ГЛАВА 34

На тринадцатый день после ухода из Дези дорога сужается и начинает подниматься серией крутых серпантинных поворотов. Слева — обрывистые холмы, покрытые мерзкой жёлтой растительностью, и осыпающиеся склоны из песчаной земли; справа — обрыв, почти отвесная стена. На северо-западе безлюдный пейзаж словно спит, уходя до самого горизонта. Где-то там Джек снова мельком видит стальные рельсы, по которым они с Ричардом когда-то добрались до западного побережья американской стороны.

До Пойнт-Венути.

Пока Франческа ползёт вокруг каждого шпилькового поворота, Джек задерживает дыхание и думает, не без десяти ли сейчас девять в Париже. Вооружённый грузовик шире, крупнее и тяжелее двух остальных, и Джеку отлично видно — куда лучше, чем хотелось бы, — как наружные колёса Франчески крошат край дороги, пока машина вразвалку огибает очередной изгиб. И каждый раз, проходя поворот уже на своём грузовике, Джек не дышит, пока снова не появляется «Лазаро»: Мэри навалилась на руль, а Ричард яркоглазо смотрит через свою половину лобового стекла.

Они добираются до места, где дорогу когда-то перегородил валун. При падении он унёс примерно два фута правого края. Рай прижимается влево насколько возможно, но половина наружных колёс всё равно на несколько секунд повисает над пропастью — машину держат только внутренние колёса и собственный вес. Зеркало со стороны водителя на Франческе отламывается и разбивается. Кузов срезает со склона слева целый ливень земли.

Джек подпрыгивает на комьях, оставленных Франческой, и слышит голос прямо в голове — короткий и ужасающе мощный. Не столько слово, сколько бессловесный возглас — возможно, испуг. Это голос Эль-Гранде-Плазума, которого он везёт, и Джек понимает: если бы тот приказал убить себя или остальных, сопротивляться было бы невозможно.

Мы не смогли бы устоять. Но, может быть, от нас этого и не требуется.

Во второй половине дня они останавливаются поесть. Впереди — заваленный обломками размыв, который Джек помнит. Кажется, теперь он вспоминает каждый провал и каждый поворот. Они всё ближе. Притяжение Глотки усиливается. Пока это ещё не сила тяжести — скорее будто тянет отливным течением. Подняв глаза, Джек замечает: облака тоже движутся в ту же сторону — как, согласно легендам, они должны были следовать Пути Лучей.

Рай открывает банку рубленой говядины, нюхает и объявляет, что она годится. На самом деле говорит: «Не отравимся». Разогревает мясо, и они едят его, заворачивая в безвкусные лепёшки.

— С соусом для тако и луком было бы намного лучше, — замечает Мэри.

— Ну отшлёпай меня и назови Салли, — говорит Рай. — Я забыл Old El Paso. Сейчас сбегаю в Gristedes на Второй авеню, куплю. И заодно фунт икры с вагоном foie gras.

— Повара такие ранимые, — доверительно говорит Мэри Ричарду.

— Ещё бы, куколка.

— Пару раз я думал, что ты сейчас уйдёшь через край, — говорит Джек.

— Всё было под контролем. Больше беспокоил склон слева. Идеальное место для засады. Рыжим там даже стрелять не пришлось бы. Просто устроили бы обвал — и привет ангелам, полетели вниз.

— Большинство рыжих уже исчезло, — говорит Мэри. — Может, все. Сами, как лемминги, пошли в Глотку и теперь там спят. Или зимуют. Так ведь?

— Остаётся надеяться, — отвечает Джек, хотя думает: добраться до Глотки без единой помехи и просто сбросить груз было бы слишком легко. И уж точно не вписывается во все рассуждения старого Джо Кэмпбелла о Пути Героя. Джек подозревает: если то, что живёт в Глотке, умеет мыслить и планировать, оно могло оставить по периметру караул из рыжих. Сам Джек сделал бы именно так. — Жди худшего и приятно удивляйся, когда всё обходится.

— Ох, ну конечно, — говорит Рай. — Он у нас не только динх, он ещё и Уэйн Дайер.

— Как скажешь, — отвечает Джек. — Можем ехать?

Дорога входит в лес, где большинство деревьев мертвы. Джек его тоже помнит. И не любит. Когда машины достигают границы мертвостоя, из глубины раздаётся крик. Начинается как детский визг от боли, перерастает в вой, затем опускается до хихикающего смеха.

Рай съезжает к обочине и выходит, держа один из болтовых пистолетов. Оглядывается, ничего не видит и идёт назад к грузовику Джека.

— Что это было? — Большой мужчина почти равнодушно относился к возможности свалиться в высохшую реку Томас, но теперь в его голосе слышен страх. — Волки?

Подходит Мэри, рядом Ричард.

— Думаю, единственные Волки в этой части мира — те, что устроили нам засаду у Объекта № 19, а они все мертвы. Это было… не знаю, что это было. Но держите окна закрытыми, ладно? Здесь есть и другие вещи. В первое путешествие я однажды утром проснулся, а ветровое стекло было облеплено белыми насекомыми. Похожими на опарышей. Только, понимаете… огромными.

Лицо Мэри становится воплощением отвращения.

— Ты шутишь.

— К сожалению, нет. — Джек объясняет как может. — Мы приближаемся к Глотке…

— Я чувствую, — говорит Рай. — Притяжение.

Мэри кивает.

— …но мы ещё и прямо к югу от Выжженных земель. Медленные Мутанты, которых я видел в этих лесах, по сравнению с теми, что встречались нам раньше, выглядели кинозвёздами.

Мэри показывает на мёртвые деревья, утонувшие в таком же мёртвом подлеске.

— Это сделала радиация? Или злые духи?

— А есть разница? — спрашивает Рай.

Безумный вой раздаётся снова, теперь к нему присоединяются другие.

— Это не Медленные Мутанты, — говорит Мэри.

— Нет, — соглашается Джек. — Возвращайтесь в машины. Окна не открывать. Двери запереть.

Они едут почти до темноты. Джек надеялся выбраться из леса, но не вышло. Деревья пахнут кисло, словно древние промышленные отходы. Джек вспоминает Лав-Канал, но вслух не говорит: эта экологическая катастрофа произошла уже после того времени, из которого пришли Рай и Мэри.

Машины ставят бок о бок поперёк дороги, превращая их в баррикаду. Медленных Мутантов они не видели, и Джека это не успокаивает. Наоборот, беспокоит ещё сильнее: в прошлый раз, когда он ехал через это мерзкое место, мутанты здесь были. Куда исчезли?

Ему хотелось бы двигаться и после наступления темноты, но топлива остаётся мало, а дорога разбита; по обеим сторонам глубокие грязные канавы. Было бы довольно иронично пережить не один, а два хлипких моста, не говоря уже о недавнем серпантине, а затем съехать с дороги и застрять. Но ирония может означать конец миссии. Джек не знает наверняка, понадобятся ли оба Гранде-Плазума, чтобы закрыть Глотку — интуиция всё ещё в самоволке, — но при этом почему-то уверен, что понадобятся.

Ужинают холодным прямо в машинах и караулят изнутри, открывая окна только чтобы переговариваться. Джек никогда ещё не чувствовал себя настолько одиноким, и ночь кажется бесконечной. Из леса доносятся вой и хихикающий бред — иногда издалека, иногда слишком близко. Порой вспыхивают молнии, хотя небо чистое и звёздное.

Джек то проваливается в сон, то выныривает. Снится тревожный кошмар, который каждый раз обрывается, когда существо — или существа — снова воет и вопит, а затем начинается заново. Он навещает Джуди Маршалл в психиатрическом отделении Лютеранской больницы округа Френч. Отделение заперто, но сквозь него гуляет ветер: простыни раздуваются, превращаясь в мультяшных призраков, бутылки капельниц раскачиваются на стойках. Какая-то ясная часть сознания понимает: ветер во сне — на самом деле притяжение Глотки. Дважды Джек резко просыпается и ему кажется, что среди жалких деревьев мелькают крупные фигуры, но он не уверен: действительно ли это пробуждение или всё ещё часть кошмара.

По крайней мере, опарышей здесь нет. Когда наконец наступает рассвет четырнадцатого дня, свет слабый и сочится сквозь затянутое облаками небо. Джек выходит справить нужду и размять ноги. Подходит к задней части «Колдуна», одной рукой расстёгивает ширинку, другой держит Glock. И пока мочится, замечает удивительную вещь.

Немного позже все трое собираются перед Франческой. Рай устраивает завтрак стоя — такой же жалкий, как окружающие деревья: арахисовая паста на лепёшках. Утро не холодное, но прохладное. Мэри набросила одеяло на плечи вместо шали. Джек замечает: край ткани колышется, хотя ветра нет. Облака быстро бегут по небу; иногда в них открываются прорехи синевы.

— Сильнее, — говорит Рай.

Объяснять не надо: все чувствуют притяжение.

— Даже грузовики её чувствуют, — говорит Джек.

— Яр? — спрашивает Мэри.

Джек показывает на то, что его поразило: следы шин.

— За ночь машины сдвинулись. Немного, на несколько футов, но притяжение Глотки действует и на них.

Рай указывает на деревья.

— А на эти посмотри.

Все наклонены на юго-запад.

— Да.

— Сегодня?

— Скорее всего, нет. Может, завтра. Или послезавтра, если будут проблемы.

Он не уточняет какие именно, и никто не спрашивает.

— Облегчение будет, — говорит Мэри. — Мы чувствуем не только притяжение Глотки.

Этого тоже никто не переспрашивает. И не надо. Она говорит о ка-шуме — ощущении приближающейся гибели. Джек думает, что даже Ричард его чувствует.

Рай коротко обнимает Мэри — возможно, показывая, что они всё ещё друзья… или хотя бы попутчики.

— Будет как будет.

— И кто теперь Уэйн Дайер? — спрашивает Джек.

— Отстань.

— Воздержусь.

Он идёт к Франческе. В спальном отсеке поверх банок, бутылок и коробок из Объекта № 19 лежат радиационные костюмы. Джек вытаскивает один и постукивает по значку. Тот светится слабым жёлтым. Джек думает вытащить все костюмы и приказать Раю с Мэри надеть их. Они поворчат, но подчинятся — он всё-таки их динх. Потом отказывается от этой мысли. Мэри будет ругаться, что для Ричарда костюма нет, а Рай прав: какой в этом смысл?

Ка-шум.

Через час, когда деревья уже начинают редеть, Рай останавливает Франческу. Забирается в кузов, устраивается за пятидесяткой и разворачивает ствол. Джек останавливается позади и видит, как слева от дороги деревья трясутся и ломаются. Мэри выходит из «Лазаро». Ричард рядом. Рай кричит, чтобы оба вернулись в машину.

В пятидесяти ярдах впереди деревья с треском валятся, и на дорогу выползает нечто словно с плаката фильма ужасов. Основное тело — вздутое, футов пятнадцать высотой, покрыто короткими щупальцами, которые бессмысленно дёргаются и хлещут воздух. На лице, возможно когда-то женском, полдюжины бугристых глаз. Нос и рот слились в отвислый дрожащий клюв. Выражение — призрачная печаль. Вместо ног лишь обрубки. Главным двигателем служит хвост, прорезающий борозду в раскрошенном дорожном покрытии. Под брюхом полупрозрачный мешок, полный извивающихся существ. Из расплавленного рта идёт визгливое мяуканье, пытающееся стать словами.

Не стреляй, — мысленно умоляет Джек Рая. Не заставляй его повернуть к нам эти огромные морщинистые глаза. И Бог с Ганом, что если таких здесь ещё несколько?

Рай не стреляет — то ли думает то же самое, то ли от ужаса вообще не способен думать. Существо извивается поперёк дороги, волоча за собой мешок с чудовищными детёнышами. Щупальца вытягиваются и обвивают стволы на другой стороне. Одно дерево падает прямо на него, но тварь каким-то непристойным волнообразным движением стряхивает ствол. Протаскивает себя в лес, оставляя за собой путаницу поваленных деревьев. Стволы блестят от какой-то слизи или ихора, который существо… что? Выделило? Выпотело?

Рай спрыгивает и спешит к Джеку. Подходит Мэри; лицо пепельное.

— Что это было? — спрашивает она и тут же сама отвечает: — Нет. Не надо. Не хочу знать.

— Помогите убрать деревья с дороги, — говорит Рай.

— Яр, — отвечает Мэри. — Только перчатки наденьте, ладно? У нас есть перчатки?

Есть. Они надевают. Мёртвые деревья лёгкие. Слизь, оставленная чудовищем, движется под ладонями, извивается под ладонями. Пока они сталкивают стволы в канаву, Джек видит: слизь живая. Она превращается в опарышей — пока ещё меньших, чем те, что он видел во время первого путешествия к Глотке.

— Надо выбираться из этого леса, — говорит Мэри.

— Ага, — соглашается Рай и первым трогается на Франческе.

Джек и Мэри следуют за ним. Перед самым выходом из леса они проезжают ещё одну знакомую Джеку отметину: остатки дерева, которое он в прошлый раз снёс ракетой. Тогда здесь были Медленные Мутанты — один жестами просил Джека пристрелить его и избавить от мучений. Теперь никого.

Когда они наконец выбираются из леса, начинается слабый, но ровный дождь. Ветра нет, однако притяжение Глотки несёт капли на юго-запад. Джек думает: Когда-то всё служило Лучам. Теперь всё служит Глотке. По крайней мере здесь.

Он дважды сигналит. Когда Рай и Мэри выходят, предупреждает: впереди крутой спуск, надо перейти на пониженную.

— Полосы для грузовиков с отказавшими тормозами там нет.

Они проходят спуск и ночуют на краю травянистой равнины, которую Джек тоже помнит по прошлой поездке. Пока Рай готовит ужин — гранолу с последним изюмом, — Джек проверяет значок на одном радиационном костюме. Теперь тот горит ровным жёлтым. Притяжение Глотки стало ещё сильнее, уже не ласковым, а почти гравитационным. Скоро, — думает Джек, — это будет уже не земная сила тяжести, а тяжесть гигантской планеты вроде Юпитера.

Он предлагает затянуть стояночные тормоза.

— Это наша последняя ночь? — спрашивает Рай.

— Точно сказать не могу.

— Тогда приму как уверенное «может быть».

Рай возвращается к своему грузовику и роется в грудах гунны. Возвращается с тарелкой под поварским клошем. Кланяется и на вполне приличном французском говорит:

— Un désert spécial pour une nuit spéciale pour la mademoiselle et le monsieur.

Снимает клош. Под ним торт с шоколадной глазурью.

— Должен был получиться круглый, но разрыхлитель подвёл — и здорово подвёл.

— Он прекрасен, — говорит Мэри. — Благодарю-сэй. Куда лучше ET из Caiden’s Candies.

Джек согласен. Ричард тоже: садится, держит свой кусок в лапах и проглатывает за три укуса. На усах остаётся шоколад, который он тщательно слизывает.

— Расскажи, как ты впервые попал в Срединный мир, Джек, — говорит Рай. — Мальчишкой. Я бы послушал.

— Я тоже, — говорит Мэри. — У каждого костра должна быть история у костра.

— Тоже, — хрипло произносит маленький голос.

— Ладно, почему бы и нет? — соглашается Джек. — Только тогда я называл Срединный мир Долинами.

Он рассказывает, что у его друга Спиди был собственный Двойник в Долинах. Паркус не был стрелком, но почти наверняка был динхом из рода Элда.

— Он сказал: если я добуду вещь под названием Талисман, смогу спасти мать. Это оказалось правдой, но он ещё хотел использовать меня — как пешку, наверное, — чтобы вытащить Талисман из владений Моргана. В этом смысле Паркус был похож на Хестина: использовал меня сразу для нескольких целей.

Джек рассказывает не всё — иначе ушла бы вся ночь и часть следующего дня. Но рассказывает об Оутли, штат Нью-Йорк, и о том, как оказался фактически в рабстве у Смоки Апдайка. Рассказывает, как нашёл Волка в Долинах и как их заперли на американской стороне. Как Волк отдал жизнь ради стада, которым был один Джеки Сойер. И рассказывает то, что забыл до Объекта № 19: как они с Ричардом атаковали укреплённый лагерь, полный плохих Волков, в месте под названием лагерь «Рединесс».

— Поезд Моргана был забит оружием в ящиках с надписью «детали машин». Был ещё один с надписью «фрукты», и там действительно лежали фрукты. Полный ящик ананасов.

— Гранаты? — спрашивает Рай.

Джек кивает.

— Мы разнесли эту дыру в клочья, главным образом потому, что застали их врасплох. Можно сказать, лагерь «Рединесс» оказался не готов к двум детям с автоматическим оружием и гранатами. Оттуда мы отправились в Пойнт-Венути, Калифорния. Ка-тет из двоих. Ричард уже болел. Наверное, можно сказать, у него была аллергия на Срединный мир, но, думаю, вернуться мы не могли бы даже если бы захотели. Нас тянуло.

— Как Глотка, — говорит Мэри.

— Да. Как Глотка. Истинно говоришь.

В ту ночь гостей нет: ни плохих Волков, ни Медленных Мутантов, ни чудовищных порождений. Дождь прекращается, и трое долго сидят у огня, наблюдая, как над Выжженными землями на севере скачут и мечутся огненные шары, иногда сталкиваясь и исчезая во вспышках ослепительного сине-зелёного света. Когда Рай спрашивает, что это может быть, Джек только качает головой.

Они говорят — спокойно, но с невысказанным пониманием окружающего их ка-шума — об Америке, которую знали до изгнания в Срединный мир. О некоторых ярких мгновениях прежней жизни. Мэри рассказывает, как девочкой ходила в Radio City Music Hall и больше всего на свете мечтала стать одной из Rockettes. Рай — как смотрел «Пять пальцев смерти» в Loew’s на Таймс-сквер и недолго работал водителем лимузина, пока работа не закончилась дракой.

Джек рассказывает о «Фанворлде» в Аркадия-Бич: как бродил среди опустевших осенью аттракционов и одновременно чувствовал счастье, тоску и ужас. Сегодня, в ночь, которая может стать последней на дороге, при свете догорающего костра, сытый специальным тортом Рая, он рассказывает гораздо больше. Начинает с того, как каждый раз, возвращаясь в продуваемый сквозняками номер «Альгамбры», боялся увидеть мать мёртвой на диване — с окурком Herbert Tareyton между уже деревенеющими пальцами.

— Ты её спас? — спрашивает Райалл. — Вернулся с Талисманом и спас?

— Должно быть. Она прожила ещё много лет. Простите. Кажется, теперь я могу рассказать дальше.

Джек идёт к задней части «Колдуна» и кладёт обе ладони на Эль-Гранде-Плазум. Поверхность тёплая, на мгновение вспыхивает розовым, затем снова становится угрюмо-серой. Джек думает о Серебряной Леди, закрывает глаза и видит Талисман — светящийся шар вращающегося света. Это Башня; это Лучи; это отрицание пространства тодэш и Дискордии; он провозглашает: всё будет хорошо, и всё, всяческое, будет хорошо.

К костру Джек возвращается, шатаясь и заплетаясь, словно пьяный.

— Джек? — Мэри вскакивает и хватает его за плечи. — Ты в порядке?

— Да.

— Не похож.

— Расскажи, что эта штука сказала, — говорит Рай. — Всё равно. Для секретов поздно.

— Я ничего не скрывал. Просто не помнил.

— Из-за той женщины, которая тебя подстрелила, — говорит Мэри.

— Да. Я всё думал о Серебряной Леди — одной из карусельных лошадей «Фанворлда» в Аркадия-Бич. Не понимал почему. Теперь понимаю. У Леди тоже был Двойник. Воспоминание об этом открыло остальное.

— И это заставило подумать о Голден Бое? — спрашивает Мэри.

— Нет. Не настоящая лошадь — надувная. Детская игрушка, но выглядела в точности как та на карусели. Я её надул и посадил Ричарда… как-то… потому что он был частью всего этого.

— Яр, должен был быть, — говорит Рай. — Он же сын того Моргана.

— Верно. Ка, кеннит. Там был отель. Чёрный отель. Много позже, во Френч-Лэндинге, я нашёл её Двойника — не чёрный отель, а чёрный дом. И отель, и дом были дверями в этот мир. Отель назывался «Эджинкорт». Когда мы с Ричардом туда добрались, он был заброшен. Над водой выступала терраса, где в пятидесятых и шестидесятых люди могли пить коктейли в пять часов. Мы подвели под неё ту старую надувную лошадку, Серебряную Леди. Я до сих пор помню пустой шлёп-шлёп-шлёп волн о сваи, сплошь покрытые водорослями. Там был люк. Мы поднялись — я подсадил Ричарда — и вошли в столовую. Может, к тому времени я уже нёс его на руках. Это плохо помню.

— Всё происходило в Калифорнии, но одновременно в Дальних Долинах и в Срединном мире. То, за чем я пришёл, охраняли рыцари — это помню. Остальное всё ещё тёмное. Будто эти Гранде-Плазумы… — Он показывает на грузовики. — …не хотят, чтобы я вспоминал. Пока.

— Рыцари? — недоверчиво говорит Мэри. — Настоящие рыцари?

— Они были мертвыми. Возможно, Древними. Теми, что жили раньше.

— Но у тебя получилось? — спрашивает Рай. — Если мать выжила, значит, получилось. Если только она не поправилась сама.

— Не могла. Это был большой Р. Потом… стояла поздняя осень, и гостиница, где находилась мать, опустела — кроме неё самой. Она замёрзла, потому что отец Ричарда отключил отопление.

— Зачем? — возмущается Мэри. — Зачем он это сделал?

— Потому что был плохим человеком. Очень плохим. К раку у матери добавилась пневмония. Большой П.

— Господи, — говорит Мэри, а Джек думает: Нет — Джейсон.

— Что такое Талисман? — спрашивает она.

— Светящийся шар, — отвечает Джек. — Думаю, он был живой. Нет, уверен. Но что случилось потом, как я вернулся, как… как я исцелил её… всё ещё в тумане. С тех пор как Киндерлинг в меня выстрелила… — Он качает головой. — Прикосновение к Эль-Гранде-Плазуму кое-что вернуло. И Серебряная Леди.

— Прикоснись ещё, — говорит Мэри.

— Не сейчас. История закончена.

— Как раз на самом интересном месте, — говорит Рай… и действительно смеётся.

Прежде чем Джек возвращается к своему грузовику спать, Мэри хватает его за шлёвки джинсов и притягивает к себе.

— Храбрый мальчик вырос храбрым мужчиной.

— Не знаю насчёт…

Она не даёт ему договорить и целует. На её губах Джек чувствует вкус глазури с торта Рая.

— У меня кое-что для тебя. Если это наша последняя ночь, откладывать нельзя.

Она идёт к «Лазаро». Возвращается с небольшой коробочкой, крест-накрест перевязанной бечёвкой.

— Помнишь, ты спрашивал, что я искала, когда вернулась в Объект № 19?

— Помню.

— Я сказала, что расскажу потом. Вот это «потом». Держи.

Он берёт коробочку, но не успевает развязать бечёвку: Мэри накрывает его руку своей.

— Нет. Пока не надо.

— А когда?

— Сам поймёшь.

Джек убирает коробочку в передний карман джинсов.

— Почему ты вообще стала искать, Мэри? Гранде-Плазумы велели?

— Нет. Вот они.

Она протягивает руки и показывает глаза на ладонях.

Джек просыпается от стука в окно. Рай стоит снаружи. Джек садится, весь затёкший после сна, скрючившись на сиденье грузовика.

— Подъём, о великий динх. К нам гости.

Джек выбирается наружу, морщась от боли в коленях. Если это и правда конец, по крайней мере об артрите больше беспокоиться не придётся, — думает он. Потом замечает молодого рыжего в сорока или пятидесяти футах выше по дороге и выхватывает пистолет. Парень держит белый флаг и с торжественной медлительностью водит им из стороны в сторону.

К Джеку и Райаллу присоединяются Мэри и Ричард. Один из звуковых болтовых пистолетов NCP Мэри продела в шлёвку брюк. Рай забирается в кузов «Франчески» и разворачивает пятидесятикалиберный пулемёт на незнакомца, который по-прежнему мерно машет белым флагом — вероятно, куском простыни. С виду он безоружен, но Джек знает: видимость обманчива.

— Я его знаю по Дези, — говорит Мэри. — На рыночных днях торговал овощами. По крайней мере раньше, пока мир не полетел кувырком.

Джек тоже его помнит. Когда-то этот парень был белобрысым мальчишкой, который в рыночные дни сновал туда-сюда: относил отцу скрип — а иногда товар для обмена — и тащил обратно покупателям из Верхнего города Дези мешки с яблоками или ягодами либо носил их поварам чукка-букка с разных ранчо Спуска. Тогда Софи ещё была жива и иногда покупала у этого ребёнка. Теперь перед ними подросток с копной волос, окрашенных птичьей ягодой.

Не задумываясь почему, Джек переходит на церемонную речь Манни.

— Как твоё имя, ты, что родом из Дези-на-Чистом-море?

Мэри шепчет:

— Кажется, Клэнтон.

Но не родственник певца, — думает Джек.

— Я Клэнтон Алва, но больше не из Дези. Теперь я из клун-дела.

— Ты говоришь о том, что мы зовём Глоткой или Разломом?

— Так можете называть его вы, сэй. Я пришёл предложить вам договор.

— Говори.

— Поверните назад. Клун-дела продолжит расти на северо-запад, но только на северо-запад. В то, что вы называете Выжженными землями, которые, как вам известно, никому не нужны. Таково обещание клун-дела. Поверните назад и, если желаете, отстройте Дези-на-Чистом-море. Живите свои жизни. Если продолжите путь, вас затянет в клун-дела, и вы будете умирать снова и снова. Каждая мука повторится, потому что, как говорите вы, Ка — колесо.

— Он лжёт, — шепчет Мэри Джеку. Ладони сложены чашечкой, и Джек видит татуированные глаза, глядящие вверх на неё. На них обоих. — Глотка будет расти, пока не расколет мир. Миры.

— Знаю, — так же тихо отвечает Джек.

Клэнтон, молодой человек, больше не из Дези, говорит:

— Зачем вы шепчетесь в палавере, ты, что с американской стороны?

И нараспев произносит:

— Кто шепчет — тот врёт, а ложь — это грех; придёшь на поляну — не пустят, как всех.

С крыши «Франчески» Рай спрашивает:

— Пристрелить его, босс? С удовольствием заткну ему рот.

— Нет, — отвечает Джек и обращается к Клэнтону: — Что стало с твоим отцом, который продавал моей жене клубнику, яблоки и орехи?

— Мёртв.

Ни скорби, ни радости в голосе Клэнтона нет.

— А мать?

— Мертва.

— Ты их убил? — кричит Мэри. — Убил, трусливый баббин?

— Да. Быстро. Они не страдали.

— Как старую собаку усыпить, да? — говорит Рай. — Это у тебя милосердие такое? Господи помилуй, ну и дрянь же ты.

На это Клэнтон — теперь из клун-дела — ничего не отвечает, а просто переходит к следующему пункту заготовленной речи.

— Тех, кого вы зовёте Медленными Мутантами, мы называем Искалеченными. Так ведь?

Никто из ка-тета Джека не отвечает, но Клэнтон кивает, будто ответ получил.

— В таком названии нет ни любви, ни милосердия, верно? Только жестокость и предубеждение, унаследованные вместе с расхожими представлениями. Искалеченные могут быть изгоями, но они всё равно люди, кеннит? В глубине лесов у них есть хижины и лачуги. Те немногие, кто способен спариваться, заводят семьи. Большинство баббинсов живут недолго, и по мерке целых людей, возможно, выглядят ужасно, однако некоторые живут, и когда они умирают, родители скорбят. У Искалеченных есть даже религия. Они верят в поляну в конце пути и в то, что, добравшись туда, станут столь же прекрасны, как любой другой человек.

— Очень красноречиво, — говорит Джек, — но тебе до них не больше дела, чем до тысяч людей, которых вы вырезали.

Клэнтон и это пропускает мимо. У него есть текст, и он следует ему.

— До-и кен, кто такие шейкеры, ты, что был супругом Теневой Королевы? Думаю, до-и кен.

Этот вопрос отвечает на то, о чём Джек давно размышлял. Клэнтон — часть коллективного разума, часть клун-дела, а этот разум касается всех миров. Джеку представляется кальмароподобное существо из рассказа Лавкрафта, и он отшатывается от образа.

— Знаю.

— Искалеченные подобны Шейкерам, Джек с американской стороны. Они вымирают, но пока у них есть свои маленькие жизни. Они поклоняются Гану. Даже создают искусство. Убогие вещи по вашим меркам, полагаю, но им этого вполне достаточно.

Если нас уколоть, разве у нас не идёт кровь? — думает Джек. Правда в одном мире; правда во всех.

— К делу, — говорит Мэри.

— Их осталось всего около тысячи, и мы из клун-дела почти всех оставили в покое. Но вы их в покое не оставите. Если продолжите путь, вы убьёте достаточно, чтобы у оставшихся исчезло желание цепляться даже за ту малую жизнь, что им ещё дана. Поверните назад, прошу вас.

— Неправда, что вы оставили почти всех в покое, — говорит Джек. — Некоторые покрасили волосы, как ты. Они приходили за нами.

— С остальными у нас нет вражды.

— Почему ты говоришь мы? — спрашивает Джек. — Никакого мы нет. Ты говоришь за клун-дела. Ты говоришь за Глотку. И ты лжёшь.

Он смотрит на Райалла за пятидесятикалиберным пулемётом. Джек мог бы сам разделаться с Клэнтоном, но они ведь проходят это вместе, верно?

— Сейчас.

— Avec plaisir.

Пятидесятикалиберный пулемёт грохочет. Снова начинается дождь. Гильзы взлетают в струи воды. Клэнтона из клун-дела отбрасывает назад, руки разлетаются в стороны, шор-ботинки слетают с ног. Белый флаг падает на растрескавшееся дорожное покрытие, но прежде чем коснуться земли, вздувается под невидимым ветром притяжения Глотки — так же, как простыни в запертом психиатрическом отделении во сне Джека, — и члены тета видят на белой ткани алые пятна — цвет куда глубже и чище краски птичьей ягоды.

Ричард бросается вперёд. Мэри уже хочет окликнуть его, но закрывает рот. Все смотрят — Джек и Мэри с дороги, Рай из-за дымящегося пулемёта, — как Ричард сперва обнюхивает труп, затем задирает заднюю лапу и мочится на него.

— Знаешь, этот мелкий начинает мне нравиться, — замечает Рай. — Быстро понимает, что к чему.

Ричард бежит обратно. Мэри опускается на одно колено и гладит его. Потом смотрит на Джека.

— О чём говорил этот Клэнтон?

Джек не отвечает. Он вспоминает старика, который подобрал его на грузовике International Harvester с бортовой платформой. Они вместе завтракали в придорожной забегаловке и говорили о Чарльзе Старквезере и Рое Киннестоне.

— Джек?

— Скоро узнаем, — отвечает он.

Через час узнают.

Теперь они уже близко к Глотке. Джек понимает это по железной руде в скальных обнажениях и по тому, как просела земля, будто сам Ган обрушил на неё кулак и вмял почву в глубину. Только географию перекроил не Ган, а то, что живёт в клун-дела. Местность каменистая и бесплодная; редкие деревья мертвы и искривлены, несколько сухих листьев упрямо держатся на скелетных ветвях и трепещут под невидимым притяжением. По обе стороны дороги стоячая дождевая вода блестит, словно хром. Из-за проседания земли дорога раскололась на плиты. В некоторых обнажениях вспыхивают яркие огоньки. Джек думает, что это алмазы — такие же, от которых Пей когда-то пришёл в восторг. В прошлый раз дорога к Глотке была не настолько плоха, но теперь притяжение сильнее, а им всё ещё предстоит пройти несколько миль на колёсах.

Впереди вспыхивают стоп-сигналы «Франчески». Рай выходит и встаёт посреди разрушенной дороги, прикрывая глаза ладонью от дождя и всматриваясь вперёд. Джек присоединяется и делает то же самое. В дожде чувствуется жгучая, почти кислотная едкость.

— Впереди комитет по встрече, — говорит Рай.

Подходит Мэри. На ней рекламная кепка, найденная на Объекте № 19. Капли стучат по козырьку.

— Это Медленные Мутанты? Те, кого Клэнтон называл Искалеченными?

— Конечно, — отвечает Джек.

Интуиция вернулась, но, чтобы понять смысл слов Клэнтона из клун-дела, она ему не нужна.

По обе стороны дороги, насколько хватает глаз, стоят Медленные Мутанты. На них изорванные шахтёрские комбинезоны, синие джинсы, выцветшие кувшинные шляпы и доходящие до колен накидки, которые называют буккаданами. Промокшая одежда колышется под действием притяжения Глотки; одну соломенную шляпу срывает с головы и уносит в серый день.

— Будто ждут парад Macy’s на День благодарения, — говорит Рай.

Мэри спрашивает:

— Они нападут? Навалятся на нас толпой?

— Ты не понимаешь.

— Чего?

Джек смотрит на жалкие остатки мужчин и женщин, какими они могли бы быть в лучшем и более справедливом мире. Некоторые молоды, но старше среднего возраста почти никого: Искалеченные долго не живут. Кто-то слеп, у кого-то слишком много глаз или конечностей. Джек знает: когда они подъедут ближе, увидят мужчин с ушами вместо ртов и женщин, у которых груди растут на животах.

Интуиция Джека вернулась, и он всем сердцем желает — ради Бога и Гана, — чтобы она оставалась пропавшей.

— Поехали, — говорит он Раю. — Нам нужно доставить груз.

— Думаешь, не полезут?

— Не полезут.

Разбитая дорога, начинающаяся у Чистого моря, носит много имён — Гилеадская дорога, GILEDEE RODE и другие, — но здесь, к югу от Выжженных земель, Джек думает о ней как о дороге к Глотке. Она петлями и серпантинами спускается вниз, затем выпрямляется и ведёт к Искалеченным.

Когда три грузовика приближаются, Джек видит то, чего боялся сильнее всего: несколько детей-мутантов держат за руки матерей или тёток. В расплавленном комке ладони одной девочки зажато нечто похожее на тряпичную куклу Рэггеди Энн — с зелёными нитяными волосами и одним вышитым глазом. Среди них, возможно, есть подростки, но эти не красили волосы и не размалёвывали бледные лица боевой краской из птичьей ягоды. Большинство Искалеченных не заражено Болезнью Рыжих, однако они не защищены от силы, которая приказывает им из растущей трещины в земле.

Все как один они опускаются на дорогу, застилая её телами.

Рай тормозит, выпрыгивает из «Франчески» и бежит к «Колдуну». Дождь течёт по его лицу и пропитывает рубашку.

— Что за чёрт? И что теперь делать?

Мэри выходит из «Лазаро». Ричард — мать его явно не дураков растила — остаётся в тёплой сухой кабине. Перед тремя людьми с американской стороны лежит живой ковёр, который, кажется, тянется на милю и дальше.

Джек вспоминает слова Клэнтона. То, что его послали сказать. У них есть свои маленькие жизни. Своя версия Гана. Они даже создают искусство. Убогие вещи по вашим меркам, полагаю, но им этого вполне достаточно. Клэнтон сказал, что их осталось всего около тысячи. Возможно, он лгал — насчёт договора, предложенного клун-дела, он лгал безусловно, — но Джек думает, что об Искалеченных говорил правду. Вероятно, им приказали прийти сюда. Или их притянула та же сила, что тянет дождь, деревья и оставшихся паломников, отправившихся в это путешествие.

Мэри вцепляется в руку Джека.

— Ты же не думаешь… переехать их?

— А какой у нас выбор? Дорога — единственный путь. Если попытаемся объехать их, увязнем по ступицы.

По обе стороны дороги вода блестит и растекается всё шире — не лужами, а медленно и неотвратимо ползёт в сторону Глотки.

— Господи, или Джейсон, или кто там ещё, — говорит Рай. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, но… если этот болван Клэнтон не врал, получится массовое вымирание. Практически всех уничтожим.

— Это будет не наша вина… — начинает Мэри и качает головой.

Джек указывает на Искалеченных, покрывающих дорогу.

— Либо они, либо все остальные. Выбор простой.

Они смотрят на него: алкоголичка-ясновидящая и громила среднего звена. Джек понимает: ждут от него какого-нибудь отпущения грехов за то ужасное, что им предстоит сделать. Он никогда прежде не отдавал им приказа. Теперь отдаст. Должен.

— Как ваш динх, приказываю ехать вперёд.

— Яр, — говорит Рай. — Да поможет нам Бог.

Он возвращается к «Франческе».

Джек смотрит на Мэри. Та стоит под дождём, опустив голову. Потом поднимает лицо, прижимает мокрый кулак ко лбу и преклоняет колено.

— Я и подумать не могла… Яр.

Она возвращается к грузовику и захлопывает дверь.

Рай заводит машину и начинает двигаться вперёд с ровной скоростью десять-двенадцать миль в час. Дворники отбивают дождь, который уже слабеет до мороси. «Колдун» идёт следом, «Лазаро» замыкает колонну. Пока они спускаются по изгибам к просевшей равнине, Джек видит, как приближаются зелёные нитяные волосы куклы девочки-мутанта. В сером дне они словно маяк. Джек желает, чтобы этого не было. Говорит себе: то, что они делают, — голая необходимость, а необходимость исключает проклятие. Так говорит разум.

Сердце сомневается.

Позже Джек прикинет, что Искалеченные покрывали дорогу телами чуть больше двух миль. На скорости двенадцать миль в час этот участок занимает двадцать или двадцать пять минут. Кажется — гораздо дольше. Кажется — вечность.

Вечером — оказывается, им всё-таки предстоит ещё одна ночь в дороге — Джек будет спрашивать себя, стало бы лучше или хуже, если бы мутанты кричали или плакали. Они молчат. Жертвы, избранные клун-дела, встречают смерть в страшной тишине. «Колдуна» подбрасывает и раскачивает из стороны в сторону. Впереди из-под задних колёс «Франчески» взлетают брызги крови. Некоторые долетают до лобового стекла Джека, и дворники только размазывают их. Приближаясь к зелёной пряже, обозначающей девочку с куклой, он чуть сдвигает рулевой рычаг вправо. Когда зелень исчезает под смятым передком «Колдуна», Джек говорит себе: Я её не задел. Проехал прямо над ней, — хотя знает, что, скорее всего, задел. А если даже нет, то, вероятно, задела Мэри.

Кажется, это не кончится никогда, но наконец остаются лишь отдельные тела, которые можно объехать. Потом не остаётся и их.

Примерно через милю свободной дороги Рай останавливается и выходит. Сгибается пополам — его выворачивает, но желудок пуст. Джек обнимает большого мужчину за плечи. Когда Рай выпрямляется, глаза у него красные и затравленные.

— Я творил плохое, но такого — никогда. Никогда в жизни, Джек.

— Знаю.

— Что он сказал? Что в Глотке мы будем умирать снова и снова? Мы это заслужили.

Рай крестится.

— Приказ отдал я, — говорит Джек.

К ним подходит Мэри. Передок «Лазаро» капает кровью, перед рубашки Мэри — рвотой.

— А мы, да поможет нам Ган, подчинились, — говорит она.

Она смотрит на просевший ландшафт; на грузовики, заляпанные кровью, ошмётками плоти и кусками одежды. Тучи по-прежнему тяжёлые и плывут в сторону Глотки, но дождь, который мог бы смыть с них кровь, прекратился.

— Мы в аду, знаете?

Она произносит это буднично, затем идёт к своему грузовику. Оборачивается на мужчин.

— В аду.

И забирается в кабину.

11.

Во второй половине дня Джек замечает грунтовую колею, уходящую влево. Он помнит знак: «ТОЛЬКО ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ТРАНСПОРТА». Это служебная дорога к расселине. За низким хребтом, похожим на плечо погребённого великана, сияет яркий адский свет Глотки. Джек ждёт пяти нот из «Близких контактов» — одновременно приветственных и зловещих, — но они не звучат.

Притяжение Глотки внезапно исчезает. Камни и песок, летавшие вокруг колонны, падают обратно на землю. Джек настолько привык к притяжению, что, выбравшись из кабины «Колдуна», делает один-два неверных шага назад. Мэри остановилась чуть позади двух головных машин. Выходит с Ричардом на руках.

Рай подходит к Джеку.

— Что за чертовщина? Притяжение исчезло.

Джек кивает.

— Оно знает, что мы идём. Кажется… вот. Чувствуешь?

Рай уже хочет покачать головой, но вдруг фыркает от смеха.

— Теперь начинает толкать. Отталкивает нас, да?

— Да.

Джек кричит Мэри:

— Ты что делаешь? Мы почти пришли!

Она не обращает внимания и опускает Ричарда на разбитый асфальт.

— Что с ней? — спрашивает Рай.

Джеку отвечать не приходится. Мэри сама кричит:

— Иди! Убирайся отсюда!

Ричард съёживается от крика, но не двигается. На спине ещё остались хлопья засохшей крови там, куда его посекло осколками после взрыва бензовоза.

— Убирайся! Ты мне больше не нужен, паршивый хорёк!

Рай делает шаг вперёд. Джек хватает его за руку и удерживает. Это между Мэри и билли-бамблером. Они дан-тет.

Ричард смотрит на неё. Его глаза — самые яркие вещи в сгущающемся дне. Янтарные драгоценности.

Мэри хватает камень и бросает. Он попадает Ричарду в спину, и из шерсти снова выступает кровь. Ричард дёргается и тихо скулит, но остаётся на месте. Глаз с Мэри не сводит. Только опущенный зад выдаёт печаль и растерянность.

Мэри наклоняется и подбирает кусок дорожного покрытия. Этот больше — таким можно раскроить череп. Рай снова рвётся вперёд, и Джек опять его удерживает.

— Сколько раз тебе повторять?! — кричит Мэри.

Она замахивается. Ричард вздрагивает, зажмуривается в ожидании удара, но всё равно не двигается.

— ТЫ МНЕ НЕ НУЖЕН! ИДИ! УБИРАЙСЯ!

Ричард поворачивается и начинает — очень, очень медленно — брести прочь, опустив голову и зад. Проходит десять футов, затем садится к ним спиной, всё так же понурившись. Потом оборачивается и смотрит на Мэри.

Это ломает её сопротивление. Мэри роняет кусок асфальта, падает на колени и распахивает руки.

Ричард превращается в серо-чёрную полосатую ракету: несётся низко над землёй, прижав уши к черепу. Прыгает в объятия Мэри с такой силой, что опрокидывает её на спину. Она прижимает его к себе.

— Ты что, хочешь умереть вместе с нами, глупая ты тварюшка? Такое у тебя глупое бамблерское Ка?

Закрученным хвостом Ричард помахать не может, зато задней частью тела — вполне, и сейчас принимается ею вилять.

— Эйр! Эйр!

Ближе к её имени ему не подобраться, — думает Джек.

Мэри утыкается лицом в его слипшуюся от крови шерсть.

— Ты дурак, и я такая же.

Она поднимается, прижав Ричарда к груди. Отталкивание Глотки — клун-дела — теперь сильнее, и к «Лазаро» Мэри идёт, будто против ураганного ветра.

— Ну надо же, прямо слезу вышибает, — говорит Рай. — Так меня не пробирало с тех пор, как я смотрел по телику «Лесси возвращается домой»…

Он умолкает и смотрит вниз. Из плеча торчит болт из ба. Второй с лязгом ударяет в металлический борт «Франчески». Раздаётся один приглушённый хлопок.

Осечка, — думает Джек. Старое оружие.

— Что за…

Рай не успевает договорить: третий болт вонзается ему в горло. Он отшатывается к «Франческе», всё ещё пытаясь вытащить болт из плеча. Четвёртый пролетает перед глазами Джека и застревает в брезентовом тенте «Колдуна». Пятый попадает Мэри в бедро. Она вскрикивает и, прихрамывая, устремляется к открытой двери «Лазаро», всё ещё прижимая Ричарда к груди. По правой штанине её широких брюк всадника течёт кровь.

Джек разворачивается на каблуках шор-ботинок, выхватывая Glock так естественно, словно дышит, и видит троих рыжих, выстроившихся в ряд у пересечения служебной дороги и дороги к Глотке. У одного нет кисти: пистолет, из которого он стрелял, взорвался. На бьющий кровью обрубок он смотрит скорее с недоумением, чем с болью. Двое других торопливо перезаряжают ба.

Джек стреляет быстро, один раз за другим. Все трое падают — идеальные попадания в голову.

Они спустились по служебной дороге, пока Мэри пыталась прогнать Ричарда и спасти ему жизнь.

Один из немногих оставшихся членов их ка-тета погиб после множества преодолённых препятствий и пережитых опасностей из-за поступка, совершённого из любви. Ирония не ускользает от Джека.

Он проверяет Рая. Последних слов нет. Предсмертного признания нет. Он уже мёртв.

Джек на мгновение смотрит на болт, застрявший в брезентовом тенте его грузовика, затем бежит с пистолетом в руке выяснять, можно ли ещё спасти последнего человеческого члена его ка-тета.

Назад: ГЛАВА 33

Дальше: ГЛАВА 35