. Подходит и садится между скрещённых ног Джека, глядя вверх яркими глазами.

Всё так же по-английски, понизив голос, Джек говорит:

— Слушай меня, убийца плундж. Друг Мэри. Друг Джека. Ты не Ыш из ка-тета Роланда и не слуга его судьбы. Ты пришёл из ниоткуда, и как твой динх я говорю: теперь ты должен вернуться. Это моё желание. И её тоже.

Ричард смотрит на Мэри с очевидной тоской, потом снова на Джека. Он понимает; под постоянным воздействием Гранде-Плазума просто не может не понимать.

— Иди. Живи своей жизнью, мой друг. Пусть тебе встретятся другие миры, кроме этого.

Ричард долго изучает лицо Джека, затем подходит к Мэри. Нюхает её щёку и один раз быстро проводит языком — короткий влажный знак прощания. После последнего взгляда уходит из их последнего лагеря.

Не назад, откуда они пришли. Он не станет повторять дорогу, ведущую к Ривену, Пернилу и в конце концов обратно к Дези. Ричард идёт на запад, туда, где — кто знает? — возможно, когда-нибудь найдёт потерянный мифический город Гилеад.

Через несколько минут Мэри просыпается. Сразу ищет глазами Ричарда.

— Ушёл?

Джек кивает.

— Хорошо. Хорошо.

Она закрывает лицо руками.

10.

Напор крепнет. Облака над головой расходятся, и в разрывах проступает выцветшая голубизна яичной скорлупы. Джек рад. Хорошо, что Ричард ушёл. Хорошо и то, что появилось немного солнца.

Мэри вытирает мокрые щёки.

— Напор станет сильным, да?

— Яр.

— А это… — Она показывает на Гранде-Плазум. — …сможет его остановить?

— Не знаю.

— Думаю, попытается. Но то, что в Глотке, тоже сильное. Поехали, пока мне не стало страшно до дрожи.

— Сначала одно дело.

Джек вынимает Glock из докерской хватки и отводит затвор. Патрон вылетает вверх, и он легко ловит его в воздухе. Протягивает Мэри.

— Что…

— Ты подарила мне подарок. А это всё, что есть у меня в ответ, кроме обручального кольца. С ним я не расстанусь никогда. Хочу, чтобы с ним меня и похоронили.

Наверное, в той трещине впереди.

— Спрячь надёжно.

Подкладка одного кармана Мэри расплавилась в Гранде-Плазуме, поэтому патрон она кладёт в другой и бросает на Джека вопросительный взгляд.

— Всё?

— Нет. Давным-давно я усвоил: нельзя передавать человеку пистолет с патроном в патроннике.

Он продевает Glock в шлёвку её брюк, как это делают всадники. Теперь в одной шлёвке у Мэри его пистолет, в другой — звуковой болтовой.

— Прямо Сэм с двумя пушками, — говорит она. — Огнемёт у тебя?

— Да.

Джек показывает устройство.

— Положи в докерскую хватку.

Он не спрашивает зачем. Не понимает, но уверен: она знает, и этого достаточно. В её безумии есть система; при южном ветре она отличит сокола от пилы… а ветер сейчас как раз южный.

Мэри встаёт на цыпочки и мягко целует его в губы.

— А теперь поехали, пока ещё можем.

Она направляется к «Лазаро».

— Этот грузовик больше не нужен, — говорит Джек. — Груза в нём нет. Последний путь можем пройти вместе.

— Нет. Так всё должно закончиться, Джек. Разве ты не понимаешь?

И с этими словами она забирается в кабину «Лазаро».

Назад: ГЛАВА 34

Дальше: ГЛАВА 36